Харон, последний таксист

Да, это я. Тот самый. Хотя «самый»  громко сказано. Тот из мифов. Только мифы, как старые газеты, имеют свойство устаревать. Никто не спрашивал, хочу ли я быть вечным мрачным стариком в грязном плаще. Снобы-греки придумали, а ты вот попробуй отмыться от этого образа тысячи лет спустя.

Внешний вид? Забудьте про сгорбленного старика. Вечность — штука относительная. Я выгляжу как… как человек, который слишком много видел. Лет сорок пять, может, пятьдесят. Лицо не запоминающееся, из тех, что растворяются в толпе. Одеваюсь для комфорта: потертые джинсы, темный свитер, толстая куртка, которая не промокает. Всегда промокаешь на этой работе, в прямом и переносном смысле. Главное в образе — глаза. В них, говорят, отражается то, через что мы плывем. Я стараюсь не смотреть в зеркала.

Транспорт. Лодка? Нет, моя старая лодка давно стала музейным экспонатом в каком-то забытом уголке небытия. Стикс тоже обмелел и оброс бюрократией. Теперь я вожу на Ладе-2107 цвета мокрого асфальта. 1986 года выпуска. Вечная, как и я. Неприхотливая. Двигатель тарахтит так, что заглушает предсмертные вздохи и последние вопросы. Иногда это полезно. В багажнике чемодан без ручки: туда я складываю то, что они с собой приносят. А приносят они многое.

Оплата. Обол?*  Смешно. Серебро никому не нужно. Плата всегда была не за переправу, а за… внимание. За признание факта. Раньше это был обол под язык. Теперь плата — это их последнее по-настоящему яркое воспоминание о жизни. Не самое счастливое, не самое горькое, а то, которое чувствуется до сих пор. Запах моря в детстве, когда всё было впереди. Тепло руки любимого человека в самый обычный вторник. Вкус первого снега на языке. Я их забираю. Они остаются у меня, а душа становится легче, готовая к тому, что ждет дальше. У меня таких воспоминаний миллионы. Иногда по ночам (а ночь у нас тут постоянная) я их перебираю. Это моя коллекция. Моя валюта.

Рабочий день. Не было звонка. Никто не звонит в Uber Загробного мира. Просто появляется Он или Она. На пустынной дороге, на обочине шоссе, в тихом дворе — всегда в месте, где миг между «еще тут» и «уже нет» длится чуть дольше. Машина уже тут, мотор работает на холостых.

В тот раз Он сел на пассажирское сиденье, автоматически пристегнулся ремнем. Молодой еще, в рубашке, помятой как его планы.
— Куда едем? — спросил Он, глядя в окно на уплывающий мир.
— Туда, — я тронул с места.
— Такси до «туда» не бывает.
— У моего бывает.

Он молчал почти всю дорогу. Я не подгоняю. Это их время — последний взгляд на берег живых. Пейзаж за окном менялся: городские огни гасли, сменялись полями, потом туманом, потом какой-то глубокой, бархатной чернотой, в которой мерцали лишь светящиеся пунктиры разметки, которой нет ни на одной карте.

— Я не готов, — вдруг сказал Он, уже на подъезде.
— Никто не готов. Готовятся к отпуску, к экзамену. Сюда готовиться бесполезно.
— Это больно?
— Переправа? Нет. Переправа — это тихо. Больно было там, позади. Там, где остались ошибки и невысказанные слова. Вот это — да, это болит.

Мы подъехали. Перед нами расстилалась огромная, безбрежная тишина. Отсутствие звука, имеющее плотность и глубину.

— Чем плачу? — Он все понял.
— Последним, что по-настоящему помнишь.

Он закрыл глаза. И отдал мне… смех. Детский, безудержный, от смеха до слез, когда он с отцом качался на качелях, а тот подбрасывал его так высоко, что казалось  вот-вот зацепит ногами облако. Теплый ветер, запах металла от цепи и абсолютная, вселенская безопасность.

В салоне запахло летом и пылью с детской площадки. Он выдохнул и стал легче, почти прозрачным.

— Спасибо, — сказал Он, уже выходя в ту самую тишину. — За то, что дождались. И что не молчали всю дорогу.
— Всегда рад помочь. Счастливого пути.

Я посмотрел, как Он растворяется в новом ландшафте и поехал обратно. В бардачке тихо позванивал новый обол — кристаллизовавшийся смех мальчишки на качелях. Моя коллекция пополнилась. Работа есть работа.

Я — не проводник в ад или рай. Я — последняя инстанция земного. Тот, кто помогает сделать последний шаг, оттолкнувшись от берега живых. Я забираю якоря их памяти, чтобы они могли плыть дальше.

И да, я всё так же никого не отвожу обратно. Но иногда, в салоне моей машины, пахнет то детством, то морем, то чьим-то первым поцелуем. И в эти секунды эта вечная дорога кажется не такой уж одинокой.
--

*Обол  — монета, которую клали покойнику под язык для Харона