Боль 2011 год

Манюня выросла с бабушкой и дедушкой. Дедушка умер, когда девочке было тринадцать. Бабушка умерла, когда Марусе был почти тридцать один. В жизни Марии было два периода, на которые она оглядывалась и вздрагивала. Пожара среди них не было. Пожар они проживали с Сашей вдвоём. Делили боль и страх, которые ледяной липкой и вязкой субстанцией окутывали их первые два месяца. Кто-то брал на себя больше, кто-то меньше — так, опираясь только друг на друга, поскольку внутренняя опора тогда была утеряна, они прожили вместе эти тяжёлые дни.
Но те первые два периода Маша проходила сама.
Первый — бабушкин уход. Бабушка уснула вечером, а ночью ушла. Маруся садилась у кровати, пока бабушка была жива, брала тёплую родную ладонь и клала себе на голову. Или гладила сама себя рукой бабушки. Разговаривала. Обо всём. Потом целовала красивые длинные пальцы и клала на место, как ей казалось комфортным. Она знала, что больше бабушка не откроет глаза и не придёт в себя. Так она дарила себе последнюю ласку и нежность от самого родного человека много раз за тот день.
Маруся не плакала. Рядом были дядя Витя и мама. Дети у бабушки родились от разных мужей. И всё бы ничего, но не сумела Анастасия Григорьевна научить их любить друг друга больше жизни, знать, что они — одна кровь, и что вместе они — великая сила.
Поздним вечером бабушка вдруг начала глубоко и часто дышать. Дети сели рядом и взяли её за руки — Мария попросила их об этом. Бабушка глубоко вздохнула и затихла. Всё. Маша почувствовала, как внутри открывается чёрная воронка и, увеличиваясь в размерах, поглощает способность чувствовать. Чёрная дыра в оболочке человека — так ощущала себя женщина.
Тогда Маша ещё не вспомнила всё, что знала, и было ей тяжело, как обычному человеку. Вдруг бабушка снова вздохнула. Надежда промелькнула так вскользь, будто оступилась и не туда заглянула. Ведь понимаешь, что так не бывает, но мозг, защищаясь от боли, немножко надеется. Ещё один вздох. Теперь точно: всё.
Пришёл Лёшка, участковый, спрашивал, писал, смотрел сочувственно. Марии необходимо было с кем-то поделиться. Показать свою страшную дыру и, хотя бы, услышать обыкновенные ничего не значащие звуки. Может, слова, которые просто вылетят изо рта и на секунды уменьшат размеры её ужаса.
Доверительных отношений у неё ни с бабушкой, ни с мамой никогда не было. Многие говорят, что так было у всех, это нормально, и не стоит заострять на этом внимание. Но у тех, кто так говорит, вся жизнь — показатель того, как жить не надо. Маша никогда не спорит с ними. Это люди с поломанными настройками из детства. Сейчас, имея детей, из которых двое — совсем взрослые, Мария понимала, что это совсем не нормально. Это огромный отрезок её жизни, в котором закладывалось её будущее. Меж мамой и ребёнком должны быть очень, очень доверительные отношения. Беспредельное тепло и нежность. Вселенская забота и любовь. Лишённая этого в детстве, Маруся не обозлилась, не ожесточилась, а сама стала источником любви и нежности. Став мамой, она старалась ничего не упускать и любить своих детей, насколько возможно сильно, но без вреда для них. Она научилась взращивать любовь в каждом миллиметре семьи, в дыхании каждого. Маша любила сама и опыляла любовью всё вокруг.
Бабушку Манюня любила очень сильно. Бабушка была мудрая, добрая и строгая одновременно. Следила за новостями, лунным календарём, любила читать и записывать цитаты. Вкусно готовила, но след войны не давал беспредельно баловать родных. Не сидела в тылу, пробиралась фельдъегерем под пулями — чего только не пережила эта отважная, но при этом очень ранимая и беззащитная женщина за пять лет войны.
Чистота у неё была везде: в каждой комнате, на каждом сантиметре огорода, двора, летней кухни, в сарае, погребе, за двором — везде порядок. Анастасию Григорьевну знали и уважали в обществе. Должность главного бухгалтера централизованной бухгалтерии района накладывала и ответственность, и известность.
Слёзы лились у Маши, но без воплей. Своё горе одиночества она запихнула в чёрную дыру внутри себя, а та благодарно проглотила, хищно облизнувшись.
Ночь без сна. Вторая. Третьи сутки. Похороны. Гроб в землю, сверху землю — опа, как и не было никого. А ведь только позавчера бабушка ела борщ, что сварила внучка, и шутила, что наелась, как перед смертью. У Маруси теперь была чёткая граница её чёрной дыры. Чёрный платок женщина свернула шарфиком и повязала вокруг головы. Жара стояла невыносимая. «Лада», её любимый серебристый универсал, сломался, и как ехать домой, Маша не знала. На холостых машина глохла, кипела и что-то ещё невообразимое творилось с автоматикой. Казалось, что она сломалась вся и сразу. А сегодня вечером надо было ложиться в больницу на плановую операцию с Антоном. Не ехать нельзя. Привычное состояние — постоянное преодоление на стадии выживания.
На поминки Мария не осталась. Если поест — уснёт, и неизвестно, насколько. Мама насобирала продуктов, поцеловала, обняла и перекрестила в дорогу.
Дома ждал Саша, который отпросился из больницы, чтобы побыть с детьми. Ему сделали операцию на ноге: хронический остеомиелит — это когда сверху ударился, а внутри тихо и безболезненно сгнивает кость. Врачи резали, чистили и матерились, отпуская домой. Мама звонила знакомому на скорой — приезжали, делали перевязку, пока Маша была далеко.
Не проехав и двадцати километров, Маруся поняла, что ехать очень тяжело, и вообще непонятно, как. За рулём она постоянно засыпала. Курила не переставая, чтобы не уснуть. Пыталась остановиться и поспать, но в закрытых глазах крутилось кино: гроб в землю, сверху земля — и эта карусель неслась перед глазами нескончаемо.
Сейчас Мария Александровна обязательно бы поела и поспала пару-тройку часов перед поездкой, но тогда она жила на разрыв жил, сама себе создавая невыносимые условия, в которых, находясь в состоянии жертвы, она преодолевала и побеждала.
Примерно через семьдесят километров от Ольховатки на обочине голосовали мужчина и женщина. Маша решила подобрать их. Она всегда останавливалась, но сейчас — не без умысла. Женщина остановилась уже раз пять, поливала себя водой, приседала, бегала вокруг машины, но ничего не помогало — она постоянно засыпала.
Это были муж и жена. Им нужно было до Воронежа. «Повезло из разряда «так не бывает», — обрадовалась Маруся.
— Только одно условие: не давайте мне спать, прямо тормошите, пожалуйста, — попросила она, щурясь воспалёнными глазами. В них, казалось, кто-то насыпал песка с мелким стеклом. Больно смотреть, больно моргать и больно закрывать веки, но через несколько секунд темноты они успокаивались, и было очень хорошо.
— Не спи, — мужчина тормошил её за плечо. Он сел вперёд. Женщина выглядела немного испуганной, но её муж понял, что хрупкой зарёванной девчонке за рулём нужна помощь, и без них она не справится. Он подавал зажигалку, открывал минералку и будил постоянно отключающуюся за рулём Машу.
Когда доехали до Машмета, она никаких денег с пассажиров не взяла. Она в принципе не брала денег, когда подбирала людей на трассе, но кто знает — эти двое, скорее всего, вообще ей жизнь спасли.
Зашла домой. Дети кинулись обрадованно обнимать. Саша тоже прискакал на одной ноге. Был немного подшофе. Маша села в ванну. Струи воды смешивались со слезами, стекали ручейками и смывали не только пыль, но и усталость. Частично она осознавала, что долго так не протянет. Чёрная дыра внутри удивилась. Неожиданно ей пришлось немного подвинуться, немного сжаться и уменьшиться. Внутрь зашли разноцветные заботы о муже, детях. Позвонить бабушке, что доехала… Но бабушки больше нет. Дыра злорадно оскалилась.
Бабушки больше нет, дома родительского больше нет. Бабушка являлась олицетворением дома, ушла бабушка — исчез дом. Бездушные стены не имели значения для Маруси. Бабушка была душой и дыханием дома. После смерти право дышать им она не передала никому, поступив абсолютно не мудро. Нет бабушки — нет дома: Маша замкнула эту дверь и выкинула ключик навсегда. Теперь у неё не будет страданий, что ни случись с домом. Всё его тепло и все воспоминания остались в сердце без привязки к месту. Так удобно: когда надо, достаёшь нужный файл из памяти и перебираешь.
Маша так думала и о людях, которые ушли на небеса. Этих показательныех уборок на кладбище и украшения могил раз в год перед Пасхой она не понимала. А что люди скажут? Она ездила на кладбище к бабушке и дедушке. Создала целую традицию на Вербное воскресенье — наполнила его своим смыслом. Она знала, что на кладбище лежит мёртвая плоть, и не больше. Там никто никого не ждал. Души людей там не жили, хотя какая-то энергия присутствовала однозначно.
Маша положила душ на голову, сделала воду прохладнее. Когда умер дедушка, она ходила к нему ежедневно после похорон. Но однажды, в прекрасный и яркий солнечный день, открывая кладбищенскую калитку, она вдруг испытала приступ ужаса. Она слышала птиц, проезжающие машины за спиной, слышала, как матерятся работники автобазы рядом — всё так обычно, но совсем рядом присутствовала ледяная пелена невероятного страха. Почти физически она ощутила, как по телу под одеждой ползёт что-то липкое и жуткое. Манюня была не из пугливых. Сделала шаг, но почувствовала, что становится трудно дышать. Попятилась, вышла из калитки — и всё тут же стало хорошо.
Больше девочка не ходила каждый день на кладбище. Дедушка снился ей каждую ночь, каждый раз по-разному, но в конце обязательно — тепло объятий. Ещё тогда она поняла: чтобы общаться с умершими, не обязательно ходить на погост.
Теперь они, наверное, вместе. Бабушка и дедушка. Бабушка, дедушка и Саша. Саша — это был первый муж бабушки и, как теперь понимала Маруся, это была самая главная любовь в её жизни. Перебирая файлы с рассказами, фразы, которые обронили невзначай, но которые имели огромное значение своим смыслом, Маша понимала, как сильно любила бабушка первого мужа, и насколько просто сошлась с дедушкой. Потому что дедушка пришёл просить руки, а её мама сказала, что надо выходить замуж. Но при этом в сердце жила-была только одна сильная и искренняя любовь — к Саше. Саша погиб на операционном столе во время войны. Маруся знала — всё было так, как нужно, и благодаря безвольному и безропотному послушанию по умолчанию перед родителями в те времена, появилась и её мама и, собственно, она.
Но как это — жить всегда в сердце с одним, а хлеб, заботы и радости делить с другим? Может, потому и не проявляла бабушка эмоций и чувств? Страшно: одного любила, он ушёл. А как будет теперь, если буду любить? Страшно.
Маше стало холодно. Она сделала воду горячее, намылила мочалку и начала тереть себя со злостью. На кого злилась — непонятно, скорее всего, от общего своего бессилия перед всей ситуацией. Невыносимо жалко было, что осталась без бабушки. Без того места, где становилось тепло и бестревожно. Плачут ведь не по умершим, плачут по себе, оставшейся здесь без того, кто ушёл. Без тех чувств и эмоций, что давало общение. Без тепла объятий, которые не сможет дать никто, кроме неё. Почему-то рисовалась картинка: бабушка сидит на стуле в зале возле серванта, а Манюня — рядом на полу, положив голову ей на колени.  Бабушка гладит её по голове, как она это делала в последний день её на земле. Ещё вчера. Женщина расплакалась. Чёрная дыра внутри радостно расширилась.
Со временем Маруся научится управлять размерами этой боли внутри себя. Станет наполнять её тёплыми воспоминаниями с любовью —тогда дыра будет сжиматься и больно пульсировать, но жрать изнутри человека ей уже не удастся.