Глава 2. Молодая гвардия

Рёв двигателя внутри бронированной кабины был не звуком, а физическим насилием. Он вдавливался в уши, вибрировал в грудине, смешивался с лязгом колёс по рельсам в оглушительную симфонию мощи. Дрезина не ехала — она буравила темноту, её единственный прожектор, похожий на вывороченный глаз, выхватывая из мрака мелькающие пятна: облупленную плитку, ржавые трубы, тени, отпрыгивающие в стороны.
Кирилл сидел на жёсткой скамье рядом с бойцом охраны — молчаливым, каменным мужчиной по имени Тарас. Тот не сводил глаз с узкой смотровой щели, пальцы лежали на пистолет-пулемёте, будто приросли. Водилу звали Кузьмич. Он был похож на оживший булыжник: широкий, приземистый, с лицом, покрытым шрамами мелких ожогов и вечной масляной плёнкой. В его ушах торчали самодельные затычки из поролона.
— Вперёд смотри, пацан, — хрипло бросил Кузьмич, не отрываясь от своего полукруга стёкол, заляпанных грязью. — Красота. Говно какое-то раздавленное. Или крыса. А то и то, и другое.
Кирилл прильнул к своему иллюминатору. Свет прожектора на секунду поймал размазанное кровавое пятно на шпале и пару торчащих костей, мелких, птичьих. Он сглотнул.
— Это… бандиты?
Кузьмич фыркнул, дёрнув за рычаг. Двигатель взвыл на повышенных оборотах, дрезина рванула вперёд.
— Бандиты, не бандиты… Мясо. Которое не успело убраться с путей. У нас график, пацан. Расписание. А мясо — оно либо часть графика, либо помеха.
Тарас, не поворачивая головы, произнёс монотонно:
— Станция Парк Культуры. Проходим транзитом. Готовность.
Кабину накрыла тень свода. Они проносились мимо платформы. Кирилл увидел очищенную станцию. Баррикады из мешков с песком с амбразурами. Чистый, подметённый бетон. Бойцы Феникса у огневых точек. Ни одного гражданского. Ни одного огонька, кроме служебных фонарей. На стене — свежий, ровный плакат: ЧИСТОТА — ЗАЛОГ СИЛЫ. Это был порядок, выжженный калёным железом. Он выглядел стерильным и мёртвым, как операционная.
— Красиво, — не удержался Кирилл.
— Да уж, — буркнул Кузьмич. — Три дня назад тут санитарную обработку проводили. Полстанции в расход пошло. Зато теперь — чистота.
В его голосе не было ни одобрения, ни осуждения. Констатация факта, как о погоде.
— Что значит в расход? — не понял Кирилл.
Тарас наконец повернул к нему голову. Взгляд был пустым, как у рыбы на льду.
— Значит, выявили очаг заразы. Склонность к неповиновению. Связи с Орловскими. Переселили. Навсегда.
Кирилл почувствовал лёгкий укол. Переселили. Он вспомнил фельдшера. Гной надо выпустить. Значит, здесь выпустили. Правильно же?
Дрезина вырвалась из-под сводов станции обратно в тоннель. Через пару минут они замедлили ход. Впереди, перекрывая путь, виднелась грубая баррикада из рваного железа и мебели. Возле неё копошились тени. Не в форме.
— А вот и неочищенная, — процедил Кузьмич, переводя рычаг в нейтраль. — Кропоткинская. Гнездо. Стой, Тарас, не щёлкай, сами уйдут.
Дрезина, пыхтя дизелем, подкатила к баррикаде вплотную. Из-за хлама вышли несколько человек в лохмотьях. Один, с обрезом в руках, поднял фонарь, ослепляя кабину. Увидев жёлтый тягач с красными полосами, он мгновенно опустил ствол и засуетился. Баррикаду стали растаскивать с лихорадочной поспешностью.
Кирилл вглядывался в лица. Серые, впалые щёки. Испуганные, хищные глаза. Дети, бегающие за взрослыми. Это была не сила хаоса. Это была болезнь. Выживание на грани. И они боялись. Боялись жёлтой машины.
— Видишь разницу? — спросил Кузьмич, когда они, медленно миновав баррикаду, снова набрали скорость. — Там — порядок. Здесь — сырьё для порядка. Или мусор. Смотря как себя поведут.
— Но… их же можно перевоспитать? Поднять? —неуверенно спросил Кирилл, всё ещё глядя в иллюминатор на пропадающую в темноте станцию-трущобу.
Кузьмич громко рассмеялся, хрипло, будто кашлял.
— О, святой отец нашёлся! Пацан, их не поднять. Их можно только прижать. Чтобы не мешались. А кто не давится — тех можно и использовать. На чёрную работу. На расход в разведке. Из этого мяса, — он ткнул пальцем куда-то в темноту, — и делаются те самые винтики, что на плакатах рисуют. Только прежде, чем вкрутить, его обтесать надо. Жёстко.
Тарас добавил, всё так же монотонно:
— Экономика ресурсов. Людской ресурс — возобновляемый. Дисциплина — нет.
Кирилл молчал. Его ясная картина мира дала первую трещину. Винтики… делаются из мяса. Из этого испуганного, грязного мяса на Кропоткинской. А как же идея? Вера? Он вспомнил горящие глаза Семёна и Лёхи. Они-то были другими. Они выбрали путь сами.
— А… а про Скорбь? — спросил он, чтобы перевести тему с неудобной. — На учениях показывали… Это правда так страшно?
Наступила тяжёлая пауза. Рёв двигателя заполнил её, став вдруг особенно гнетущим. Кузьмич перехватил рычаг, сделал перегазовку, будто раздумывая.
— Страшно? — наконец сказал он, и его голос потерял налёт циничного бахвальства. — Это не страшно, пацан. Страшно — это когда за тобой гонятся с ножом. А Скорбь… — он замолчал, ища слова. — Это как тиф. Только тиф убивает. А это… меняет. Видел я одного, на Боровицкой, в карантинной зоне. Он ещё был человеком. Но кожа на нём уже… двигалась. Сама. И смотрел он так, будто просил не помочь. А добить. Поскорее. Вот это — да. Это пострашнее бандитов будет.
Тарас кивнул, впервые проявив что-то кроме автоматизма.
— Приказ 47-Б: при контакте с заражёнными биоматериалами или носителями — немедленный отход на безопасное расстояние и запрос на применение огнемётных средств. Личного состава не жалеть. Цель — локализация.
Личного состава не жалеть. Фраза повисла в вонючем, грохочущем воздухе кабины. Кирилл посмотрел на свой пакет. Он везёт приказ. Возможно, такой же. Где есть графа расходный материал. Он был уверен, что он — исполнитель приказа, его часть. А что, если он всего лишь более качественное, предварительно обработанное мясо? Винтик, который вкрутят поглубже, а когда он сотрётся — выбросят и возьмут новый?
Дрезина неслась вперёд, увозя его всё дальше от уютной, плакатной Киевской, всё глубже в брюхо левиафана, сложенного из выжженных станций, перемолотого в винтики человеческого ресурса и немыслимых ужасов, против которых даже сталь и огонь Феникса были ненадёжной защитой. А он всё крепче сжимал в руках свой Янтарь, как последний талисман, не понимая, что это и есть билет в самое сердце тьмы.
Дрезина двигалась рывками, на длинных перегонах набирая хриплую скорость, у станций замедляясь до ползучей. На третьей такой остановке, у какого-то заброшенного служебного выхода с табличкой Пост ТЧ-8, Кузьмич заглушил двигатель.
— Перекур и дозаправка, — коротко бросил он, вылезая из кабины. — Пятнадцать минут.
Тишина, навалившаяся после оглушительного рёва, была звенящей. Кирилл, онемевший от вибраций, выбрался наружу. В тоннеле пахло иначе — сыростью, плесенью и едким химическим духом, шедшим от огромных, самодельных баков, присоединённых к ржавым трубам. Это был пункт добычи и очистки солярки — горючей жижи, которую гнали из чего-то в подземных резервуарах. Бойцы из охраны состава уже раскуривали самокрутки, прислонившись к колёсам.
Кузьмич, достав свою, кисло посмотрел на Кирилла.
— Не куришь? Зря. В метро без этого с ума сойдёшь. Иди, помоги Тарасу — шланг тащи.
Пока они с каменным бойцом перекачивали вонючую, тёплую жидкость в бак дрезины, к ним подошёл один из сопровождающих. Не молодняк из вагонеток, а мужчина лет сорока, с нашивкой старшего сержанта. Лицо умное, усталое, с внимательными глазами. Звали его, как представился, Сергей Петрович.
— Курьер? — спросил он, прикуривая от уголька Тараса.
— Так точно, товарищ старший сержант. Рядовой Михеев.
— Расслабься, не на плацу. Янтарь везешь? — Сергей Петрович кивнул на плотно прижатый к груди пакет.
Кирилл прижал его ещё сильнее.
— Так точно.
— Тяжёлая ноша, — старший сержант выдохнул дым, наблюдая, как чёрная жижа течёт по шлангу. — И не в килограммах дело. Сам в прошлом году один такой возил. На Третьяковскую.
Кузьмич, прислушивавшийся, хмыкнул:
— И что, с цветами тебя там встретили?
Сергей Петрович не улыбнулся.
— Встретили. Через три дня после вручения началась Операция Скребок. Пол станции на карантин отправили, обстреливали из огнемётов тоннели. А в пакете, как я потом из обрывков разговоров понял, был приказ о первичной зачистке и протокол действий при подтверждении заражения Скорбью.
Кирилл похолодел.
— И… много погибло?
— Официально — два отделения при проведении санитарной обработки. Неофициально… — Сергей Петрович посмотрел на дымок своей самокрутки. — Станция была большая, людная. Народ попытался прорваться через блокпост, когда запахло жареным. Свои же, с Феникса, стреляли. Чтобы паники не было. Чтобы очаг не расползался. — Он произнёс это ровно, но в его глазах стояла та самая усталая пустота, которую Кирилл мельком видел у старослужащих на Киевской. — После этого я месяц отходняк ловил. Кажется, я тогда впервые понял, что мы не врагов убиваем. Мы… дезинфицируем. А дезинфекция, она слепа. Ей всё равно, гной это или живая плоть. Лишь бы продезинфицировать.
— Это необходимость, — глухо сказал Тарас, закончив с шлангом. — Иначе загниём все.
— Не спорю, — Сергей Петрович потушил окурок о колесо. — Просто раньше я думал, что мы меч нового мира. А оказалось, мы… скальпель. Или даже прижигающая кислота. И очень редко видишь, что выросло на том месте, которое мы очистили. Чаще — просто пустота. Стерильная пустота.
Наступило неловкое молчание. Кузьмич откашлялся.
— Философы, блин. Кончай трепаться, заводись.
Сергей Петрович кивнул Кириллу, как бы извиняясь за мрачность.
— Не парься, пацан. Делай своё дело. Просто… имей в виду. Пакеты Янтарь редко несут добрые вести. Обычно они предвещают жатву. И жнецы — это мы.
Он ушёл к своим. Двигатель снова заревел, заглушая все мысли. Кирилл сидел в кабине, сжимая свой пакет. Слова дезинфекция, очаг, прижигающая кислота смешались в голове с образом фельдшера и лицом сестрёнки. Но теперь рядом с этим образом вставали другие: люди у блокпоста, в панике, и свои же, в камуфляже Феникса, поднимающие стволы. Чтобы очаг не расползался.
Он посмотрел на Кузьмича. Тот, сосредоточенно ведя дрезину, что-то негромко насвистывал. Старую, знакомую мелодию. Ту самую, что лилась из динамиков в штабе. Марш.
Нет, — судорожно подумал Кирилл, отгоняя сомнения. — Сергей Петрович просто устал. Ожесточился. У него не хватает веры. А система… система сложная. Да, бывают жёсткие решения. Но это ради общего блага. Ради будущего. Ради того, чтобы не было таких станций, как Кропоткинская. Чтобы не было Скорби.
Он повторял это про себя, как мантру, глядя в иллюминатор на убегающие в темноту рельсы. Но семя, брошенное усталым старшим сержантом, уже упало в почву. И оно начинало прорастать холодным, липким вопросом: а что, если дезинфекция дойдёт и до тебя самого, если система сочтёт, что ты — часть очага? И что за жатву предвещает Янтарь, который он несёт на Павелецкую?