Красный капюшон

      Они всегда были «не такими». Изгоями. Чужаками, которых пронизывающий февральский ветер гнал по извилистым дорогам Франции вместе с прошлогодней листвой и прочим сором.
      Инаковость их проявлялась везде, где бы они ни остановились. В тавернах чужаков окружала стена почтительного молчания. На улицах города народ расступался, стараясь тут же убраться с их пути. Спрятаться за запертыми дверями и наглухо захлопнутыми ставнями. Отгородиться, не смея даже взглянуть им в лицо.
      Не такие. Изгои. Чужаки.
      Вечно в дороге, на только лишь Богу и Церкви ведомом Пути.
      Не пустившие корней, нигде не осевшие.
      Странники.
      Но ветер перемен, холодный и обжигающий, затушил даже их костры. Красные капюшоны – символ принадлежности Святой Инквизиции – вылиняли от бесконечных зимних дождей Бретани, поблекли и выгорели под обжигающим Прованским солнцем.
      Серебряные кинжалы затупились. Фляги со Святой водой всё чаще заполнялись сидром или креплёным вином.
      Катарская и вальденская ересь рассеялись по французской земле, впитались в неё кровью и прахом сожжённых ведьм и колдунов.
      Рассеялись по французской земли и они – последние из рода Охотников, прозванные в народе «Красными капюшонами».
 
      ***

      Молодой Себастьен д’Этамп слыл, пожалуй, самым непутёвым юношей в округе. Младший сын Жана де Бросса, барона де Бретона, герцога д’Этампа – губернатора, он в свои семнадцать лет вёл столь распутный образ жизни, что поговаривали, будто в провинции Финистер не осталось ни одной мало-мальски пригожей крестьянской дочери, которую бы ни попортил Себастьен-Прохвост, как его окрестили дружки-собутыльники.
      Но мораль в те стародавние времена не была ещё столь строгой, а под белыми капорами, которые юные девы надевали по воскресеньям в церковь, таились, порой, такие греховные мысли, что кто бы мог всерьёз упрекнуть юного сына губернатора в распутности? 
      Вот и в самый последний вечер декабря, когда свет из узких окошек трактира окрашивал искрящийся снег в праздничные цвета, Себастьен под дружный хохот молодых отпрысков местных господ и простых крестьянских парней продолжал свой скабрёзный рассказ:
      — А она мне и говорит, значит: «О, молодой Господин, не нужно, не делайте этого, мой отец не снесёт такого позора! Да и я не смогу жить, коли не сохраню свою честь!» Будто я и не знаю, что её отец, старый пропойца Буйе, сам подкладывает эту маленькую шлюшку подо всех, кто может подкинуть ему пару золотых!
      Со всех сторон слышались пьяный смех и крики одобрения.
      Лишь один Ги де Рьё, всегда такой молчаливый, побледнел сильнее обычного, со стуком опустил свою кружку эля на грубый деревянный стол и резко поднялся.
      — Да будет Вам известно, мсье, что Шарль Буйе и в самом деле не смог снести оскорбления, что Вы нанесли его дочери. Он скончался не далее, как вчера, в моём доме. В этот самый час. Что же касается Мари – эта честнейшая девушка, цветок невинности которой Вы так грубо сорвали, уже третий день в сильнейшей горячке, и скоро её душа также отойдёт Господу Богу нашему!
      Но слова дворянина не тронули сердца Себастьена – если сердце у него вообще имелося. Тем более, Ги де Рьё был в Финистере человеком пришлым, лишь недавно приобрётшим у его отца, герцога д’Этампа, кусок земли недалеко от мыса Пуэнт-дю-Ра – по всеобщему мнению, совершенно неприглядный участок, заросший вереском и покрытый поросшими мхом валунами, даром, что небольшой каменный дом, стоявший на той земле с незапамятных времён, едва не весь развалился и, непонятно, как, но служил сейчас кровом для тихой и ладной жены дворянина и его бойкой маленькой дочурки. 
      К Ги де Рьё в округе пока присматривались, стараясь разобраться, что ж за птицу такую в их места занесло. С его семьёй в церкви чинно раскланивались, но к обеду приглашать не спешили.
      И, до сего момента, никто в открытую конфронтацию с Пришлым не вступал.
      Но что трезвому и в голову не придёт, пьяный уже пять раз сотворит.
      Сделав глубокий глоток медового напитка, Себастьен, утёршись ладонью, пьяно усмехнулся и, икнув, изрёк:
      — И поделом вшивоте! А ты, де Рьё, можешь не рассчитывать, что мой отец позволит тебе прибрать к рукам те земли близ Сен-Бриё, на которые ты, говорят, глаз положил.
      Тишина в трактире сделалась такая, что, ей-ей, слышно стало, как в сторону де Рьё и Себастьена направляются взгляды всех присутствующих. Почему-то тем из них, кто был потрезвее, в голову закралась странная мысль: вот сейчас Пришлый встанет и, лёгким движением руки, даже не изменившись в лице, метнёт в глотку зарвавшегося юнца стилет. Мысль дикая и чужеродная – конечно же, никаких стилетов добрым дворянам, хоть и пришлым, а, всё-таки, по всему видать, что порядочным, метать не полагается.
      А потом раздался пьяный смех дружков д’Этампа.
      Под дружные крики прихвостней губернаторского сынка освистанный Ги де Рьё, не сказав более ни слова, кинул медяшку хозяину, подхватил свои плащ и шляпу и скрылся в ночи.
      Дверь за ним затворилась, впуская в тепло трактира обжигающую стужу  непогожей декабрьской ночи.
 
      ***

      Хоть и хорохорилась пьяная компания, хоть и глумился над вздумавшим читать ему мораль дворянином Себастьен, но слова де Рьё, словно запущенный в дом холод зимы, ядовитым облаком висели над ними. Веселье испарилось, уступая место нерадостным мыслям, которые так часто посещают головы беспробудных пьяниц в моменты временного просветления от хмельного угара.
      За окнами голодным волком выла вьюга. Камин трактира перестал согревать, кружки опустели, и даже самых безнадёжных пропойц потянуло домой.
      Себастьен д’Этамп, про себя проклиная испортившего ему настроение де Рьё, поднялся, слегка пошатываясь.
      Накинув на плечи отороченный волчьим мехом плащ, он шагнул к двери и решительно распахнул её.
      — Куда ты собрался ночью? Один? В такую погоду? Смотри, «Овечий король» заберёт тебя! – кричали ему вслед приятели, за которых, после ухода Себастьена, стало б просто некому платить.
      — Не смейте его так называть, если не хотите лишиться своих болтливых языков, – зло отвечал д’Этамп, сильнее запахивая плащ и решительно шагая в темноту.

      ***

      Ги де Рьё молча сидел у кровати Мари – дочери лишь недавно нанятого им в управляющие Шарля Буйе.
      Лекарь, более бессильный, давно уже покинул флигель их дома, который де Рьё отвёл для управляющего и его дочери, отряжённой прислуживать хозяйке. Как покинул флигель и сам Шарль, скончавшийся от разрыва сердца накануне вечером.
      Мари – красавица, чёрные кудри которой хаотично разметались по подушке, а мечтательные голубые глаза прикрыли обрамлённые густыми ресницами веки, металась по постели в жаре и бреду. Жестокое насилие, вызвавшее лихорадку, уже свело в могилу её отца, не вынесшего позора. А теперь грозило забрать и вторую жертву.
      Де Рьё смотрел на девушку, лежащую перед ним, и думал: совсем скоро это нежное создание превратится в прах и тлен. Скоро от былой красоты не останется и следа. Скоро мучения будут закончены.
      Скоро...
      А он останется здесь до конца и вновь исполнит свой святой долг. Да будет так!
      В комнату тихо вошла Анет де Рьё. Его жена, его верная спутница по жизни прошлой, воспоминания о которой они оба так старались стереть из памяти, и которая вновь настигла их в этом тихом уголке Бретани, молча встала рядом, положив свою тёплую руку на его опущенное плечо.
      — Уже скоро, – не оборачиваясь, сказал Ги, вздохнув и накрыв её крепкую руку своей.
      — Ты уверен, что она обратится? – спросила Анет, как всегда, сомневаясь в том, что сама видела недобрую сотню раз.
      Не разжимая пальцев, де Рьё повернул голову, невесело усмехаясь, и взглянул на жену снизу вверх.
      — А ты не уверена? – с этими словами Ги слегка оттянул одеяло, которым была укутана Мари, чтобы Анет смогла получше рассмотреть уродливые рваные раны на ещё недавно прекрасном плече девушки – раны, без сомнения, нанесённые когтями крупного животного.
      — Ты хочешь подождать, пока она обратится, чтобы… самому быть до конца уверенным? – Анет, как всегда, видела его насквозь. «Красный капюшон», отставной Охотник Святой Инквизиции, Ги де Рьё, хоть никому, даже Анет не признавшийся бы в этом, до конца не мог поверить, что прошлое настигло их здесь, в Бретани, на самом краю цивилизованной Европы. После стольких лет тишины и покоя, сейчас, когда они, наконец, смогли позволить себе осесть на одном месте, купить землю и дом, завести ребёнка…
      Шарлот, их малышка, их смеющийся ангел. Божьей милостью, она никогда не узнает о прошлом своих родителей! Не столкнётся с этой дьявольской стороной божьего мира…
      Но что это?
      Мари застонала, обрывая его мысленную мольбу.
      — Он здесь! Он пришёл за мной! – залепетали её пока ещё прекрасные губы, но оба Охотника уже подобрались, внимательно следя за первыми начавшимися изменениями.
      Бог не был милостив к невинной душе. Мари Буйе обращалась в ликантропа, и через несколько минут всё бы для неё закончилось.
      Уши Мари вытянулись и заострились, на манер звериных. Голубые зрачки прошили кровавые ниточки капилляров. Из-под вздёрнутой верхней губки проглянули волчьи клыки…
      — Святой Эрве да хранит нас от происков Дьявольских и паствы «Овечьего короля»! – пробормотал Ги традиционную молитву Охотников, споро перекрестившись и потянув из-за голенища серебряный кинжал.
      Почуяв серебро, Мари часто-часто задышала, широко распахнула свои некогда прекрасные голубые глаза и уставилась куда-то выше плеча склонившегося к ней Ги.
      Нет, не хотелось Охотнику, мучимому усталостью и тревогой, смотреть туда. Но столько радости, столько торжества было в сияющих адским пламенем глазах Мари, что не мог он противиться, не мог сдержать… любопытства.
      За спиной в ужасе вскрикнула повидавшая всякого Анет.
      Настежь распахнулась входная дверь флигеля, впуская порыв ледяного ветра.
Ги де Рьё, «Красный капюшон» из древнего рода Охотников де Рьё, обернулся, одновременно занося над Мари кинжал для последнего «удара милосердия».
В дверном проёме, в обрывках дорогих одежд и подбитого волчьим мехом плаща, стоял страшный получеловек-полуволк. Стоял по-волчьи, на четырёх, увенчанных огромными когтями, лапах, и кривил в зверином оскале смесь лица-морды, человеческой и звериной. 
      Оборотень, сама природа которого – воплощение двойственности, вечной борьбы между людским разумом и звериным инстинктом, между Богом и Дьяволом, уже почти ничем не напоминал Себастьена д’Этампа, распутного губернаторского сынка, повесу и гуляку, ещё недавно бравирующего своими похождениями. Отточенные, хищные черты лица прорезались сквозь привычные человеческие формы, острые уши, чутко ловящие малейший шорох, и глаза, горящие голодным, волчьим огнём, пристально рассматривали присутствующих. Волосы его спутались, превратившись в жёсткую, грубую шерсть, покрыли неестественно вытянувшиеся руки и ноги; пальцы на руках удлинились, снабжённые теперь острыми, словно бритва, когтями.
      Ги успел подумать, что в облике оборотня нет и тени гармонии, присущей любой, самой мерзкой, но Божьей твари. Лишь причудливое, пугающее слияние двух начал. Где-то ещё можно было различить в Себастьене остатки былой, человеческой красоты, но зверь уже брал своё, исказив черты, добавив диких, первобытных нот в эту неправильную, исковерканную мелодию. Породистый дворянский нос молодого человека вытянулся, ноздри вывернулись, способные уловить запах добычи с недосягаемого расстояния, полные губы оттопырили клыки, готовые разорвать плоть и перемолоть кости. Юношеское тело стало сильнее, мускулистее, приобрело грацию хищника, изготовившегося к прыжку.
      И тут Себастьен д’Этамп ухмыльнулся, и улыбка эта, столь чужеродная всему его богомерзкому лицу-морде, заставило волоски на шее и руках Ги де Рьё встать дыбом.
      А потом оборотень заговорил.
      — Ну что, Охотник? Хороша теперь Мари – эта «честнейшая девушка, цветок невинности которой я так грубо сорвал»? Разве не нравится тебе, что я с ней сделал, разве не оценил ты красоты моей работы? Она станет истинным украшением гарема Волчьего короля!
      У левого уха Ги, всё ещё склонённого над Мари, клацнули зубы. Если б на его месте оказался кто-то менее опытный – острые клыки новообращённой уже разорвали бы ему горло.
      Но Ги де Рьё, на своём веку истребивший более тридцати ликантропов, ловко ухватил Мари за длинные волосы, приставив серебряное лезвие к бьющейся жилке на её шее.
      — Ваш «Овечий король» не получит себе новой игрушки!
      Себастьен зарычал, подаваясь вперёд всем корпусом:
      — Не смей говорить о нашем короле с таким презрением, Охотник! Он – король всех волков, коронованный стаей в ночь Кровавой луны на волчьем перекрёстке!
      Ги кинул быстрый взгляд на жену – Анет, умница, почти неуловимым броском ушла из-под удара занесённой лапы Себастьена, перекатившись по полу ближе к нему и доставая свой серебряный клинок.
      — Ещё шаг – и я перережу горло волчьей подстилке, – голос де Рьё почти не дрожал. Почти – потому что все его помыслы были сейчас не здесь, не с ним или с его любимой женой, Божьей милостью способными продать свои жизни подороже.
      Мыслями Ги был на втором этаже господского дома, там, где в своей спаленке, в кроватке, мирно спала маленькая Шарлот.
      И – о, ужас! – оборотень, казалось, прочёл именно то, что Охотник пытался упрятать от него на самой глубине своего сердца. Или же распознал ту же мысль в глазах Анет, любящей матери, сейчас, безусловно, тоже думавшей о своём дитя?
      Смерив Мари, жалобно, по щенячьи скулящую и извивающуюся в руках Ги де Рьё, Себастьен глумливо усмехнулся.
      — Что же, де Рьё, раз тебе самому нужна эта девка – так можешь забирать! А я принесу нашему королю трофей поценнее!
      С этими словами ликантроп развернулся на месте и, в один ловкий прыжок, вылетел за дверь. Анет де Рьё, мгновенно всё поняв, вскрикнула, словно раненая птица, и, даже не взглянув на мужа, бросилась вслед за оборотнем.
      Лишь на мгновение Ги, пригвождённый к месту истинным ужасом, тем, что испытывает любой родитель, человек, животное ли, в момент смертельной опасности, грозящей его детёнышу, ослабил хватку. Но Мари – или тому проклятому существу, что уже завладело телом и душой девушки навечно, – хватило и его, этого мига слабости. Острые зубы впились в запястье Охотника, рванув податливую плоть аж до самой кости.   
      — А-а-а! – Ги не смог сдержать крика ужаса и боли.
      Извернувшись, окровавленный, он, всё же, сумел точным ударом вогнать серебряный кинжал в шею завывшей новообращённой. И, не рассуждая о том, что, в это краткое упущенное мгновение, всё для него уже закончилось, Ги де Рьё, отставной Охотник Святой Инквизиции, «Красный капюшон», отшвырнул от себя волчицу, сучащую лапами от чудовищной боли, и наскоро перехватил оторванной от простыни полосой ткани раненую руку. Не думая более ни о чём, он ловко вытянул из обмякшего тела кинжал и кинулся из флигеля прочь.
      Туда, где он должен был дать последний бой богомерзкой четырёхлапой твари, которой было не место под сияющим солнцем Королевства Франции.

      ***

      — Мама, а почему Бабушка Шарлот живёт одна в том крошечном домике в лесу?
      — Это, доченька, потому что Бабушка Шарлот так решила.
      — А почему она так решила?
      — Потому что бабушка Шарлот всё всегда решает сама, и не нам её решения, какими бы они странными ни казались, оспаривать. Поняла?
      — Да, поняла. А, всё же, неужели ей там не страшно, в лесу и одной?
      — Не страшно, наверное. Наша Бабушка Шарлот никого-никого на свете не боится! Разве ты не знаешь этого, маленькая?
      — Знаю! И я уже не маленькая, а большая! А, всё равно, вот я кое-кого боюсь. А Бабушка Шарлот разве прямо совсем-совсем никого не боится?
      — Это кого ж? Уж не Охотников ли?
      — Да-а, их… Бабушка Шарлот говорит, что их почти и не осталось. Только я всё равно боюсь.

      ***

      — Мама, а можно мне сегодня не ходить в школу?
      — Это что ещё за новость?
      — Просто мне Бабушка Шарлот сказывала, что в пятый день недели нельзя устным счётом заниматься.
      — Глупости, Ана, это всего лишь дурное поверье: волки пожирают тех ягнят, которых пересчитывали в пятницу. Но вы же там, в школе, не овец считаете?
      — Нет, мама. Но на прошлой неделе нам мадемуазель учительница такую задачку задавала: «В классе – десять девочек и одиннадцать мальчиков. В церковь к службе явилось девять девочек и десять мальчиков. Сколько детей не пришло в церковь?»
      — И ты, умница моя, разве не смогла сосчитать?
      — Смогла. Только потом Жеводанский зверь двойняшек Пьера и Брижит в лес утащил.
      — Ана, следи за языком! Ты же знаешь, что дядя Себастьен терпеть не может, когда его называют «Жеводанским зверем»!

      ***

      — Ана, иди-ка сюда!
      — Что случилось, мамочка?
      — Это ты мне, доченька, скажи!
      — О чём сказать, мамочка?
      — Детка, не юли со мной! Не надо!
      — Ладно… А как ты догадалась?
      — Уж догадалась! Просто я твоя мама, а мамы всегда обо всём догадываются!
      — Даже о том, что я стащила одного из цыплят, которого ты Бабушке Шарлот давеча отнести велела?
      — Я, вообще-то, говорила о том кровавом пятне, что ты на любимом красном плаще Бабушки Шарлот поставила! Значит, стащила цыплёнка? Ах ты, негодница!
      — Мама! Маленьких дочек нельзя ругать!
      — Ага, «маленьких дочек»? А кто говорил, что уже большая?
      — Ну, не такая и «большая». Хотя цыплёнка там – на один зуб было.

      ***

      — Мама, мама!
      — Что случилось, милая?
      — Шарль опять меня дразнит!
      — И за что же?
      — Я сегодня весь урок без запинки ответила, а он и говорит: «Ана всё знает, потому что волчьей шерсти поела!»
      — Вот негодник!
      — А ещё Шарль про нашу Бабушку Шарлот говорил, что она в лесу живёт, потому что на ярмарку ей ходить никак нельзя. От её запаха скот в загонах бесится.
      — Этому мальчишке с собственным бы запахом разобраться!
      — Я так ему и сказала.
      — Только сказала?
      — Ну…
      — Ана д’Этамп, не юли! Немедленно отвечай, что ещё было?
      — Ну… Я Шарля за руку куснула. А чего он руками у меня перед лицом машет?

      ***

      — Бабушка Шарлот, а почему у тебя такие большие руки?
      — Это, внученька, чтобы я могла покрепче ими к сердцу прижимать.
      — Бабушка Шарлот, а почему у тебя такие большие уши?
      — Это, Анушка, чтобы я могла любые звуки в глухой лесной чаще слышать.
      — Бабушка Шарлот, а почему у тебя такие большие жёлтые глаза?
      — Это, милая, чтобы ни один зверь, чётырёхлапый ли, двуногий, от них скрыться не смог.
      — Бабушка Шарлот, а почему у тебя такие большие зубы?
      — Это, Ана, чтобы хребет в один укус перекусить.
      — Бабушка Шарлот, ты такая красивая! Вот бы уже поскорее вырасти, чтобы тоже такой стать!
      — Скоро, милая, скоро уже! Будешь ты и сильной, и умной, и пригожей, и быстрой – такой же, как твой дедушка, Волчий король!

      ***

      — Бабушка Шарлот, а почему ты так любишь, чтобы я носила этот старый красный плащ с капюшоном?
      — Потому что он принадлежал твоей прабабушке Анет.
      — Это той, которую дядя Себастьен убил, после того, как она убила прадедушку Ги и попыталась выследить и убить дедушку д’Этампа? А дядя спас тебя, чтобы  отнести дедушке?
      — Той самой. Моей мамы.
      — И ты совсем на прабабушку не сердишься? Ну, за то, то она не хотела тебя дяде Себастьену отдавать? Совсем-совсем?
      — Нет, внученька, не сержусь.
      — Но как же так? Она ведь нехорошей была, прабабушка Анет! Она тебя с дедушкой разлучить хотела! Тогда бы мама не родилась, и тётя Жюли, и Изабель, и Кристин, и дядя Жерар, и Матео, и Сезар…
      — Никто бы не родился, потому что меня, скорее всего, просто б убили после обращения. Видишь ли, милая, прабабушка Анет была Охотником Святой Инквизиции, Дьявол прибери их души! «Красным капюшоном», как ты, верно, слышала, их называли. Эти люди, эти Охотники верили, что служат Высшей цели, преследуя нас, пытая калёным железом и серебром, загоняя и истребляя, как скот. Но, что гораздо важнее, прабабушка Анет была человеком – тем существом, которое, непонятно, по какой причине, вдруг посчитало себя венцом Творения, единственной тварью Божьей, достойной царить в этом мире. А потому прабабушка Анет просто заблуждалась – и была за свои заблуждения наказана.
      — Так если они, твои мама и папа, были такими чудовищами, зачем же ты заставляешь меня носить этот красный плащ?
      — Чтобы ты, милая, никогда не забывала, кто ты есть и откуда взялась. И что Зло и Добро, две «истины», придуманные человеками, по сути – никакие не две стороны одной медали. Зло и Добро неразделимы – как неразделимы в тебе, моя внученька, моя Ана, волк и человек.   

      ______________________
 
      * Себастьен д’Этамп – вымышленный персонаж. Но вот герцог д’Этамп (1505 - 1565) действительно существовал и был губернатором Бретани.
      ** Ги и Анет де Рьё, Шарль и Мари де Буйе – также вымышлены. Однако известно, что дворяне с этими древнейшими в Бретани фамилиями жили недалеко от мыса Пуэнт-дю-Ра в то же время, что и д’Этампы.
      *** Финистер – департамент Бретани (Северная Франция).
      **** Сен-Бриё – город в департаменте Кот-д’Армор (Франция).
      ***** Жеводанский зверь – прозвище волкоподобного существа, зверя-людоеда, терроризировавшего север французского графства Жеводан (департамент Лозер) с 1 июня 1764 по 19 июня 1767 года.