Shalfey северный роман. Глава 9. 4

    Глава 9.4 (архивная)


  — Тут нечего сказать, — продолжила она, казалось, спустя целую вечность. — Сейчас, на стадии иллюзий, никакой вероятности нет. Это про другое все, — вроде как снова «отшили» Марта. — То есть, заранее невозможно ничего просчитать или предчувствовать. Остается быть счастливым здесь и сейчас, действовать по душе и быть благодарным просто жизни и Богу. Люди часто сами ставят себя перед выбором «это или это», «либо-либо». А я выбираю иное: я выбираю «и то, и другое». Это право каждого. Гармония — это искусство сочетать. У меня были примеры, и я их бережно храню. Мои обеты не касаются людей или понимания «духовности», они просто мои и касаются только меня. А насчет того «что тогда с этим делать» — у меня есть своя предельная ясность и система ценностей. Если у меня есть с кем-то отношения, то это взаимное преображение и достойное отношение друг к другу. Все просто.

  «Все просто…» — повторил про себя Март. И ведь действительно все было просто. Но не было у него уверенности, что в этой «простоте» друг друга они действительно понимают.

  — Может быть, по-женски все и просто, может быть… Но для меня это совсем не просто. Я не знаю зачем я здесь и поэтому боюсь совершить ошибку. Звучит это не очень, знаю, но тоже говорю прямо, как есть.

  — Всем бывает страшно, — улыбнулась Аиша.

  — Опять чувствую себя дурачком.

  — Почему? Ты что?!

  — Читаю то, что написал, и как-то стремно это выглядит, и нелепо.

  — Не думай об этом! Как есть, так и написал! Это нормально, что в каждом есть что-то… свое. И даже не правильное, и непохожее. Нормально быть разными и говорить как есть!

  Аиша снова улыбнулась. И снова она была права. И Март снова уговорился:
  — Ну ладно, будем нормально-разными.

  — Да! — просияли в ответ. — А ты помнишь свои сны? — переключилась она на другое. — А я верю! Точнее, это как… разговор, как способ лучше понимать, и как способ предчувствовать день грядущий. Не всегда, конечно, но часто.

  И они поговорили о снах, о их понимании, о том, что будет, что было, что должно было быть, о том, что так и не случилось. Март рассказал, как приснился ему однажды сон, что сидит он на берегу Днепра у себя в деревне рядом с небольшой насосной станцией, выкопанной на склоне берега, чтобы из реки можно было наполнять на участке пруд, а на той станции, приснилось ему, сидит в позе лотоса девушка… И что пришло Марту четкое осознание, что сможет он наполниться через эту девушку так же, как пруд его наполняется через станцию водой! И что девушку ту звали Мария Григорьева (или Георгиева), Март точно не помнил, вернее, помнил, но допускал некоторую вероятность. И что как только он уловил ее имя — то сразу проснулся! А потом до-олго-долго пытался найти ее, но ничего у него из этого не вышло, потому как даже близко никого похожего он в поле зрения не наблюдал… Однако к Машам сохранил повышенный интерес на все эти годы, хотя почти и не встречались они ему…

  — Я думаю, это метафоричный сон, — предположила Аиша, вполне, кажется, отстраненно восприняв. — Особенный даже. Может, его не нужно очень буквально воспринимать? — предложила затем, но, потеряв, видимо, к архивным снам всякий интерес, по-быстрому закруглилась: — Я ухожу. Красивых снов тебе, которыми не хочется управлять! — И ушла.

  Март принялся перечитывать переписку, размышляя, не ляпнул ли опять чего лишнего.

  — Я не ушла, передумала! — вдруг выскочила обратно в эфир Аиша.

  — О! — обрадовался Март. — А куда ты в-вообще могла уходить? В мир снов? — завуалированно намекнул он на некоторые «предсонные дела».

  — Ну, мало ли куда меня могло понести! В мир снов пока не пошла, но пойду! — дружелюбно пообещали ему, шутку, кажется, уловив и приняв благосклонно.

  — Стихов сегодня не будет больше? — подкинул Март еще идею. Но тут же сам ее в корне и зарубил: — Ты меня сегодня, конечно, удивила… Вот чего не ожидал от тебя, так это отречения.

  — А почему? Что за чувства это в тебе вызвало?

  — Когнитивный диссонанс это вызвало, — улыбнулся Март. — И уважение (но оно и так было), — на всякий случай прибавил он. — Но такой поворот…

  И они опять болтали до полуночи.

  Говорили о книгах, о детстве, об Аише, о Кастанеде, о «Розе Мира» Андреева. И все больше Аиша удивляла Марта, все больше открывалось перед ним ее глубин!

  «Точно, Айяваска!» — в восхищении временами ловил он себя на мысли, перечитывая ее ответы.

  — Ух ты! Вот это да! — в восхищении подписывал он. — Не оттуда ли все это?! А я только в прошлом году узнал об этой книге и прочитал ее запоем, дважды! В свете информации из «Розы» можно многое объяснить!

  — «Все это» отовсюду, — скромно улыбалась в ответ Аиша, поясняя, что у нее «было эзотерическое детство, и она этим сыта вполне». — Мое формирование происходило на замечательных книгах, — добавляла еще.

  И на этой мажорной ноте они с Мартом распрощались, разбежавшись до завтра и думая каждый о своем.

  — Хей-хей-хей! Ты где?! — не выдержал Март в четвертом часу дня, поскольку Аиша до сих пор не объявлялась.

  — Привет, дорогой! — тут же отозвалась она. — Я только из школы пришла, сегодня с детьми слушали «Щелкунчика».

  «Я — и "дорогой", обалдеть!» — от неожиданности потерял Март дар речи.

  — Ты в городе? — удивился.

  — Я в поместье.

  — У вас есть школа? Круть!

  — Ага, наверное! Стараемся создать среду.

  — Вы молодцы, на вас мир держится! — наконец выдохнув, искренне признал он.

  — Ох… Сегодня даже педагогов надо было вдохновлять. Вообще, каждому порою нужна поддержка, и чтобы в него кто-то верил, — вздохнула Аиша.

  «Да уж, мне ли не знать», — подумал Март.

  — Это точно! Даже самые сильные поодиночке всего лишь травинки, самонадеянно пытающиеся противостоять безжалостному ветру жизни, — прибавил оригинальное. — Пафосно, конечно, — признал затем, — но, вроде неплохо.

  — Да-да… — поддержали его улыбкой.

  — Эх, Аишка-Аишка… — вздохнул Март.

  Эта присказка в последние дни стала его любимой.

  — Ты знаешь… Скажи мне пока вот что, — предложила Аиша. — На семинар записывать тебя с ребенком? Вообще, мне надо точно знать. Там много нюансов организационных… Как день прошел? — спросила еще, давая Марту время подумать.

  — День прошел, — улыбнулся он.

  — И как, оставил след?

  — След сейчас оставляешь только ты, — романтически закатил Март глаза.

  — Да? И какой же он?

  — Не все можно адекватно выразить словами, — завел Март старую свою шарманку. — Но, если говорить о последних днях моей жизни, скажу, что жить стало интересно и появился смысл. Это, конечно, иллюзия, — поспешил он заранее согласиться, — но все же…

  Не хотелось опять на что-нибудь нарваться.

  — Ну и что. Иллюзии занимают большое место в жизни каждого человека, — в ответ продекламировали ему.

  Стало ясно, что кто-то действительно только что вернулся из школы.

  Март напомнил, что это ее слова об «иллюзорности всего» он только что и процитировал.

  Аиша прислала улыбку. Быть может, вспомнила. Затем поинтересовалась, как строится у Марта досуг.

  Март ответил, что у него «вся жизнь досуг»; шутил, что уже устал от этого; утверждал, что строить, по большому счету, ничего ему уже не нужно — и по жизни он просто убивает время…

  — Как так? — удивились в ответ. — Можно же придумать форму созидания или достижения. Вот нам в школу нужен волонтер — учитель математики, ты случайно не математик?

  Марта подобное предложение позабавило.

  — А чего? — продолжала Аиша. — Хочешь я тебе придумаю, чем заняться?

  — А какие варианты? — на всякий случай поинтересовался он, подумав: «А вдруг?!» Но написал совсем другое: — У Кастанеды есть термин «контролируемая глупость», — припомнил он. — Под этим термином понимается вся обычная практическая деятельность человека. Так вот, у меня проблемы с контролируемой глупостью.

  — Ты просто задавака! — объявила Аиша. — Если мы тут живем, то надо что-то делать, приложить руку к миру и красоте! А что порожняком жить? Надо подумать, чем тебя можно занять… Волонтерские дела всегда нужны, вот в школе куча всего, а еще парты нужны. Какой-нибудь бабушке по соседству от тебя сто процентов нужна еда или обнимашки. Мне вот, дрова всегда нужны. И таких людей миллионы! В любом городе, в любом пространстве куча работы! Бери, фантазируй, твори!

  «Ох уж мне опять эта восторженная жизненная энергия, которой снова некуда себя пристроить… — подумал Март. — Везет же некоторым. Еда… обнимашки… парты… дрова… И какое уж тут может быть "творчество"…»

  — Да я с этим и не спорю и согласен на все сто, — между тем согласился он. — Но у меня не получается чем-то заниматься, всегда есть тревожное ощущение, что все это не то, совсем не то! Дрова, парты, обнимашки… Список бесконечен и дела эти никогда не кончатся. Я не вижу в этом смысла, вот в чем проблема.

  — Значит, ты точно задавака! Пойми правильно, — попросила Аиша. — Я в мире духовных исследователей с раннего детства и есть вещи, которые могу отличать, — отрекомендовалась она. — Ты предпочитаешь больше размышлять, оставаясь в стороне, зацикливаться на себе, и годы мелькают в бездействии, — уверенно перечислила она главные Мартовские достижения.

  И в чем-то она безусловно была права. В чем-то…

  — Со стороны виднее, наверное, — согласился он, не желая ни возражать, ни спорить.

  — …Я тоже на многое смотрю схожим образом, — неожиданно продолжила мысль Аиша. — Все тлен и игры людей не имеют смысла. Но я предпочитаю засучить рукава и как художник приложить руку, и сделать так, как вижу я. Это помогает. По крайней мере, мы все тут в равных условиях. И, конечно, твое дело на что потратить жизнь и в какой эстетике ее провести.

  — Мне это не помогает, я же пробую, — вздохнул Март, объясняя попутно, что у него просто напросто нет на все это лишней энергии. А потому вся эта бесконечная суета превращается для него в настоящую каторгу.

  Однако, вернее было сказать, у Марта просто не было на все это мотивации.

  Не особенно, впрочем, он рассчитывал, что его поймут. Аиша была на своей особенной волне, которую когда-то поймала, вероятно, еще в детстве, при рождении, а может и раньше, и теперь воображала, что волну эту может поймать каждый. Март же не хотел уже не только ловить какие-то волны, но не хотел даже плавать, поскольку устал и от воды, и от моря, и от всех его «черно-белых» волн жизни. Да и вообще, от всего остального Март устал тоже. Март мечтал лишь летать! И Март пытался. Но либо обстоятельства, либо люди, либо он сам упрямо возвращали его обратно на землю. И каждый раз он слышал одни и те же слова, звучавшие в его голове и повторявшие все тот же, знакомый с детства мотив: «Рожденный ползать летать не может!». «Слишком сильное у земли притяжение», — звучали затем слова другие, и Март привычно с ними соглашался, поскольку спорить с самим собой тоже не видел никакого смысла. Март мечтал лишь летать.

  Аиша оставила его, не предупредив.

  Март решил освежить в памяти тему отречения и пошел за ней в интернет. Среди прочего нашел хороший материал, изучив который, отправил собеседнице на ознакомление, чтобы и та сама тоже понимала, что именно она «практикует» и могла не только «отрешаться».

  Ознакомительный материал представлял собой статью московского митрополита, человека талантливого, известного, бывшего в те времена правой рукой патриарха, которую, впрочем, впоследствии отсекли за немонашеский образ жизни, но все же.

  Называлась статья «Духовный мир преподобного Исаака Сирина — Одиночество и отречение от мира», в которой, если вкратце, говорилось о том, что «одиночество является тем внутренним опытом пребывания наедине с собой, уединения в себе, который необходим человеку для соединения с Богом. Это также опыт отречения от "другого" — родственника, друга; в конечном счете — удаления и отречения от всего мира ради достижения единства с Богом. Одиночество может быть болезненным опытом, исполненным внутреннего страдания, но без этого опыта невозможно приблизиться к полноте жизни в Боге, к причастию Святого Духа и духовному озарению: одиночество позволяет нам приобщаться божественному Уму и в короткий срок беспрепятственно приближает нас к просветленности ума».

  По сути, это было то, к чему Март стремился в жизни. О чем подумал, услышав об отречении от Аиши. Из статьи вытекало, что отречение идет рука об руку с одиночеством, как бы парадоксально это ни звучало в случае Аиши. И тем удивительнее было слышать это слово от нее.

  «Тот, кто не привязан к плодам своего труда, но действует, верный своему долгу, воистину живет в отречении от мира. Именно он — настоящий йог, а не тот, кто не зажигает огня и не выполняет своих обязанностей», — нашел Март еще, но уже из Бхагавад-Гиты, священной книги индуизма. И это определение Аише подходить могло. Ибо творчество певицы напоминало Марту некую, исполненную красоты миссию, миссию служения человечеству.

  — Прочитала статью про отречение, что ты прислал… — вскоре объявилась Аиша. — И в свете наших бесед в эти дни, я еще раз утверждаюсь в мысли, что все противопоставления даже не от лукавого — они от людей. Сама же жизнь и вселенная в такие рамки нас не ставит. Мы можем быть и развивающимися, и духовными, и деятельными. А еще, можно жить в одной картине мира, а потом в другой, и это все вмещается в одно воплощение. Я проверяла. Так что только тебе решать — насколько твое воплощение интересно и даже радостно. А если не хватает энергии значит надо поискать твою энергию: где ты ее оставил или куда, быть может, сливаешь сейчас. Но, конечно, ты прав. Это так. Дела никогда не заканчиваются, и я немного гоню… Но чтобы понимать детали, мне надо тебя видеть. А так, представь, что это просто дружеское общение и взгляд со стороны, который призван не обидеть, а вдохновить и помочь взглянуть иначе. И тут я в тупике. Собственно, ты не знаком мне и мне даже не из чего делать выводы. Действий я твоих не видела никаких, так что можешь меня не слушать.

  Но слушать Аишу Марту было приятно в любом случае. И он предложил ей говорить все, что она пожелает, уверяя, что ему это только в радость, и что она права во всем априори. Объективности ради прибавил, что правда у каждого своя — и правда эта со временем тоже может изменяться. Вроде как не нужно забывать и об этом.

  — Конечно, я даже не вижу противоречий, — согласно кивнула Аиша. — Но если тебе зачем-то грустно, то можно просто поменять тактику и понять — чего же ты хотел бы сейчас, и творить свою жизнь! — предложили Марту совсем уж простенькое. — Вот я могу активно заниматься каким-то делом и реализовывать его, но потом это дело мне уже может не нравиться, и я уже это не хочу, и просто спокойно иду дальше, придумываю новое и знаю точно: все ограничения, которые мне порою мерещатся — они точно только в моей голове!

  Март уточнил, получается ли у самой певицы так жить — «творить свою жизнь»? Но тут же понял, что спросил опять, кажется, не то, о чем только что было сказано. А потому сам себе поспешил ответить:
  — Ага, получается! Значит, есть еще один повод приехать и у тебя поучиться.

  В ответ ему прислали улыбку и озаботились более насущным:
  — Так какая у тебя работа сейчас, чем ты занимаешься? — снова вопросили его.

  И Марту снова пришлось выкручиваться, объясняя — что работы у него сейчас уже почти нет никакой, что сидит он дома, что нажимает кнопки на компьютере, собирая в один «дружный хор» — воспользовался понятной терминологией — отголоски прошлой московской деятельности, и ездит за этим делом иногда в Москву. Но со временем собирается с этим делом окончательно завязать.

  — Как это? А по какому поводу нажимаешь кнопки, какая в этом идея?

  Март ответил, что никакой идеи давно уже нет, что «идея» скончалась, что остался лишь «хлеб насущный». И все в том же духе.

  — Так что приносит тебе хлеб? Ты отвечаешь так не прямо, — продолжала допытываться Аиша, настаивая на конкретике.

  — У меня нет прямого ответа, — ответил Март, нахмурившись, ожидая продолжения допроса и соображая, что же ему ответить, чтобы не совсем соврать. Не расскажешь ведь Аише всю правду. А правда Марта заключалась в том…

  — Ты что ли жадина? Я тебя раскусила! Ващпе… — начала она опять по-детски коверкать слова, в шутку разобидевшись. Затем надулась и — замолчала вовсе.

  — Раскусительница, — улыбнулся Март.

  На том допрос о работе неожиданно прекратился. Что и требовалось. А правда Марта заключалась в том, что…

  …Что время приближалось к полуночи, а они с Аишей то сближались друг с другом, то отдалялись на огромные расстояния, не желая говорить о своем, о тайном, но желая узнать не свое. И что лежали они в своих теплых постельках, глядя в экраны своих телефонов, и никуда при этом не перемещались.

  В комнату Марта неожиданно переместился Дзен. Встав в ногах у отца, засунув руки в карманы серых тренировочных штанов с вытянутыми коленками, он навис над Мартом всеми своими двумя метрами бестолкового юношеского безделия.

  Март лежал на полу, на ватном матрасике. Сделав фото сына, отправил Аише.

  — Это твой домик? — рассматривала она затемненный временем снимок и то — что было за ним: письменный стол, занимавший весь угол, книжную полку над столом, старые музыкальные диски на полке, деревянный стеллаж справа, принтер, деревянный барометр на стене, часы да маленький фрагмент потолка поверх всего этого. — И твои ноги? — продолжала она изучать, фокусируя зрение на более близких предметах. — А это что за человечек? — обратила она внимание на долговязую фигуру Дзена, стоявшего строго по центру и возвышавшегося над Мартом до самого потолка.

  Дзен продолжал нависать над отцом, довольно при этом скалясь.

  — Мой домик, мои ноги, мой младший, — описал Март одним махом, чтобы долго не затягивать.

  — Младший? — обеспокоилась Аиша. — В смысле тот, о котором я знаю или кто-то еще?

  — Младший, в смысле — тот, кто младше меня, тот — который единственный, — объяснил Март, удивляясь неожиданной интерпретации смыслов.

  — А-а… — вздохнула Аиша. — Он хорош. Я бы сказала — очень.

  Март оценивающе взглянул на сына. Пожав плечами, возражать не стал, соглашаться тоже, каждому свое. Сообщил комплимент Дзену. Тот скалиться перестал — и телефон у отца изъял. Изучив последнюю переписку, сказал, что Аиша с ним «добрая».

  Март комментарий озвучил.

  — Хм, изъял! — фыркнула Аиша, тоже удивившись. — А так можно было? И что, мне надо быть злее?

  Пришлось объяснять, что это тоже был комплимент, что, сказав это, сын за отца вроде как порадовался, что телефон был изъят лишь потому, что сына отец зачем-то сфотографировал, а тому захотелось взглянуть, каков он вышел на снимке — и вышел для кого… И не драться же им теперь из-за телефона! Да и «тайна» его — вовсе теперь уже не тайна, потому как сын про отца «давно все понял» — и просто хотел засунуть свой нос в отцовский телефон, чтобы засунуть его хоть куда-то, потому что ребенку вдруг просто стало вечером скучно.

  — Ясно, — коротенько кивнув, приняла объяснение Аиша.

  И они говорили еще, говорили о разном, говорили об отречении, о семье Аиши, об отце, которого не было… И Марту опять стало от этого грустно, поскольку не впервые встретилась ему в жизни женская безотцовщина.

  Был почти час ночи, пора было закругляться.

  — Скорее всего, я вернусь к тебе утром или когда-нибудь днем… Мне можно сказать что-нибудь прекрасное и прогнать, — попросили Марта напоследок.

  — Не знаю, как тут можно сказать что-то прекрасное… — наморщив лоб, задумался он.

  Ведь даже вдохновение не всегда способно уловить то «прекрасное», что есть в этом мире и в людях, чтобы выразить его в словах. А здесь… Здесь надо было сделать это в состоянии грусти, сделать по просьбе, и сделать быстро… Сперва Марту не хотелось даже пытаться, ибо снова его вынуждали что-то «сочинять». Но… «Но на то она, наверное, и муза, чтобы вынуждать», — через секунду подумал он, передумал — и решил попробовать — написать Аише хоть что-то, не зря же она его об этом просила.

  И Март начал с настроения.

 — Светлая грусть… — обозначил он чувство, что теплилось в его груди почти весь этот вечер. — И пусть все у нас будет светлым… Даже печаль. И пусть это может быть недостижимо, но все же так хочется света во всем…

  — Так хочется света во всем… — повторила Аиша, не дав Марту закончить. — Как много это значит.

  «Да… — понял Март, — краткость и правда сестра таланта. Надо практиковать».