Половинка

Глава I

  Что же такое смерть? Веками мы бьемся головой о стену этого вопроса, словно слепые котята о борт картонной коробки. Принято считать, что это занавес. Финал пьесы, после которого гаснет рампа, и актеры, смыв грим, уходят в сырую осеннюю ночь, где их больше нет. Конец, как завершение всего: мысли, дыхания, любви и ненависти. Черная точка в конце белого листа.

  Но есть и другая гипотеза, более пугающая своей обнадеживающей природой. Что, если смерть — это не заход солнца, а его восход? Не выключение света, а резкое, ослепляющее включение прожектора в темной комнате, где мы провели всю жизнь, ощупывая углы? Явление такого порядка, как рождение сверхновой, только происходящее внутри одного конкретного сознания. Переход из агрегатного состояния гусеницы в состояние, которое гусеница не может ни представить, ни описать, не сойдя с ума.

  Я долго был адептом первой теории — теории Великой Темноты. Пока жизнь, с присущим ей черным юмором, не начала методично, словно скальпелем, вскрывать мои убеждения.

Глава II

  Первая трещина в монолите моего страха появилась, когда мне было двадцать два. Возраст, когда ты бессмертен по определению, а смерть — это досадная неприятность, случающаяся исключительно с другими, преимущественно старыми и скучными людьми.

  Тогда умер отец.

  Я помню похороны урывками, словно сквозь запотевшее стекло. Запах дешевого ладана, шарканье ног, приглушенные всхлипы родственников, которые казались мне частью обязательного ритуала, а не искренним горем. Я стоял у гроба, молодой, растерянный, напуганный не столько фактом утраты, сколько необходимостью соответствовать моменту. Я ждал увидеть маску ужаса. Я ждал увидеть печать той самой Великой Темноты, отпечаток борьбы за последний глоток воздуха.

  Я заставил себя посмотреть ему в лицо. И замер.

  На лице отца застыла не мука, не страх и даже не безразличие. Это была улыбка. Но не та, которой улыбаются шутке, и не та, которой приветствуют друга. Это была улыбка человека, который наконец-то все понял. Улыбка глубочайшего, всеобъемлющего умиротворения. Словно ему только что сообщили секрет фокуса, который мучил его всю жизнь, и разгадка оказалась до смешного простой и прекрасной.

  «А ведь там не всё так плохо, — пронеслось у меня в голове, и эта мысль ударила меня сильнее, чем вид гроба. — Если папе так хорошо, чего же мы тогда плачем?»

  Это было первое зерно сомнения. Смерть перестала быть для меня монстром под кроватью. Она стала тайной за запертой дверью, из-под которой пробивался странный, теплый свет.

Глава III

  Прошли годы. Жизнь закрутила, замотала в бытовухе, и то откровение у гроба покрылось пылью. А потом пришел Ковид.

  Он явился не как болезнь, а как некий инквизитор, проверяющий на прочность саму суть человеческого существа. Я оказался в реанимации, в отделении интенсивной терапии. Три медсестры, чьи имена я так и не узнал, боролись за мою жизнь с упорством, достойным античных героев. Спасибо им за это, но тогда, в тот момент, я их ненавидел.

  Это был мой первый личный опыт умирания. Не наблюдения, а участия.

  Представьте себе колодец. Но не тот, из которого черпают воду, а колодец без дна, вырытый в самой ткани мироздания. Я падал туда. И, вопреки всем ожиданиям, вопреки инстинкту самосохранения, там не было страха. Не было паники, не было крика. Было лишь небо, стремительно удаляющееся вверх, превращающееся в точку, и... небольшое удивление.

«Надо же, как интересно», — думал я, кувыркаясь в этой бархатной пустоте.

  Там было тихо. Там было спокойно. Это было состояние абсолютного комфорта, словно с тебя сняли тесную обувь, в которой ты ходил сорок лет. Я хотел падать дальше. Я жаждал дна, или, вернее, бесконечности этого падения.

  Но вдруг — рывок. Грубый, резкий, болезненный. Какая-то сила вцепилась в меня и потащила обратно, вверх, к свету, к боли, к трубкам и писку приборов. Я сопротивлялся. Я мысленно кричал: «Оставьте меня! Там лучше!».

  Я открыл глаза и увидел склонившееся надо мной лицо в защитном щитке. Медсестра трясла меня за руку и что-то кричала.
— Не сметь! Не теряй сознание! Дыши!

  Я ненавидел ее в ту секунду. Мне хотелось терять сознание. Мне хотелось вернуться в тот уютный колодец. Но меня выдернули, как морковку из грядки, и швырнули обратно в тело, которое болело, задыхалось и страдало.

  Я выжил. Каким-то образом, вопреки логике того падения, я остался здесь. Реабилитация была долгой и нудной, тягучей, как остывшая смола. Около года я учился заново чувствовать вкус еды и радость движения, пока не пришел в себя окончательно.

  Я думал, что усвоил урок. Но Смерть, видимо, решила, что я был невнимательным учеником.

Глава IV

  Прошло пять лет. Я жил, работал, строил планы, забыв о колодце. И тут Смерть улыбнулась мне снова. На этот раз — широко, во весь рот.

  Инсульт. Геморрагический. Мощный. Неожиданный, как удар лома из-за угла в солнечный день.

  Это когда без подготовки — раз! И всё! Никаких прелюдий, никаких «звоночков». Вот здесь уже всё было по-взрослому. Если в ковиде я был туристом, то теперь я стал эмигрантом. Я ощутил полное присутствие Смерти.   Я чуял её дыхание — сухое, прохладное, пахнущее озоном и землей — на протяжении около трех лет после, да и сейчас ощущаю.

  Но что характерно — и это самое поразительное — опять не было страха. Было удивление, смешанное с детским восторгом. Тот же антураж, что и при ковиде, с небольшим, но важным «но».

У меня ничего не болело. Вообще.

  Я был здоров, как никогда в жизни. Тело, которое минуту назад было моим хозяином, вдруг исчезло, растворилось. И мне было очень хорошо! Только немного необычно.

  Впечатление было такое, как будто ты стоишь на берегу абсолютно спокойного озера и медленно погружаешь лицо в гладкую, зеркальную поверхность воды. Ты не задыхаешься, нет. Ты переходишь в другую среду. И ты понимаешь, что Смерть — это не где-то там, за горизонтом, в старости или в больнице. Она здесь. Прямо перед твоим носом. На расстоянии вытянутой руки.

  Это открытие потрясло меня. Ощущение близости было таким интимным, таким естественным. Это было намного ближе, чем я думал. Словно смерть всегда была моей второй кожей, просто я её не замечал. И снова — никакого ужаса. Только блаженство.

Глава V

  А потом декорации сменились.

  Вода исчезла. Я оказался в пространстве, лишенном стен и потолка, освещенном ровным, серым светом, исходящим отовсюду. Я стоял — или висел, или существовал — возле ножки огромного стула.

  Это был не просто стул. Это было циклопическое сооружение из темного, древнего дерева, уходящее вверх. Стульев было четыре. Они были высотой с трехэтажный дом. Между ними возвышался такой же титанический дубовый стол, покрытый резьбой, смысл которой ускользал от взгляда.

  На стульях сидело четверо. Фигуры, закутанные в черные балахоны. Капюшоны скрывали их лица, оставляя лишь глубокую, непроницаемую тьму там, где должны были быть глаза. Высотой они были под стать своим тронам — исполины, чьи плечи подпирали невидимый небосвод.

  Они разговаривали. Тихо, но их голоса рокотали, как отдаленный гром. Язык был мне непонятен — гортанный, ритмичный, состоящий из звуков, невозможных для человеческого горла. Но, к моему ужасу и восторгу, я понимал смысл. Не слова, а суть.

  Они говорили обо мне.

  Это был не суд в привычном понимании. Это было совещание. Деловое, спокойное, лишенное эмоций.
— Жить ему или умереть? — висело в воздухе, переводимое моим сознанием.
— Ресурс исчерпан, — казалось, говорил один.

— Потенциал не раскрыт, — возражал другой.
— Случайность, — рокотал третий.

  Я почувствовал себя муравьем, чью судьбу решает совет богов, занесших ногу над муравейником. Меня охватило отчаяние. Не от страха смерти, а от того, что меня не замечают. Я здесь! Я живой! Я личность!

Я начал кричать.
— Эй! Вот он я! Это обо мне речь! Посмотрите вниз! Я хочу жить! Или не хочу... но спросите меня!

  Я махал руками, прыгал, срывал голос. Но меня никто не слышал и не слушал. Я был для них не собеседником, а объектом. Темой дискуссии. Статистической погрешностью в их уравнении.

  Они продолжали свой тихий, страшный разговор на непонятном языке, и каждое их слово падало вниз тяжелым камнем. А потом один из них, тот, что сидел крайним справа, медленно поднял руку в черной рукавице и, не глядя на меня, опустил палец вниз. Или указал куда-то в сторону. Я не успел понять.

  Мир схлопнулся.

Глава VI

  Я открыл глаза.

  Я лежал на полу в своей квартире. Было тихо. Часы на стене тикали с раздражающей монотонностью. Я был дома. Зачем-то живой.

  Я попытался встать и понял, что мир изменился. Моя левая половина тела не отвечала. Она была чужой, тяжелой, налитой свинцом. Рука лежала плетью, нога не повиновалась. Я был наполовину парализован.

  Я лежал в пустой квартире, глядя в потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей. Так начиналась новая жизнь. Жизнь калеки? Жизнь выжившего? Жизнь свидетеля?

  Эпилог. Половина

  Я лежал и думал о тех четверых в балахонах. Почему они вернули меня? Зачем мне это половинчатое существование?

  Я попытался улыбнуться, радуясь тому, что дышу. И тут меня пронзила догадка, от которой по спине пробежал холод, не имеющий отношения к температуре в комнате.

  Я подполз к зеркалу шкафа-купе, волоча за собой мертвое тело левой половины. Я взглянул на свое отражение.

  Правая часть моего лица — живая, подвижная — была искажена гримасой ужаса, боли и недоумения. Глаз метался, угол рта дрожал. Это был я. Я, который выжил. Я, который вернулся в пустую квартиру.

  Но левая сторона...

  Парализованная половина лица была абсолютно гладкой. Морщины разгладились. Глаз смотрел прямо и неподвижно. И угол рта... левый, мертвый угол рта был слегка приподнят.

  На левой, «мертвой» половине моего лица застыла та самая улыбка. Улыбка моего отца в гробу. Умиротворенная. Знающая.

  И тогда я понял смысл их разговора на непонятном языке. Они не спорили, жить мне или умереть. Они делили имущество.

  Они разделили меня.

  Та часть меня, что умерла там, у ножки стула — левая половина — осталась с ними. Она сейчас там, в том мире, где не больно, где гладкая вода и покой. Она знает секрет. Она счастлива.
  А эта часть, правая, была изгнана обратно в наказание или в назидание. Я — живой мертвец, сшитый из двух миров.

  Я лежу на полу и смотрю в зеркало. Моя живая половина плачет, а мертвая — улыбается мне из зазеркалья, подмигивая неподвижным глазом. Теперь я знаю, что такое смерть. Это когда ты наконец-то становишься целым, но пока... пока мне придется тащить эту счастливую половину на себе, как тяжелый, драгоценный груз, завидуя самому себе — тому, левому, который уже всё понял.