Глава 5. Движения перелома

       Книга 1. Хроники Агата.
       Часть 2. Рождение.
       Глава 5. Движения перелома.
      



       Мазут пошатывался в стакане, который я вертел. Перламутровая пенка на его поверхности морщилась от колебаний.
       Ощущение новое: смотреть со стороны на буйсиво, в коем обычно я варюсь…
       Эта ночь была в отстраненных мыслях.
       Зачем бухать, гоняться...
       Весь этот слэм…
       Сквозь ржавую решётку, отсекавшую бар от двора крепости, я видел слэм, а в его волнах недвижно стояли… люди в капюшонах.
       Я сидел в родных каменных стенах, но я отсутствовал. Буря было где-то, но не вокруг.
       Играл я без задора, и братья видел это. Бармен лишний раз не трогал,  просто поглядывал, чтобы не пустел стакан.
       Почему все так…
       Грохот, вязнущий в раздумиях, 1был расчесан тёплым скрипучим голосом Уны:
       - Грустишь?
       Сама подошла?
       Это что за чудеса?
        Только нельзя спрашивать её об этом, ибо она моим вожделением-то легко вертит, а уж любопытство и подавно обернет себе в угоду.
       Ксилунь подобное не делала лишь потому, что сразу получила от меня все что хотела…
       Так, что-то ответить надо.
       Я отпрял от стойки, развернувшись на стуле, и опёрся локтями о столешницу. Молча пялиться на чергокожую акробатессу. Разглядывая меня, она тихо спросила:
       - Расскажи.
       Её голос приятно массирует мозг. В отличие от Уны, мне пришлось перекрикивать музыку:
       - Я сам не знаю, Унь! Вот пытаюсь понять.
       Девушка пластично прильнула ближе, сказав чуть-ли не шепча:
       - Помочь?
       Ооо… как своевременно…
       Её тело обдало меня жаром, кровь подступила к члену.
       Эх, ты ж блин…
       Оставляя жажды за апатией, я борзо сказал ей:
       - Удиви же меня.
       Так, а здесь повнимательней.
       Уна протянула руку мне к лицу, объяла мою шею широкой сильной ладонью, закрыла глаза. Задрав голову, она сделала резкий вдох, задержала воздух, будто сосредоточившись на чем-то. Затем опустила на меня суровый взгляд. Я напрягся:
       - Что?
       Уна потребовала, не скрывая акцент:
       - Ты сафязывай крустытсь, братик. Бес страсти полно не сыграешь.
       Чего это она расчувствовалась?
       Разве это ей важно?
       Может действительно, если меня тут нет, то и по факту быть не должно?
       Я с сожалением покивал, согласившись от безысходности:
       - Да, Унь, права ты, во всем права. Не место мне здесь со своими тяготами. Пойду-ка я лучше отсюда.
       Я спрыгнул со стула, собираясь к барбакану, но Уна резко преградила мне путь, сказав:
       - Пьяным рулиц не дам. Ид;м к нам, умоещьса, поещь, поспищь.
       Я опустил глаза.
       А ведь в этом есть правда. Однажды мне попался опыт врача, где я видел: гормоны в организме влияют на поведение, на мышление. Систематический алкоголь может сказаться на гормональном фоне.
       Я поднял виноватые глаза. Учитывая враждебную долю страсти к ней, я не стал извиняться. Я лишь покивал, и мы направились в нашу комнату.
       Пока братья с сестрой на сцене, обитель пуста. Тишина, дух сигарет, паров наркоты, крови Ксилунь. Я сразу пошёл к самому большому из диванов, и бухнулся на него грудью, лицом в подушку, которая была с застарелыми коричневыми пятнами: кровь Ксилунь, от её очередных самоизвращений. Я не брезговал, ведь она родная. Уна присела на край рядом, подперев ягодицей мой бок. Через твёрдую косуху я почти не чувствовал ее руки. Она сказала:
       - Сними косуху, братик. Я хочу ощутить твою спину.
       Странная просьба. Что она хочет сделать с моей спиной?
       Честность и открытость, бессердечные вы суки…
       Свое лежание нарушать я не хотел.
       - Мне лень – глухо пробурчал я в подушку.
       Вдруг шею ошпарила большая твердая ладонь. Крепкие руки гимнастки. Затем ее массирующие пальцы продавливали мышцы, от чего по телу хлынуои волны страсти.
       Ааах… это кайф…
       Грэм, вспомни учения в военной школе: “Слабость – враг твой: будь то пуля, будь то порок…”.
       И волны страсти разбивались от утёс моего самообладания.
       Я повернул лицо вбок, и приплюснутыми щекой губами промямлил:
       - Унь, ты никогда такого не делала.
       - Ты никогда таким не был. Что гнетёт тебя? Потшиму тэба нэт?
       Нита?
       Уне не надо знать это.
       Почему?
       Хочу и Уну, раз предполагается?
       Иллоне рассказал о Ните, а Уне не хочу?
       Это о чём говорит?
       Стоп, надо же что-то ответить.
       Я соврал дважды:
       - Я не знаю. Как узнаю, расскажу.
       - Ты врошь.
       Тут Тихонько спросила:
       - Ты стэснашса?
       Я засмеялся, на чтт Уна спросила:
       - Такхие шуткхи весэлац тебя?
       Я ответил:
       - Уна, я не рассказываю тебе по другой причине. Я - кельтонец, и я солдат. И если я не уверен в своих суждениях, я молчу. Иначе чего стоит мое слово.
       Честь кельтонского война.
       Уна обняла пальцами мой ворот, медленно потянула его вниз, и тихо попросила:
       - Аткройса.
       Член так мощно упёрся сквозь брезентовые штаны в диван, что пришлось ногу подогнуть.
       Так ей нужна моя спина, или чтоб я открылся ей?
       Чтобы я открыл ей спину?
       Это происходит, а реагирует лишьишь тело …
       Я вижу нового себя, обрётшего мудрость, немного. Это незнакомое ощущение себя, курирующего события.
       Воодушевляет.
       Спасибо, Уна.
       Массаж Уны приятен, но не настолько, чтобы двигаться, и уж тем более, раздеваться ради большего.
       УВЕРЕН!!!?
       Я блять уверен.
       Сейчас я выше всего этого. А также, выше лукавств, ей подобных. Не буду уподобляться ей, потому скажу как есть:
       - Я не дам тебе спину, Уна. Ты установила между нами порядок.
       Она застыла с приоткрытым ртом.
       Клянусь, будь это позавчера, набросился бы на нее.
       Я рывком развернулся на спину, закинув руки вверх на подлокотник. Увидел её озадаченное лицо. Она спросила:
       - Это какие же пориадки? И как?
       Думает что я не понимал…
       Хотя может, она не настолько знает наш социум.
       Так или иначе, все будет по-моему.
       - Изучая мою руку, ты говорила, что по ней видно кто я.
       Уна была нема и недвижна. В комнате прозвучал мой голос:
       - Кто я?
       Она молчала. Я сказал за нее:
       - Братик.
       Вс;. Я с ней закончил…
       Тишина…
       Она начала злиться. Я по сути поступаю с ней, как и она со мной: не учитываю ее попытки добраться до моего тела, до моего разума. В своей манере разве что.
       Всё же она виновато спросила:
       - Ты так хоцел лечш со мной…
       Пару лет назад я был много младше.
       Металлборг был мечтой из памяти соседа.
       И Уну я видел лишь у Макса на экране.
       И желания у меня были детские.
       И Уну я хотел наивно.
       Она же в свою очередь, не знает о том, что я вижу умы людей.
       Она не знает, сколь много мудрости я внял за эти два года… о моём ускоренном взрослении.
       Она не видела, что кроме похоти к ней, растут и остальные мои моральные качества.
       Я постигал новые истины, складывая старые. И сейчас, такая большая тема, как вожделение Уны, также сложена в архив.
       Теперь я понимаю: от того, что я бы трахнул ее, ничего особо не обрёл бы. Лишь событие для галочки.
       Я ответил наплевательски:
       - Было дело. Забей.
       - А что повлияло, почему перестал? – спросила она.
       Я ответил:
       - Я понял, чтт я братик.
       Она зарылась пальцами в мои волосы, охватив темя. Задрала голову, и сделала сильный вдох, задержала дыхание. Я собрался убрать ее руку с головы, но она вдруг выдохнула, убрала руку, сама и продолжила смотреть на меня.
       Есть темы и поважнее.
       Я же кинул Ниту на дозу ксенона, хоть и во благо…
       Удастся ли помириться…
       Удастся ли как-то спасти её от зависимости…
       Дождалась ли она сына…
       Дома ли они оба…
       Стоп, опять все мысли сошлись к Ните.
       В груди грянул раскат грома…

       Вспомнились Барины слова, когда днём на стрельбище стояли. Он произнёс тогда, стихотворно, со своею хрипотцой:
       - По ходу это… - выдержал картинную паузу и твёрдо завершил – любофф.
       - Так точно – отрезал я в тот момент, и выстрелил.

       Тогда я так отшутился. Но если смотреть объективно…
       Это серьёзно? Это оно?
       Если брать знание человека о чувстве любви, выходит что объективно ее нет, это субъективное понятие: у каждого своя, и работает по своему.
       Философы говорят, что она ослепляет, отупляет и ослабляет…
       Другие – что воодушевляет, вдохновляет, окрыляет.
       Психологи говорят - что она выходит за грани логики и здравого смысла, потому её природа может быть изучена лишь с многих точек зрения.
       Я вздохнул.
       Мысли о Ните мешают все расставить по уму.
       И тут вздрогнул оттого, что в мозг врезался голос, находящейся всё еще тут, Уны:
       - Я оставлю тебя, братик. Как отдохнёшь, приходи.
       Я опомнился, покивав. Девушка отвернулась, медленно поднялась с дивана, и направилась к выходу. После того, как она закрыла за собой дверь, я присел, пододвинул к себе пепельницу, прикурил.
       Волнение умножилось, когда я вспомнил о предстоящем турне.
       Блин что мне со всем этим делать…
       Но Ниту и Коэла увезти надо.
       Сгребу сбережения чтобы пожить где-то.
       Если причина народного бешенства та, о которой говорил в новостях генерал  Грэрард,   то десятилетний Коэл, в любой момент, может быть подвержен этой «чуме зла».
       Вспоминая о комендантском часе, становится легче только на половину, ведь есть ещё и день, в течении которого, люди находятся вне своих очагов на протяжении восемнадцати часов.
       Надо связаться с Нитой, как можно скорее.
       В обитель зашла Ксилунь. В этот раз, она была одета, преимущественно, в элементы БДСМ. На шее болтался металлический намордник-роторасширитель, предназначенный для защиты члена от челюстей при оральном насилии. На поясе туго затянут корсет из карбона, обтягивающие сапоги-пуанты, рваные сетчатые чулки. Её и без того пухлый широкий рот был надорван по углам, а десны кровоточат. В глазу полностью чёрная линза. Она была видимо под кайфом, потому что заметила меня только закрыв дверь. Сказала:
       - Опа, ты тута. Хорошо.
       Я, не отвлекаясь от перпельницы, спросил:
       - Чего тут хорошего?
       - Мне нужно, чтобы ты меня ат****ил, прям щ-щас?
       …
       Что блять!?
       Ты!? Сейчас!? Ко мне!?
       Я молча посмотрел на неё забыв о сигарете. Она продолжила, топая ко мне пуантами:
       - Кароч, ты вот сейчас заткнись — она подошла вплотную, по братски положила руку на плечо, сказав, как отрезав — вйяби-ка мне со всей дури, вот, прям... в щёку.
       Эээ…
       Как тут отказать-то…
       Я, не подавая вида, сделал очередную тягу, спросив, чуть запнушись:
       - А ты хорошо поду... - я осёкся.
       Законченных мыслей в ее уме нет.
       Как-то раз, я без замаха разбил челюсть взрослому мужику, в щепки.
       С этой-то что будет…
       Я задал отводящий вопрос:
       - Что, никого не нашлось, чтобы тебя отпи...?
       - Нет. Я просто подумала, что ты этого еще не делал.
       Я усмехнулся, сказав:
       - Так из нашей группы еще никто этого не делал, насколько я знаю)
       - Я не хочу, чтобы это был кто-то ещё. Хочу чтобы ты.
       Она плюхнулась ко мне на диван.
       Что за ночь…
       Ночь открытий...
       То Уна ко мне… даже подошла….
        То Ксилунь….
       Не переставая думать, я буркнул себе:
       - Где-ж вы раньше-то… были… как на зло прям.
       По ходу, если б не мысли о Ните, то Ксилунь тоже не подошла бы.
       Стоп: может это связано?
       Нет, они не знают о Ните.
       Уж этот творческий коллектив вряд-ли может думать о человеческом…
       Я начинаю зацикливаться.
       Надо встряхнуться.
       А может мне в самом деле: не помешает выпустить пар? Ведь это по-любому будет новое впечатление.
       Да нет. Я же могу её нечаянно убить.
       …
       А я не сильно.
       …
       Я сам не заметил: моё лицо уже имело зловещий оскал, во все клыки.
       Добавим эйфории.
       Брошу ей вызов.
       Я встал перед ней, сказав:
       - На колени.
       От упоения её яростью, моя глотка начала издавать колебания, глухо слышимые на медленном выдохе.
       Ксилунь борзо глянула на меня снизу:
       - Ты что, ваще акуел?
       Я ответил в приказном тоне:
       - Исполняй.
       - Ну ты и мразь... - сказала она, сползая жопой с дивана на пол.
       И вот она передо мной на коленях.
       Дикость несусветная!!!;;;
       Так и живём.
       Ксилунь смотрела снизу, настолько враждебно, как никто не смотрел. Я, глядя с усмешкой, дал ей кулаком по щеке. Вскрикнув, она рухнула в сторону, ударившись головой об пол. Её лицо оказалось неожиданно крепким. Я ждал, пока она встанет на колени опять. Её пухлые ляжки дрожали, скрипя по полу. Девочка, произнесла тихо окровавленным ртом:
       - Нормально. Это всё?
       Я ожидал, что она скажет это, и не поддавался провокации, сказал с усмешкой:
       - Хочу подольше.
       Она, не вставая, обернулась на меня, попросив:
       - Мне нужно играть! Для этого, необходим заряд жести. Дай мне это, исполни свои желания.
       Значит выключать ее тем более не стоит.
       - Ну хочешь, выяби меня, как тебе хочется! – истерила она.
       Опять двадцать пять…
       Я с презрением признался:
       - Я больше не хочу вас драть.
       С чувствами к Ните прошли пороки к Уне и Ксилунь.
       Освобождение от былых пороков?
       Пленение новым чувством?
       Любовь ослепляет или проясняет? Что-ж так сложно-то…
       Любовь — это выход из рабства пороков... в плен чувств.
       Э-эх…
       Обязательно быть в плену чего-то?
       Можно-ли быть свободным от всего?
       Я видел знания о монахах северного острова, живущих в храмах. Умиротворение ума медитирующего монаха…
       Столь абсолютный покой сейчас кажется несбыточной мечтой.
       Древние храмы севера высечены в утёсах, северного острова. С высоты выглядит величественно. Столп разделен на уровни открытыми залами, на полах которых медитируют адепты мира, пред океаном. Монахи, в своем уединении, удалены ото всех. Запечатлеть адепта мира практически невозможно. Потому новое фото монаха в сети - это знаменательное событие. Очень  редко они могли попасть в объектив патрульного дрона, идущего над океаном вдоль границы.  После этого искатель в сети мог нарыть фото, на котором был размытый силуэт монаха в оранжевой рясе, что сидит на скрещенных ногах, посреди пустого каменного пола.
       Можно податься туда. Тогда глядишь, я стану высшим существом вообще.
       Но всему свое время. Сейчас, пока я не свободен ни от того ни от другого, попробуем разгрести беды, которые есть.
       Я подошёл к сидевшей на полу Ксилунь. Схватив ее за волосы, со всей силы шмякнул ей ладонью по той щеке, что ещё не отошла от удара. Сестрёнка взвизгнула, отшатнулась, повиснув на волосах в моей руке.
       Оказывается, любовь и похоть сочетаемы только по отношению к одному человеку.
       С этим, у меня нет желания даже сестру бить…
       Она испытывала дичайшую боль разбитой изнутри щеки, и жжение всего черепа от натянутых волос.
       - Нравится? - поинтересовался я.
       Ксилунь не могла ничего ответить, из-за поневоле стиснутых зубов, и рычания из глотки.
       Я потребовал:
       - Говори.
       Она, собираясь с силами, чтобы не орать, прохрипела:
       - Мой рот ещё пустой, мразь. Как мне может что-то нравиться, если мой рот пустой!?
       Что запихать ей в рот?
       Я стал осматривать комнату в поисках подходящего предмета. Ксилунь попросила, роняя струнки крови со слюной:
       - Засунь в мой рот часть себя. Давай, рискнёшь?
       Я совершенно вразумительно ответил:
       - Нет. Не рискну. Я же не идиот.
       - Не откушу. Обещаю. Пожалуйста. Хотя-бы пальчик.
       Я усмехнулся.
       А какой из пальцев мне не жалко?
       Хорошо, мои руки в кожаных крагах, и если я засуну ей сразу четыре пальца, она не прокусит прессованную кожу крага.
       Я приподнял её за волосы повыше, прижал ногти свободной руки к её губам. Дёрнул за дрэды, и когда она приоткрыла рот, я резко врезал прямую ладонью ей в горло.
       Вот оно, впервые за год я испытал что-то новое. Приятно не столь происходящее, сколь факт ранее неизвестного:  горячий мокрый рот сестры изнутри.
       Она жадно схватилась за моё запястье и начала грубо вталкивать в себя.
       Вот это пасть.
       С каждым её заглотом я больше возбуждался.
       Как не странно, она держала слово: кусать и не пыталась. Как я и предполагал, у девочки не было и намёка на рвотный рефлекс.
       Пока я насиловал рот рукой, она взяла с пола барабанную палочку Датаны, и полезла ею сзади под юбку.
       Блин, насколько ещё она ненормальная?
       Вдруг на моем персональном терминале зазвенел будильник: моя рабочая ночь окончена. Обычно в такое время я шёл клеить баб, и спустя час ехал с какой-то из них к себе. Но сейчас...
       Ксилунь поняла, что я собираюсь уходить, и… сдавила челюсти. Я потянул вынуть руку, но та не поддавалась.
       Чего это...
       Я озадаченно уставился, а Ксилунь глядит ехидно. Она отпустила палочку Датаны, схватив меня за косуху.
       Какого хрена!?
       Я дёрнул руку, на что челюсти сжались мощнее.
       Как же получилось, что моя рука настолько глубоко, что зубья сжимали голое запястье?
       Все потому что я увлекся…
       Кожа пока цела, но мясо и жилы прочно сдавлены зубами. Ксилунь оскалилась насколько было можно. Дернула головой чуть вбок, надвернув клыками  сустав.
       А вот это уже больно.
       Включаем рациональность и эффективные контрмеры.
       Моментом всплыли техники ближнего боя.
       За секунду я оценил ситуацию:
       Мои кости прочнее человеческих зубов. Жилы не будут повреждены тупыми зубами. Едва ли повредиться кожа.
       Решение принято.
       Я резко повернул руку вбок – кожа надорвалась об грызло, а сдавленные челюсти не позволили руке принять другую плоскость.
       Что!?
       Её зубы остры, а челюсть настолько сильна, что не дает мне и рыпаться.
       Как такое возможно!?
       Она лыбилась, наслаждаясь превосходством. Я был готов впасть в бешенство от того, что девчонка буквально заарканила меня. Но самообладание не терял. Я спокойно сказал:
       - Отпусти.
       Она помотала головой с такой силой, что чуть не вывихнула сустав. Мои колени подкосились, чтобы не дать этому случиться.
       Как мне выйти из положения?
       Я вновь за секунду перебрал варианты, с учётом поправок на физическое состояние Ксилунь.
       Любая мера - суставная травма.
       Нужна хитрость, а их есть у меня.
       Я присел перед ней на колено. Прильнул к ушку, прошептав:
       - Ксиль, мне играть с вами.
       Ни мурашек, ни учащения пульса у неё не было. Сексуально я эту лесбу никак не возбуждал. Но тем не менее, я чуть каснулся её губами.
       Её тупые зубы прорубили мою кожу. Но мои клыки – не зубы.
       Я поцеловал её возле уха. Ксилунь усмехнулась, и в этот момент я всосал ее щеку - мягкие ткани скопились у меня меж зубов. В этот момент я вдавился раскрытыми зубьями в её лицо, сжав челюсти – во рту разом хрустнуло множество рвимых жил и волокон. Девочка дико заорала, сжав глаза. Тогда же я и сделал синхронный рывок руками: за волосы вверх, а запертой во рту рукой – на корень языка, еще больше дорвав половину ее лица.
       Очередной краткий вскрик, и болевой шок. Я наконец выковырял свою окровавленную обслюнявленную руку, поднялся, отшатнувшись. Сказал ей небрежно:
       - От-так!
       Она смотрела на меня, готовясь накинутся.
       Чтобы уехать, мне надо нейтрализовать сестру.
       Она уперлась пяткой в пол, но не успела прыгнуть – мой удар берцовой костью по башке сшиб её с колен на повал.
       Она сама виновата в том, что Исход на репетиции остался без клавишницы.
       Восстановится ли моё мясо, никогда в жизни не было таких повреждений.
       Если кулаки после бетона зарастали за пол дня, то эти рваные раны должны зажить к вечеру. Но: при условии, если я наемся мяса.
       Дверь открылась, стали заходить братья. Бумбан, увидев сею картину, был в замешательстве, не зная, что и думать. Следом, уже на взводе от Бумбаниной реакции, заходил Датана, со словами:
       - Ч; там.
       Застав нас, ударник выпучил на меня глаза, рявкнул:
       - Э, ты че сделал?
       Неужели он свою сестру не знает?
       Неужели меня не знает?
       Хотя он тупой.
       Я приготовился к драке, что ещё больше разозлило Датану. Бумбан с беспомощными постанываниями чуть попятился в бок.
       Неужели Датана реально думает драться?
       Он же знает что я солдат.
       Хотя он тупой…
       Он пошёл на меня, разминаясь, стряхивая руки. Я подгадал шаги, чтобы дать ему пяткой по идущему колену, дабы он упал.
       Кардан после такого точно будет больно нажимать.
       Но Куром, не успев зайти, сразу подскочил меж нами, расставив руки:
       - Уоу-уоу, ал;, ;мана того этого… - произносилось из его уст от неожиданности.
       Пригибаясь,  в дверь протискивался Горвин. Куром Датане:
       - Э, не руби, слышь. Тут не понятно.
       В порыве злости Датана оттолкнул Курома, что стало для меня триггером.
       Моего брата по гитаре толкать…
       Тут я уже не стал учитывать что-либо. Надо было дать Датане запоминающийся урон за такую опрометчивость. Я прыгнул к ударнику, шибанул его сильно кулаком в лицо, но будто ударил мешок с мокрым песком, настолько твёрдым и устойчивым оказалось его лицо. Датана отшатнулся, пытаясь отбить мою руку. Но я уже стоял готовый и дальше бить ему по роже. Куром взял меня за плечи, и стал отводить от агрессора. Горвин выправится в помещении, смотря на творящееся.
       Раз Датана не получил урона, который я хотел ему нанести, значит ему надо его донести.
       С этими мыслями я средоточил в теле энергию импульса грядущего удара в лицо.
По положению Датаны я понял: резкости у него хватает, потому скорость удара нужна запредельная. А раз он такой крепкий, то и жалеть его не надо. Могу не сдерживаться.
       Хорошо что есть такие крепкие люди, на ком я могу выместить всю свою силу.
       Я дал импульс в прямой удар кулаком в нос, но Датана склонил голову противоходом. Глухой т;ртый шлепок: мой прочно сжатый кулак в краге столкнулся с угловатым лбом Датаны. Это дало компрессию всего луча до локтя, а костяшки не выбились лишь благодаря натяжению перчатки. То, с чем я столкнулся сразу дало мне понять:
       Пробить такую прочную плоть сразу не выйдет.
       Для этого надо будет приложить ещё больше усилий.
       Ничего себе.
       Откуда у него такая крепкость.
       Близясь, Датана дал понять, что мои удары не учитывает. Он резко выбросил вперёд ногу коленом, дабы снести меня им в грудь, ибо я  низкий.
       Каким бы крепким он не был, браться он не умеет.
       Неумелый таран коленом вышел не столь резким, потому я успел уходя вбок, нанести удар. И уж в этот импульс я вложил всю свою удаль: в бедренные нервное сплетение, я ударил локтем, да с такой силой, сам от себя не ждал. Я будто ушиб локоть об мешок с мокрым песком, но в этот раз, даже эту плотность я пробил глубоко. Боль треснула ударника мигом по всему бедру, от чего он дал краткую судорогу и вместо удара, шагнул этой ногой. И от этого шага Датана вскрикнул и пошатнулся. Не понимая, почему он неустойчив, он опять ступил на эту ноги и подкосился. Я не замедлил огрызнуться:
       - Это боль. Понял?
       Теперь я могу его бить как… как мешок с песком.
       Я могу нанести много ударов в полную силу!
       Обрадовавшись, я приготовился избивать неспособного обороняться брата, но помещение дрогнуло басом Горвина:
       - Грэм…
       Всё замерли. Лишь Датана не мог нормально устоять, нога подкашивалась.
       Пока Горвин произносил примирительную речь, я думал:
       Эта драка далась реально тяжко.
       Я ушиб себе всё, чем бил: кулак, локоть… это ушибы.
       Если бы не техника, то я не знаю, осилил бы я его или нет.
       Датана – достойный противник?
        Есть достойный противник!?
       От счастья я усмехнулся, кратко и хл;стко, с упоением вздохнув:
       Ну что за прекрасная ночь!
       Я вышел из обители направившись с байку. Я даже не помню, что там Горвин: договорил-ли, или что.

       Нита ещё не проснулась, наверное. Коэл тоже. До завершения комендантского часа у меня есть время на приведения себя в порядок, и поесть.

       Судя по переговорам ГО, камеры дрона видели, как я мчался на всех парах домой, чтобы всё успеть. К счастью патрулю не было дела, они боролись с агрессорами. Я не бешеный, значит не в приоритете.

       Рае лежала на спинке дивана, пристально смотря на вход. И вот, дверь открылась, я спешно вошёл. Не разуваясь, я шагал в ванную, выставив кошке руку. Рае  протянула лапу на пути моей ладони. Проносясь мимо, я дал ей пять, пальцы и лапка хлопнули друг об доруга. Кошка на пафосе убрала лапу под грудь, отстранённо смотря в сторону.
       Я поставил косуху, вышел из ботинок. Держа волей штаны, выпрыгнул из них. Сняв остальное, я залез в ванную, из крана хлынула пенная вода. Взяв её энергию, я направил ее стремительно равномерным слоем по коже. Со стороны выглядело, будто я обтянут пластиковой упаковкой. С минут десять я стоял, упакованный в бегущую по телу воду. После, я проделал обратный путь в одежду. Перед уходом:
       Рае.
       Я смотрел на неё сейчас, будучи уже чудовищем.
       Я на твоих глазах вырос в то, что я есть. Лишь ты видела меня во всех ипостасях.
       Мой чуть прикрытый взгляд грел ее, беззаботно смотрящую с кровати на пол. Я подошёл, встал напротив нее,  преклонил колено, сблизившись носами:
       - Рае, я правильно поступаю?
       Её спокойный взор воспрянул ко мне, внимая  словам. Я мягко провёл ладонью от её темени до лопаток, кошка вытянула шею. Наши зрения сплелись в едином вихре, в нём услышал лиственный шелест:
       Cnewuwb…
       В ответ я:
       Сам того желая.
       Это необходимо.
       А объективно?
       Я почувствовал под глазом холодный мокрый нос. Затем она закрыла газа и крепко стукнулась своим лбом об мой, протёршись по брови.  Огладив её спину, я не спеша встал, набирая на личном терминале номер Ниты.
       Гудки.
       - Грэм? Привет.
       - Привет, Нит. Как дела.
       - Грэм, я-то… н-нормально. Но ты-то как? Тебя капают?
       - Я хочу видеть тебя. Где ты?
       - Стоп, что!? Ты… ты где вообще?
       Я отговорился:
       - Дома.
       Она возмутилась:
       - Ты отходишь?
       От ее заботы встал ком в горле.
       - Я… заеду? – невозмутимо продолжил я.
       Нита, виновато, чуть не плача, раскаялись:
       - Если ты… принимаешь меня. Я… я… помоги мне, пожалуйста.
       - Как?
       - У меня начинается ломка, Грём. Мне надо что-то сделать с этим, одной трудно.
       Наркология – лишение родительских прав.
       Я успокоил её:
       - Я сейчас приеду.
       - Хорошо, приезжай.
       - Коэл дома? С ним порядок?
       - Да, вот сидит, смотрит на меня.
       Я закончил:
       - Скоро буду.
       Я отключил связь и направился к выходу.
       В лифте я нацепил наушник.
       Я выехал из подземной парковки. У шлагбаума я глянул в камеру, и он стал отъезжать вбок. Не дождавшись его полного открытия, я проехал сквозь его узкий про;м. Издалека слышался гул бронетехники. Норовя уже вырулить на дорогу, я остановился, ибо почувствовал вибрацию под колёсами.
       Ну вот…
       По дороге, сурово рыча, одна за одной, проносились чёрные бронемашины городской охраны: в голове БТР, а следом несколько джипов, затем последним проехал ещё один БТР.
       На асфальте капли крови.
       Из-за здания донеслась стрельба.
       Когда колонна проехала, я нааонец выкатился на дорогу. Мимо проехал одинокий пикап. Я стартовал на ускорении, от чего по кварталу раскатился грохот реактора. На тротуаре одиночествовала девушка в новомодной красной мантии, с капюшоном. На другой стороне, через квартал, шёл потерянный гражданин, похоже, искал чего-то. Пустая улица родного города нагоняла холод. Впереди туман. Я не боялся мглы, поэтому не сворачивал, но нюх начало драть слезоточивым дымами.
       Чёрт!
       Я затормозил.
       Блин, нормально даже проехать невозможно.
       Нужна разведка.
       Надеюсь над районом есть дроны.
       Я остановился у тротуара, задрал голову. Под тучами парил коптер, хоть и далековато. Я достал терминал, стал пытаться найти его камеру. Нашел, взломал, посмотрел с нее на город. По моему району дымы были в нескольких местах. С неба казалось, будто небоскрёб растут из облаков.
       Ужас, оказывается все настолько плохо…
       Чтобы доехать до Ниты, мне надо обойти два восстания.
       Если бы на улице население было в полном объёме, то война была-бы вообще без просвета. И обогнуть было-бы негде.
       Одна из массовок надвигается из-за поворота, вот-вот увижу их.
       Начали доноситься крики толпы.
       Пора навострить колёса!
       Я выбрал маршрут, и стартовал.

       Спустя 15мин я уже ехал на лифте вверх, к Ните. У её готичной двери, я нажал на звонок, звук которого глухо прозвучал в квартире. Но за ним гробовая тишина.
       Что? Ведь она должна меня ждать.
       Возник когнитивный диссонанс.
       Что-то не так.
       В квартире детские шаги, но при этом - молчание. Они не говорят друг с другом, и нет реакции на меня. Детские шаги подошли к двери, и затихли.
       Да что такое?
       Я сказал:
       - Это Грэм!
       Шаги вновь ходили внутри по коридору, из стороны в сторону.
       Ну это край.
       Плевать на консперацию: я открою дверь телекинезом.
       Я присел, уставился на замок. Так телекинезом не получается. Чтобы сопрячься с механизмом замка, я максимально сосредоточился. И этого оказалось не достаточно. Тогда я приложил к нему руку. И при этом трудно провернуть. Тогда я сорвал с руки краг и сильно прижал ладонь к скважине.
       Теперь да.
       Такого плотного контакта хватило, чтобы ощутить внутренности замка. И я закрыл глаза, восприняв ходовые части запирающего устройства. Стал частью их, смог двигать. Это оказалось двадцать пять шпилек личинки. Я стал выстраивать кодовые штифты личинки подобно параду планет, чтобы они образовали открытый канал. Когда всё совпало, я соединил все отдельные мелочи и напряг извилины, совершая открывающий оборот. Это было механически тяжело, один замок двигал двадцать засовов во всех сторонах двери. Мне даже приходилось помогать разуму, ерзая языком. Преодолев столь неприступные законы физики, я сделал три оборота, крохотных для мира, всеобъемлющих – для меня.
       Дверь открылась. Я вошёл в прихожую: влево - путь к кухне мимо уборной, прямо - комната Коэла, вправо - стоял окровавленный Коэл, в белой футболке, и серых штанах, босиком. Брызги на его одежде, контрастно резали глаз.
       Секунда ступора, и я понял.
       Я это вижу.
       В его уме... ни мыслей, ни эмоций. Лишь готовые абсолютно на вс; глаза, впились в меня.
       Я не понимаю.
        Не понимаю?
        Не хочу понимать.
       Коэл тут в крови, а Нита не отвечает в квартире.
       Не хочу понимать.
       Коэл ехидно глазел на мне нарастающее смятение.
       Я не здесь.
        Я не здесь?
       Во мне, на автомате, изготовился военный:
       На подконтрольной территории произошёл инцидент.
       Узнать суть.
       Узнать причину.
       Устранить источник угрозы.
       Начинаем:
       - Что произошло?
       Оскал мальчика медленно ширился. Он опустил лицо, но не глаза. Сказал быстро и чётко:
       - Ты для приличия уточняешь?
       Одна только интонация уже бесит.
       Его охуевший тон уже бесит.
       Он разговаривает, не нападает.
        Ему зачем-то нужен вербальный обмен.
        Иначе уже напал бы.
       Оказалось, что мои зубы стиснуты. Я выдержал разрушительный ментальный урон. Голову давило, кожу пекло. Вспоминая вс; об этом вирусе бешенства, я заключил:
       Но нападёт.
        Не уймется… уже никогда.
        Получится ли его оглушить…
       Дыхание было замершим, я был недвижим, и это выдавало мою готовность. На маниакальном лице Коэла, из глубины гортани, шло скрипучее рычание:
       - Вот оно, осознание произошедшего, что для тебя - есть перелом.
       Он говорит со мной, но не нападает.
        Что ему нужно от меня.
       Я вновь вернулся к факту: это ребёнок… младше меня.
        Но что он такое…
        Это школьник, вс; более одержимый, он опасен не только для меня.
        Он опасен, как явление.
       Так зачем он ещё разговаривает со мной.
       Если Коэл убьет меня, то все уже будет неважно.
       Коэл  молчал, и выбрав миг моей наибольшей слабины, он ковырнул за эмоции:
       - Раньше у тебя не было такого, что твои мысли виднее, чем мои.
       Я слушал его, но до меня не успевало доходить.
       Ужас.
       Ужас оставим на потом.
       Противник в вербальном контакте.
       Если я сейчас морально разнесен на части, то надо хоть попытаться узнать что-то об аномалии, что стоит передо мной.
       У меня на это не больше минуты, потом будет бой.
       Ох, как же неожиданно я оказался в этом ключевом событии…
       Я со всей силы сделал глубокий вздох.
       Ладно, начнем разговор с чего-то простого, прощупаю личность этого существа:
       - Что ты с ней сделал? - спросил я.
       Коэл наконец услышал от меня вопрос, которым думал дальше оперировать моим моральным состоянием. Он ответил с издевательской ухмылкой:
       - А ты гадай, что я мог сделать с мамой, каким способом… как быстро… - его сиплое рычание забуксовало в замедлении низких тонов - …или как… долго…
       Злость наполнила грудь перебирающимися волунами. Руки начинали закипать в жажде порвать эту мразь.
       Самообладание.
       Холод разума тушил лаву интинной первородной злобы. Губы сжались на скрипящих зубьях. Мои ментальные защиты стояли пред настолько превосходящим натиском. Коэл продолжил на низком рычании пристально смотря мне в глаза, будто пытаясь ввести меня в транс:
       - …И что я с ней вытворял до, во время, или после того, как я её… замочил.
       Горло сперло окончательно. Больше я говорить не мог.
       Без телепатии я слеп.
       Моя нажитая проницательность работает с людьми, но не с этим.
       Как такое вообще возможно?
       Это точно не вирус злобы. Это что-то за пределами понимания.
       Десятилетка оказался манипулятором. Человек на моём месте сначала потерял бы себя, затем и жизнь.
       Я остановил мысли, дабы сохранить внимание.
       Прощупываем дальше.
       Отперев своё горло, я произнес:
       - Зачем ты это делаешь со мной? – спросил я.
       От услышанного глаза ребёнка заискрились азартом. Он увидел, что я шагнул сразу через три ступени диалога:
       - Охохохо! Да... Это Грэмиен Райс. Не сила воли, а, прям мощь воли! Другого я от тебя и не ждал. Я знал, что твоя круть - это не сценический образ. Ты на самом деле такой… ты такоооой. Сохранять самообладание сейчас… Я тебе отвечу, потому что это ты: я получил удовольствие и от совершённого, и от того, что ты любил мою мать, и от того, что я наконец увидел тебя настоящего, проходящего испытание реальностью. И тем более я почитаю за честь, быть исполнителем этого. Я положу жизнь за тебя, и за твоё… становление.
       Мои глаза округлились от услышанного. Дабы не сбивать темп, я повторил:
       - Зачем ты это делаешь со мной?
       Это не ребёнок. Это воплощение зла.
       И я этому зачем-то оказался нужен.
       Что за «становление».
       - Что за становление? – спросил я.
       - Становление тебя, Грэм. Настоящего тебя.
       Сейчас я не настоящий что-ли?
       Зачем Коэлу способствовать моей реализации…
       Логика одержимого неадекватна.
       Тем не менее, его неадекватная логика сложилась хоть в какую-то уязвимость, которой можно оперировать.
       Я отстранённо ответил:
       - Исполнитель? С чего ты взял, что ты достоин? Сдавшийся пред натиском посторонней силы, ты натворил такое, да ещё и берешься за то, чего к чему непригоден. У тебя один вариант: убей себя, потому что ты – позор. Живя на свете вот таким вот, ты оскверняешь себя и свою сущность.
       Кислотное бурление рычало в его горле:
       - Уж какой есть… и не смотря на мою немощность, я исполню то что нужно. Ведь я итак обрёл сверх можного.
       - Что же это? – спросил я.
       Коэл ответил:
       - Я здесь, вершу, в мире. И это все благодаря тебе. Я тебе не просто благодарен. За это я… люблю тебя.
       Что за безумие…
       Диалог пришёл к безысходному завершению. Узнавать у этого больше нечего. Я сказал:
       - Раз ты бесполезен, теб не должно быть. Ты теперь – лишнее.
       Летя в бесконечный упадок, я понимал:
       Как погасить его одержимость, я не знаю.
       Насколько он силен – не знаю.
       И деваться мне отсюда все равно некуда.
       Как это разгребать потом, я не знаю.
       Не думал, что все вот так выйдет…
       Понимая, что всё кончено, я признался:
       - Мне придётся тебя убить.
       Мальчик вздохнул с облегчением, начав дергать руками и ногами, будто осваивает тело. Уже по его координации ясно, что это не человек.
       Пред неизбежным, я спросил, на всякий случай:
       - Что ты есть? Что за суть имеет власть над разумом человека?
       Коэл опустил глаза, монотонно говоря:
       - Человек, это лишь энергия в мясе. Единица измерения мира, который для него - реальность. И власть над этим всем есть только у того, что созидало сие из ничего. И в нашем явлении это есть истина в абсолюте, это есть истинное...
       Коэл вспыхнул на меня яростным взглядом, вобрал полные лёгкие и шквалом взревел:
 - ...ЗЛОООООООООООООООООООООО!!!!!!!!!!!!!
       От его ора мой обостённый слух, надорвался. С этим рёвом Коэл рванул ко мне с такой силой, что под ногами проломился ламинат. Мне не хватило реакции обратить его инерцию. Я был сшиблен локтями в грудь, будто поездом. Коэл ударил мной в стену. Рёбра прогнулись так, что лёгкие разом выстрелили изо рта весь воздух. Несущая стена квартиры оказалась крепче нас. Продолжая упор, он вгрызаясь мне в плечо, пасть была велика и мощна, но прочная косуха устояла. Я обхватил его шею предплечьями, и рывком прижал к себе, проломив позвонки. При этом его челюсть вышла из суставов.
       В моих объятиях мной убит сын любимой.
       Угроза устранена.
       Мальчик обмяк в конвульсиях, из моего горла выкашлялись глушимые рыдания.
       Я представлял, как обниму его, вот, обнял…
       Это первый раз в жизни, когда я обнял ребёнка. И это получилось вот так…
       Пытаясь унять плач, я расслаблял руки, что сползали по детской обмякшей спине. Напоследок, я прижал к Коэлу ладони, глотая плач, шмурыгая. Губы бесконтрольно пляшут над сморщеным подбородком. Я тихонько сложил с себя труп, понимая, что моё надломленное ребро тыкает в плевру.
       Такая боль со всех фронтов…
       Я сидел на коленях, всё еще впечатанный в стену. Больно дышать. Кряхтя, я поднялся на ноги.
       Есть кроха надежды, что Коэл врал…
       Я собирался подняться.
       Не могу, не готов.
       Времени нет. Надо найти силы на дела.
       Но где их взять?
       У меня не осталось ни моральной ни физической силы. При том что они итак втаптывают друг друга.
       Где мне взять силы!!!
       Я истошно заорал в потолок… и орал… орал… орал… пока ребро не кольнуло в лёгкое. Это отвлекло меня.
       Адреналин от боли прояснил ситуацию.
       Времени же мало!
       Психика кое-как обвыклась в ситуации.
       Пока я могу, надо всё узнать и всё сделать.
       Я свалил с себя труп ребёнка, и с трудом поднялся на ноги. Спешно поплёлся в гостинную, шагнул в спальню Ниты. Всё в крови... равномерно... и ее тело на кровати, и окружение... протезы вырваны с мясом из колен. Пустые тёмно-карие глаза глядят в потолок. Приоткрыт влажный рот.
       Не дышит.
       Это реальность.
       Тишина.
       Я уже не понимал, как должны работать чувства.
       Умы психологов, психиатров, философов... ничто.
       Реальность, сейчас. И в ней убита Нита.
       Любовь
       Радость
       Счастье
       Впервые начинавшиеся, и без того еще новые, столь яркие чувства…
       Разом канули… все.
       Потрясение нависает горой… в голове начинается гул со свистом. Под её тяжестью, я  рухнул на колени. Брови вжаты друг в друга, отчего дрожащие морщины холмятся на лбу. И вот он, наконец... выдох, с которым я полностью заплакал. Немо. Прижав лицо к полу...
       Опустошенный, я взял её руку, прижал к лицу, ощутив ее кровь. Нежная кожа, мягкая гладкая рука, которая вырастила сына… ещё не остыла.
       ...
       Нита…
       Сколько мы могли пережить вместе...
       Я мог дать столько радости...
       Я мог увидеть тебя счастливой…
       Твоя ласка... смех... тепло...
       Из-за чего-то неизвестного...
       Я все утратил, навсегда.
       Что теперь делать? К чему идти?
        Я потерял всё.
       Я могу лишь утолить утрату местью.
        …
       Что творит такое с детьми…
       Что бы это ни было…
       Пусть даже я погибну, но я найду это… и убью.

       На новую адаптацию к реальности ушли десятки минут.
       Времени мало, потому надо действовать, как получится.
       С какой-то попытки я оценил ситуацию.
       Объективно: на территории моей страны произошло двойное убийство.
       От осознания факта я опустил выпученный взгляд.
       Лучше бы и не оценивал этот ужас…
       Я шмыгнул носом, вытер сопли, вобрал воздуга, боль пронзила грудь, выдохнул. Стал составлять на коленках план.
       Тут жив остался лишь я, значит и обвинить получится только меня.
       Потому шаг первый: убрать себя с картины преступления.
       Пятясь к выходу, след в след, я телекинезом устранял следы подошв, комкая их грязь над полом.
       Моих тканей нигде нет.
       Пока я спускался в лифте, телекинезом отторг от себя кровь, пыль, осколки.
       Федеральные службы узнают об этом минимум послезавтра.
       На улицу я вышел идеально чистым. В квартире Ниты ДНК я не оставил, ни крупицы.
       Уселся на мотоцикл. Одел шлем. Положил руки на руль. Оказалось, что руки бесконтрольно дрожат. Тупо смотря на них, я не понимал, как это возможно. Пришлось собирать навык вождения во что-то дельное. Лишь вес руля не даёт ему ходить ходуном в моей управе.
       Ребро болит!!!
       Дабы проветрить голову, я глубоко вдохнул уличный воздух… почуял нотки слезоточивого газа.
       Лучше срулить.
       Думая уже о себе, я захлопнул забрало на заплаканном лице, и поехал.
       Шаг второй: нужно убрать преступление с картины себя.
       Никто не должен знать.
       Никто не должен понять, что у меня стряслось.
       Так что продолжаем жить без изменений, в глазах близких.
       У меня могут руки дрожать…
       Вот как тремор получается…
       К счастью руль довольно тяжел, потому оставался стабилен.
       На пути домой я повторял план:
       Смена в ОДТ.
       Смена в Металлборге.
       Уже дома, пошел в ванную. Рае сидит на столе, по пути, дал ей пять. Раздеваться не стал, сразу влез под работающий душ, замер под шипящими струями воды. Дверь закрылась.
       Смыть с себя утро…
       Не получатся психически, помоги физически.
       Прошло десять минут.
       Внутри  пустошь.
       Можно думать.
       Отработаю в ОДТ, чтобы хоть как-то влиться обратно в ритм, а там подумаю, что делать.
       Какое тут нахер турне…
       Сверхразум закрыл чудовищные депрессии в зачатке. Теперь не было и шанса ощутить все стадии потери.
       Но глаза… мои глаза... Арктр и Иллона прочитают меня. Ночью и Этной меня без вопроса  не оставит, хоть он задаст его лишь раз.
       Всё это сохранить в себе будет испытанием, ведь Ниту и Коэла никто из моих не знает…
       Кроме Кёрца.
       В этот момент я опустил голову, зажав глаза, ибо навязчивые мысли так и не оставили меня.
       Что делать с Кёрцем? 
        Он знает, что Нила и Коэл были под моей… защитой…
        …
        И один убил другую…
       Ясность пропилила свистящая дрожь, я аж вздрогнул.
        Ну что за ****ец…
       Замерев я просидел ещё сколько-то времени.
       В любом случае, соблюдение закона уже не важно.
       Надо приготовиться к уходу с работ.
       Надо грамотно распределить сбережения.
       Потом можно и взломать счета. Использую хаос, созданный противником, в борьбе против него же.
       Я преступлю закон ради устранения угрозы.
       Без сомнений.
       Первый шаг - сломать банкомат в магазине у дома.
       Всё. Приступлю к выполнению после смены.
        Теперь я обдумывал второй аспект:
       Нужно умудриться, будучи нераскрытым, найти засекреченную информацию.
       Проникну в отделение ГО, взломаю их сеть, возьму служебные данные по их работе, от этого буду дальше искать источник этой угрозы… .
       Я упёрся плечом в борт, и дико проорался, пока все эмоции не ушли с водой в слив.
       Когда все ушло, я стал убирать с себя влагу, силой воли. Сколько не отторгал жидкость, какая-то ее часть оставалась в одежде.
       Вышел в комнату.
       Рае обеспокоенно смотрела, а я взглядом успокаивал, она не верила.
       Рае, я слаб. Не смотри на меня.
       Следующее: поесть. Я вывалил из морозилки на стол холодный кирпич мяса. Присел за него. Хруст раздавался с кухни. Рае отвернулась.
       Заживай…
       Ну и денёк выдался, мать его...
       За десять минут я пожрал весь кусок. 
       Давай, биомасса, питай ткани.
       Регенерируй.
       Я нарезал кубиков мяса для Рае, долил ей молока. 
       Нужно сменить внешность.
       Другой одежды нет.
       Купить шмот?
       Нельзя оставлять информационный след.
       Что делать?
       Я присел рядом с Рае, которая сразу перелилась на мою грудь. Киса прильнула щекой больному ребру, от чего внутри потеплело. Она поглядывала на меня снизу. Не смотря на то, что обеспечивал ее я, забота была в ее глазах.
       Никакого турне с Исходом, Рае.
       Я остаюсь.
        Агат станет моим полем битвы теперь, скорее всего последним.
       Впервые меня наполняла настоящая злость. Не терпелось приступить к выполнению плана.
       Как сменить внешность…
       Новости кишат побоищами на  улицах. Единичных драк теперь нет. Бьюися совсем разные люди. На экране брокер и пенсионер, плечом к плечу, отбивались чем попало от бронированных солдат.
       Раньше не думал о людях, среди которых живу, ибо ещё не мог защищать их должным образом, как учили. Теперь же, когда они сходят с ума, приходит осознание: кроме людей вокруг меня никого нет, и если это не пресечь, я останусь один.
       В памяти явилось коварное лицо Коэла, говорившего:
       - Человек, это лишь энергия в мясе. Единица измерения мира, который для него является реальностью.
       И власть над ним есть лишь у того, что вершит деяния извне…
       А что есть вне? …
       Ладно, сначала бытовое разгребать, потом остальное.
       Как сменить приметы?
       Убрать косуху, сбрить волосы.
       Я приобретал обновки лишь раз в магазине. Ну и Макс мне косуху подар…
       Максфорт.
       Я тут же выскочил из квартиры, позвонил в дверь соседа.
       Будь дома, будь дома, будь до…
       Слышно шаги к двери.
       Ведь он может быть одержим. Если учесть то, что говорил Коэл, я зачем-то нужен одержимым.
       От этой мысли страшно.
       Испугавшись того, кем может оказаться сосед, и того, что я не додумался об этом раньше, я юркнул к себе в дом, закрыв дверь на замки, и замерев, пялился в глазок. Дверь соседа открылась, оттуда вышел Макс. Я всмотрелся в его лицо: эмоций нет, но глаза слишком трезвы для такой поры. Он ясен как стекло.
       Макс, ты ли это…
       Он постоял неподвижно, осмотрелся. Я не сразу заметил, что он покосился на мой глазок. От этого у меня в груди заныло.
       Блатсь, вот что делать сейчас?
       На базе нам не доводили такую боевую обстановку.
       Металлист показал мне козу.
       Я не сразу воспринял этот жест, но как только дошло, я с облегчением выдохнул.
       Он прежний, раз понял что я творю.
       Я открыл дверь, обрадовавшись первому невраждебному человеку за день. Он тоже. Я махнул головой, приглашая в дом. Заходя, он повесил молоток на вешалку возле моего детдомовского кителя.
       Перебдел, молодец.
       Ведь по сути я мало того что ребёнок, так ещё и солдат. Доберись злоба до меня, я бы пол города минусовал…
       И устранить меня смогли бы только с нескольких точек…
       Макс спросил:
       - Ты где был?
       Я молчал, не зная, с чего начать. Мы прошли на балкон курить. Пока я думал, прикуривая, спросил:
       - Ты трезвый и не спишь, я подумал что ты…
       - Ябанулся как остальные… – я кивнул, на что он добавил - вряд-ли я бы тогда дома просиживал.
       Так непривычно слышать от него быструю чёткую речь…
       - Как так вышло-то? – спросил я.
       Сосед задумчиво ответил, тряся пепел:
       - Знаешь, с комендантским часом особо не наедренисьсю… – и Макс заострил на другом вопросе - Грёма, ты сам не сбрендил, вот это действительно вопрос: как так вышло-то.
       - Ну там нас муштровали. Под танком полежать да с вертушки спрыгнуть.
       На балкон зашла Рае, присела возле нас на борт. Опустив руку ей на голову, я спросил:
       - Кто-то из твоих знакомых сбрендил?
       Макс:
       - От брата вестей нету. И дома его нету. И на работе тож.
       Блииин…
       - А из твоих? – спросил Макс.
       А у меня мои-то и… нету. А всё старшие на работах, будто кодом прописанные…
       На подуровне злобы нету…
       Металлборг итак одна злоба…
       Задумавшись, я помотал головой.
       Ладно, времени не остаётся. Нужно действовать:
       - Макс, мне нужна новая одежда – невзначай сказал я.
       Макс округлил глаза, перебрал варианты диалога. Я продолжил:
       - Я прошу тебя дать мне что-то неприметное, без вопросов.
       Раздосадованный металлист спросил:
       - Без вопросов?
       Я:
       - Итак не хочу тебя впутывать, но вариантов нет…
       Ком в горле заткнул меня. Я отвёл щурящиеся глаза, спешно затянувшись сигаретой. Макс нешуточно обеспокоился:
       - Ты и из дома в своем шмоте не можешь выйти знач?
       Я кивал. Мысли Максфорта шли по порядку, но среди них в авангарде был страх неведения в сравнении с любым моим ответом.
       Ой Макс, не прав ты, ой не прав…
       Я сваял варимую правду и сказал ему:
       - У меня девушку убили. И так сложилось, что я могу попасть под…
       - Понял – перебил он – всё, этого мне достаточно.
       Он снял футболку и отдал мне.
       Прям как в тот раз.
       Ком в горле рос. Я вопросительно посмотрел на соседа, а тот усмехнулся:
       - Это самое чистое.
       Я снял свою майку, и одел эту футболку, спросив:
       - А как же ты?
       Макс непринуждённо отшутился:
       - Да мне незачем вылазить, да и некуда… а теперь еще и запрещено законом, так что… да даж еси-б и надо было-б, то выперся б так, что мне одеваться-то.
       На терминале зазвенело напоминание о работе, игнорируя этот сигнал, я сказал соседу:
       - Макс, ты не представляешь, как выручаешь.
       Тот опять усмехнулся:
       - Да ладно тебе.
       Я:
       - Я верну как т…
       Когда мы познакомились, три года назад, он подарил косуху, что на мне сейчас. Все было также. В тот день я сказал ему:
       - Я верну, как только…
       Он тогда рассмеялся, говоря:
       - Да ладно тебе, мы ж соседи. Дашь соли как-нибудь…
       Тогда у меня и ее не было, но сейчас есть не только соль.
       Я спросил:
       - Как ты держишься?
       Он пожал плечами, бурча:
       - Ну а что, дома-то…
       Он не выходит:
       - Еда есть? – спросил я.
       Я видел: Макс собирался соврать об этом, потому я молча кивнул и ушел в кухню. Он не последовал, с сигаретой. Я же принёс с кухни свой концентрат, оставшиеся овощи. Друг посмотрел на меня озадаченно, я нейтрализовал обстановку:
       - Не все же мне у тебя просить.
       Он спросил растерянно:
       - А ты?
       А понадобится?
       Учитывая, что мы увидимся очень нескоро, я ответил:
       - Я поел, Макс.
       Теперь могу уйти…
       Он хотел оставить себе на память косуху, но я сказал:
       - Макс, сейчас эта косуха тебе точно не нужна.
       В этой куртке я был в поле камер у дома Ниты. Может статься, что завидев ее на нем, его повяжут.
       Прощаясь крепким рукопожатием, положив руки друг другу на плечо, сказали:
       - Держись, брат.
       И Макс ушел.
       Я одел мотоботы, сунул терминал в боковой карман штанов, нацепил наушник, и пошёл к Рае. Как обычно, присел пред ней, положил руку на спину, мы прижалась лбами, я глубоко и тяжело вздохнул, сказав:
       - Рае, тёплышко моё, мне надо ехать.
       Она тоже глубоко вздохнула и протерлась моськой до уха. Я поднялся на ноги. К удивлению, ребро почти не болит.
       Ничего себе.
       Я в недоумении посмотрел на любимицу, она, как обычно глядела на меня, не понимая, чему я удивляюсь.
       - Я заеду домой вечером по пути в крепость.
       Кошка медленно моргнула.
       Я пошёл.

       На кратчайшем пути к подуровню, происходит два конфликта с применением оружия. Придётся опоздать, чтобы не встрять.
       Пока ехал, думал:
       Если Коэл смог проломить мне ребро, то взрослый человек - и подавно.
       Вспомнилось, как старик бил щитоносца.
       Надо быть предельно осторожным.
       Моя первая боевая готовность оказалась… внутри отчизны.
       Уму не постижимо…
       Изученное в умах – это совсем не то, что на своей шкуре ощутить.
       Оказалось, опыт людей не вполне годен для моего нелюдского восприятия.
       Я испытал урон, и ментально и телесно. Как и сказал Коэл перед своей гибелью, он явился испытанием, переломом в жизни.
       Я представил себе, как столь мощные удары,  забивают меня.
       Настолько ли я крепок, чтобы выдержать такое?
       Один удар телом проломил моё ребро.
       Значит остальные рано или поздно проломят череп. А там мозг. Сотрясение, потеря сознания.
       Я не осознаю свою гибель.
       Но, насколько мой мозг схож с человеческим?
       Способен ли он терять сознание, или есть ли гипофиз, способный активировать симпатическую нервную систему, организовать травматический шок или ещё подобное?
       От гипофиза-ли я получаю экстремальное удовольствие на гонке?
       В СВОБОДА 5 были плановые рентгены и исследования крови, при которых во мне не было выявлено ничего сверхъестественного. Осмотры педиатров  прочих медицинских специалистов. Но тогда я был обычным дит;м, до пси-контакта с Вулжем.
       Если бы этот пёс не принадлежал охране детдома, то при уходе оттуда я и его забрал с собой. Я скучаю по нему, но не выдаётся момента навестить питомца.
       О себе самом на данный момент я знаю только то, что смог выявить попутными методами.
       На крайних подсчётах, в возрасте тринадцати лет и будучи ростом сто  шестьдесят четыре сантиметра, при столь жилистой комплекции, я вешу целых шестьдесят восемь киллограм. Видимо из-за плотности мышц и костей. Это я узнал для того, чтобы сбалансировать под себя мотоцикл.
       Регенерация мягких тканей в среднем в пять раз быстрее человеческой, при условии, что я потреблю за присест в пять раз больше рациональной биомассы. Видимо это ускоренный метаболизм.
       Надеюсь съеденого хватит на полную регенерацию.
       Как же долго я еду...
       Сколько лишних поворотов...
       Я уже поневоле ускорялся.
       Скука смертная…
       Машин почти нет.
       Закинуть ноги на руль что-ли…
       Я уносился прочь от случившегося.
       Я же по сути сбегаю, отступаю.
       Не надо пасовать пред лицом этой угрозы.
       Обходя бойни, я показываю слабость.
       Из-за этой угрозы я ограничен в передвижении, не могу ехать кратким путем.
       А не охуела-ли эта угроза?
       Чего это я буду чего-то там избегать, огибать, и ехать где получается…
       Я повернул в нужную мне сторону, и в трёх кварталах впереди, на шоссе, меня ждал едкий белый туман, из которого хлопали стрельбы, голдели оры.
       Я начал разгон на таран.
       Таран толпы.
       Будет ультракруто.
       Перед врагом, я не сверну.
       Обороты нарастали, а со следующей скоростью набрали и массу. Молча и пусто пялясь вперед, я ускорялся больше и больше. Дрожащая перспектива надвигалась, и впереди близилачь мгла, в гуще которой виднелись бьющиеся тени остервенелых горожан и солдат. Мимо уха свистнула пуля. Дыхание ощерилось щепанием, глаза начало жечь.
       Слезоточивый газ, вот и ощутим как раз его прям щас, сука!.
       Ярость, бешенство и эйфория схлестнулись в безумной пляске, жаждя расшибиться оборудование что угодно!
       И вдруг…
       Я осознал:
       Зло овладевает и мной.
       Разум не должен быть в плену чего-либо.
        Не должен быть одержим чем-либо.
       Разум не должен быть этим ограничен…
       И я отпустил газ…
       Отпрянул и от своей ярости, будто от стартовой ступени ракеты, что послужила мне скачком к свободе от обуявших меня эмоций…
       Я вздохнул.
       На нейтрали, я катился, медленно выдыхая отравленный воздух. Звучали лишь хлопки стрельбы и оры людей. Наконец остановился, терпя газ в лёгких и глазах.
       Зло так и побеждает нас: хватает ум за слабости, и… рулит им.
       Я чуть не поддался этому.
       Жажда мести, это слабость, как и любая жажда.
       Нужно просто: сделать то, что нужно.
       В моем случае – это устранение угрозы.
       Я прошлифовал разворотом, и стартовал в обратную строну. Сжал руль, чтобы не сбиться откашливаясь.
       Угроза, хочешь, чтобы было по-твоему? По-твоему не будет.

       Парковка ОДТ была полна бронетехники. Лишь изредка встречались автомобили. Возле главного служебного шлюза, коим парковка завершалась, курили работники. Стан и Олькур дискутировали у края входных ворот.  По другую сторону курили Арктр с Иллоной. А поодаль, у стены тоннеля стояли Баррэкт и Левша. Ольку и Стан обсуждали:
       - На твой джип нужен пулемет – настаивал Олькур, поучая нашего большого кузнеца.
       - Я за пушку – всё оспаривал тот.
       Капитан аргументировал:
       - Поверь опыту, на таких скоростях… если транспортная основа кол;сная, то и орудие на ней должно быть полегче. У колёс март;ры. Вот ты с пушки дашь на ходу, и машина от отдачи креном пойдет, занесет, и…
       Тем  временем Левша причетал Баре:
       - Вот если бы я мог как ты: раз – и на позиции. А так мне с собой снаряги столько таскать…
       Баррэкт утишал Левшу:
       - Ром, у нас задачи разные.
       Начал доноситься гул моего реактора. Иллона:
       - Ну что, давай встречать.
       Арктр кивнул.
       Иллона расстроенно вздохнула:
       - Я буду скучать по гонкам.
       Арктр заверил:
       - Еще доведется погонять.
       Пока я близился на холостых, народ собирался вместе. Я остановился перед ними. Арктр как обычно, придирчиво осмотрел меня.
       Так, сделаем самое обычное лицо.
       Я снял шлем…
       Увидев моё лицо, Иллона сильно обеспокоилась. Слезая, я кивнул всем, и направился внутрь. Проводя меня взглядом, Баррэкт тихо сказал Арктру:
       - Он в другой одежде.
       Арктр:
       - Видимо, случилось что-то ужасное… – он кивнул Лоне, та согласилась, и пошла за мной.
       На пути в экипировочную, Иллона догнала меня, и строго сказала:
       - Стоять.
       Я замер.
       Не могу перечить той, кого не могу превзойти на трассе.
       Тем не менее, я сказал:
       - Я же ещё не одел ИНС.
       Она резко развернулась, махнув хвостом, и пошла в информационный центр.
       Значит пока ИНС не понадобится?
       И я последовал за ней. Мы шли к офису руководства среди застывших голограмм. Оказалось непривычно идти по информационному центру в обычной одежде. Без нательного изолятора я полно ощущал жар и тяжесть воздуха, наполняющие центр из рабочих цехов. Сегодня здесь работ не было, почему-то: машины стояли на своих подъёмниках. В наушнике тем временем вс; звучали сообщения ГО.
       Мы поднялись в офис руководства. Я был тут очень давно. Стеклянная стена открывала вид на центр с высоты: работники потихоньку появлялись на местах. На том самом столе, что в форме креста, возле сетевого терминала Иллоны лежали мультив;рт и автоматический гранатомёт, глядя на который я пытался понять, почему он вне полигона.
       Что-то доски для дарца я тут не вижу…
       Иллона властно и тихо сказала:
       - Сядь.
       Я присел на кожаный диван. Она поставила передо мной стул спинкой вперёд, опустилась на него ко мне лицом, расставив ноги, сложила руки на спинке. Я устроился на софе так, чтобы ребра не болели. До меня поздно дошло, что поза Иллоны эротична. Я в недоумении, спросил:
       - Я чего-то накосячил?
       Иллона тревожно смотрела на меня, я же просто разглядывал ее глаза, большие и зеленные. Раньше я старался избегать прямого зрительного контакта с ней, а тем более – оставаться с ней наедине. Но сейчас, утратив вс;, я просто смотрел на нее пустыми глазами. Иллона попросила:
       - Расскажи, что у тебя стряслось.
       Она произнесла это так тепло, что внутри все размякло, а глаза взмокли. Она подкатилась на стуле. Сказала мне в душу:
       - Расскажи как есть.
       В наушнике зашуршал очередной вызов патруля. Иллона резко ощупала мое ухо, взяла горячий говорящий наушник, аккуратно выковыряла его из моего уха, и кинула на диван. После, как ни в чем ни бывало, сложила руки обратно на спинку стула, внимая мне. Я же мямлил:
       - Иллона, я…
       Я силился рассказать, но булыжник в трахее не позволял. Готовясь к ужасному, Лоня положила на мои руки свои большие мягкие ладони. В сравнении мои кисти меньше и много грубее.
       Я никогба не трогал ее.
       Жаль я в перчатках!!!
       Я всосал сопли поглубже, и выдохнул:
       - Я рассказывал про девушку, с которой недавно познакомился.
       Иллона подумала, что я мог нюни распустить по наивности. Готовясь разочароваться во мне, она спросила:
       - Это у тебя с ней проблемы?
       Я отвернулся, и отрезал:
       - Её убили.
       От неожиданности, Иллона выпрямилась. Глупо осматривая пол, она сомкнула губы, попытавшись несколько раз что-то проглотить. Наконец вздохнув, она сошла со стула, и присела передо мной на колено. Приезжала мои кулаки к своим теплым щекам. На бетонный пол упала моя слеза.
       Хватит реветь.
       Она зарылась пальцами в мой затылок и прижала меня лицом к своему плечу:
       - Мы здесь, братик. Сегодня ты отдыхаешь.
       Я отстранился, чтобы рассмотреть ее глаза в такой близи.
       Четыре пальца от поцелуя.
       Я только что пережил смерть любимой, но нужно оставаться в реальности.
       А в реальности я… в четырёх пальцах от поцелуя с Иллоной…
       В четырёх пальцах от поцелуя с Иллоной.
      Одно лишь это смело всё остальное. Я остался в тишине возле лица Иллоны.
       Поцеловать… Иллону… сейчас.
       Но это безчеловечо!
       А я человек?
       Близясь к ней, я ощутил натяжение цепей, крюки которых всё глубже вонзались в мораль. Я упорствовал, отчего крюки уже рвали нормы. Преступая себя, я обнял её губы своими, задержа этот момент. Какие пышные, какие тепленькие, теперь дрожащие… Она не отстранялась. Ручьи пробились из моих глаз, но в сим важнейшем касании, я замер абсолютно.
       Губы, Иллоны, каснулся, своими…
       Осознать как можно глубже…
       Вот:
       Теперь… можно умереть.
       Иллона стала медленно отстраняться, поднимаясь с колена. Её озадаченное лицо, приоткрытый рот… я ждал её реакции. Она медленно отшагивала, не сводя с меня смятенный взгляд. Я все же вздохнул с облегчением:
       - Теперь… можно и умереть.
       Она упёрлась крестцом о край стола, и отвернулась, осознавая, что я сделал. А я видел, как с каждой секундой угасает её сочувствие.
       Ну все, Лоня: теперь бей-пинай, ругай-добивай…
       Я всё…
       Но тут она:
       - Я понимаю, в каком ты состоянии, Грэм, поэтому разбор этого полёта будет потом. Сейчас всё же договорим про твоё горе.
       Неслыханная собранность.
       Аж вновь жить захотелось.
       Чувствуя облегчение от сбывшихся мечт, я наконец доложил:
       - Ее убил сын, я его застал сразу после этого, он все рассказал, напал, и его убил я.
       И тут она поняла: на первом плане тут то, что я - убийца. На этой фразе ее озадаченность, сменилась напряжением. Не найдя слов она подумала, покосилась на окно, и спросила, делая вид, что не удивлена:
       - Сейчас там чисто?
       - Я постарался.
       Иллона вновь глянула на меня, и испугалась. Зная то, что я – убийца, моё усталое лицо выглядит совсем в ином свете. Сам же я не понимал, насколько я озлоблен, вспоминая это.  Она зажмурилась, зажала пальцами переносицу. Я же:
       - Вирус злобы, он поразил и сына , потому он и натворил такое. Я был в обороне. После такого я не могу сидеть. Я займусь поиском и устранением этой грозы.
       Лоня сразу:
       - Для этого нужна команда.
       А что, есть кто-то ещё заинтересованный что ли…
       Она не знает на что я способен.
       Мы молчали. Я раскаядся:
       - Я сегодня убил ребёнка. Он был мал… он был так мал… я хотел быть ему старшим… а в итоге – убил.
       Видя мои крушения своей проницательностью, Лоня растрогалась и боролась с собой, чтобы не броситься утешать меня. Не допуская слабины, она потребовала:
       - Так, Гр;ма, собрались. Давай не разэтовай тут тягомотину. Есть первые задачи. Надо решить, что делать.
       Я серьёзно глянул на неё из-под бровей:
       - Никого из вас я задействовать не намерен. Я думаю, мой график проредить придётся.
       Иллона искала слова, пока я потихоньку собирался уходить. Не сыскав слов на прежнюю тему, она решила спросить, пока я не ушёл, и вопрос прозвучал робко и тихонько:
       - Грёма, как ты мог сейчас такое сделать со мной?
       Я же люблю тебя…
       В отличие от колебаний по отношению к Ните, в чувствах к Иллоне я уверен.
       Объективно я чудовище.
       И материально и ментально.
        Пошло оно всё в бездну. Я заслужил наконец выразить свои чувства живому человеку.
       Но явление странное конечно.
       Я хотел спросить, почему это ей так непонятно, но она дополнила:
       - После того, что у тебя случилось с…
       В груди всё задрожало, и в закрытом нутре начали накапливаться наболевшие раны.
       Нила была любимой.
       Она была готова пойти ко мне, не смотря на мо; уродство.
       Но в мире сложилось так, что эпидемия бешенства забрала её у меня.
       Чтобы изувечить мою душу, миру пришлось аж целый город погрузить в бешенство.
       И почему я такой!
       Чтобы со мной такое сотворить?
       Почему всё так!!!
       И из души грянул взрыв, волна от которого явилась пылающим рыком, в котором различалось:
       - Ну вот такой я урод, Иллона!! – она резко вздрогнула, а я орал - Нита у меня была всего три дня! Ты же у меня целых три года! НУ УРОД Я ВОТ ТАКОЙ БЛЯТЬ!!!
       - Т-щ-щ…
       Я кивнул. Она сразу:
       - Прости меня, Гр;ма, я не увидела, я не ожидала.
       - Ну… если бы видела, то что!?
       Немного запнувшись, она сказала честно:
       - Гр;м, я не способна быть так близко, прости.
       Не понимаю…
       - Не понимаю.
       Она попыталась объяснить:
       - Тут так просто не рассказать, но обещаю, когда я буду готова, я расскажу тебе. Просто мы хотим быть тебе семьёй, а это исключает другую близость.
       Для того, чтобы я мог изъяснить следующее, придется полистать опыт писателя…
       Дыхание предательски дрожало, но я все-же произнёс:
       - Так сложилось, что я не знаю, каково это: вырасти в семье. Меня вырастили солдатом. Что я знаю: это выполнение задачи. И на военное воспитание так просто не ляжет ощущение семейных уз. Для освоения и в том, и в другом, я просто слишком мало прожил. Потому, какими бы родными вы мне не были, я не увижу в тебе сестру или т;тю… я вижу в тебе женщину!
       Оглядев её уже открыть, я нечаянно облизнулся. От неожиданности она склонила голову, а ее  брови поднялись домиком. Наконец найдя слова, она выдала на чуть повышенных:
       - Не смотря на то, что ты со мной сейчас сделал, родной ты мне дороже чем любимый. Я скажу тебе одно самое главное: я хочу и в будущем целовать тебя, но не через тюремную решетку, и уж тем более не перед сожжением в крематории. Понял? Так что уж будь добр, береги себя, понял?
       Этой фразой я был вынесен из всего привычного. Я мог лишь медленно кивнуть, не отводя глаза.
       Очень странно, что Иллона не знает кельтонских законов.
       Военных кельтонцев сжигают на смертном одре, а не в крематории.
       Я – кельтонец, я солдат. Потому если я паду, меня сожгут на смертном одре.
       Молчание. Тишина. Вдруг Иллона спросила:
       - Три года?
       Я ответил, вытирая щ;ки:
       - Ну может минус пару недель. Осознать-то надо было.
       Иллона улыбнулась несильно:
       - Что осознать?
       - Ну сперва-то я тебя увидел, а только потом узнал.
       - Увидел… что?
       Я объяснил, осматривая ее с ног до головы:
       - Есть одно обстоятельство, которое мы не можем обойти: личность находится в теле… в красивом… в сексуа…
       - Я поняла.
       Она слегка металась виноватым взглядом. Я же, чтобы прервать неловкость:
       - Ну что, пора за рабо…
       - Какая работа! Едьте домой!
       - А…
       - Закройся, и пошли!
       Я аккуратно поднялся, и Лоня тут же:
       - Что у тебя там?
       Я неловко признался:
       - Там треснуло ребро походу.
       - Тем более тебе лучше лежать…
       Лоня поручила Баре отыезти меня домой, а Арктике перед этим просмотрел меня аппаратом сквозного видения:
       - Трещина седьмого ребра слева. Заживать будет пару недель, если ты здоровый человек.
       Человек?
       Мы с Барей направились к его черному маслкару.
       Давненько я на авто не ездил.
       - А можно я поведу? – спросил я наивно.
       Баррэкт ответил:
       - У меня коробка ручная. С твоей травмой надо меньше дёргаться. Так что сегодня не судьба. Отлежись денек. А там посмотрим.
       Я открыл дверь, и потянул её вверх – та послушно отворилась вверх и вперёд, подобно крылу бабочки. Мы уселись, скрипя об кожанную обивку. Салон авто был архаичен: кожанные сиденья, панель приборов под древесину, зеркала, форточки… винтаж.
       Винтаж и крылья бабочки. Странный вкус у Бари. Хот такой тип дверей у машин давно изобретён..
       Баррэкт положил руки на руль, расписался пальцем по сигналке - заработал реактор, поршни глухо запыхтели. Баря начал выруливать с парковки.
       Блятькакжекрутонахер…
       Я нацепил наушник. Из-за занятости радиоэфира, службе пришлось разделится аж на три частоты, двух остальных я не знал.
       Мы выехали на дорогу, ведшую к выезду в город.
       Если Иллона - мотокоролева, то Баррэкт – автоцарь. Любая машина под его правлением являлась пером в руке поэта. Спокойнее чем с ним в авто, ни с кем не бывает. Я комментировал пустоту подуровня:
       - Человек уходит с работы домой, и не выходит потом на смену. Получается экономика и промышленность тоже страдают. А много ли секторов остается работать, как наши?
       - В смысле «наш»?
       - ОДТ и АПИРО.
       - АПИРО – это военный объект. Не вникай, братулец. Када такое творится, надо думать по-первости о своих, а уже потом о других.
       Так… вы мои и есть…
       Мы миновали железнодорожный переезд и уже мчались среди заводов. Суровые виды промзон мелькали меж колоннами.
       Я пытался как-то настроить наушник, чтобы слышать остальные частоты ГО, буркнул:
       - Вот и я не додумал… потерял.
       - Ооо… что у тебя злоключилось, это ваще уму не непостижимо. Явахуях. Грёмыч, я не мастак речи толкать, но братулец, я как о твоём событии, еще никогда ни о чем не сожалел. Такого и никто ожидать не мог.
       А я ожидал. Но все равно опоздал....
       Баррэкт:
       - Я те отвечаю, эта вся хреноверть у пройдет, подожди пару дней.
       Это точно. У меня будет чем заняться.
       Подземное шоссе начало подниматься над заводами, выводя нас в верхний город… свет серого дня озарял нас.
       Итак, оценка обстановки.
       Мне удалось отыскать коды остальных частот. Но чтобы их слушать, я мог лишь переключаться на каждую по очереди. По данным с дронов, брежей на пути нет. Бирюзовый зенит обрызган белыми облаками. Чуть ниже парит беспилотник. Над горизонтом летит еще один.
       Баррэкт спросил, прикуривая:
       - У тебя дома пожрать есть чё?
       Отдал еду Максу.
       - Нету – сказал я.
       Друг вздохнул:
       - Ну поехали.
       И теперь наш маршрут лежал через продуктовый.
       Есть еду? Не грызть? Ну по идее мне пищеварение должно варить приготовленную еду.
       - А когда мы последний раз ели вместе?
       Баррэкт усмехнулся, сказав:
       - Я не помню. Но думаю сейчас не все работает, да и опасно нынче на улице.
       - Я давно не ел нормальной еды...
       Баря:
       - Как так? Ты же вроде нормально живешь.
       Ага…
       Я говорил брату вс;, ведь он никогда не разочаровывался во мне. Зная о моих бесчинствах, он остаётся другом и братом. И сейчас я рад быть с ним открытым:
       - Барь, я жру только сырой мясной концентрат, которого мне хватает на стабильные полтора суток активной жизни.
       Друг подозрительно кивнул, и ответил:
       - Ну, если тебе норм... я б каэш в соусе искупал, да в специях извалял, не знаю…
       - Да я на вкус особого внимания не…
       Я затих, прислушавшись к радиоэфиру. Мы ехали мимо автовокзала. На одной из частот ГО говорилось о брежи пятой степени впереди. Друг спросил:
       - Керосин учуял?
       Он стал тормозить у тротуара. Автобусный парк пустовал, лишь одинокий человек стоял посреди голого асфальта.
       Продолжая слушать радиоэфир, я ответил:
       - Впереди брежь. Нам надо свернуть.
       Тут Баррэкт остановился у края дороги. Впереди нас перекрёсток со светофором. Друг досадно:
       - Поздно.
       - Что?
       Барь, ну у тебя же маслкар.
       Я посмотрел на друга, сказав:
       - Если втопим – проскочим.
       Он цокнул:
       - Не все так просто, братизел – он, посматривая вверх из-под лобового стекла.
       Над нами впереди, на высоте пятого этажа завис боевой дрон с готовыми орудиями. Мои глаза округлялись от неожиданности.
        Это что ещё на такое начинается?
       Это кто его цель?
       С его крыла отстегнулась ракета и стартовала, в нашу сторону.
       Она летит в дорогу. Бахнет близко! Мы в зоне поражения!!!
       - Вспышка с фронта! – рыкнул я.
       Баря уже давно разгонялся задним ходом. Со страхом нарастала и скорость.  Но тут, в ста метрах впереди, из-за угла выехал автобус… ракета ударила перед ним. В глаза шарахнула вспышка, а звуковая волна тряхнула череп.
       Слепота и сплошное пищание…
       Свето-шумовые, для подавления в черте города. Стрелял в автобус на упражнение.
       Разгон растёт. Я почувствовал, как мою футболку на груди мощно сжимает Барина рука. Череда сильных ударов по капоту и двери.
       Пули.
       Сразу за этим – рука Баррэкта, взяла меня за шею и прижала лбом к коленям. Мы продолжали ехать назад. Сквозь звон слышны вопли толпы, раскаты автоматных очередей. Бахнул дым. Вдруг с диким скрежетом мы врезались во что-то. Пуля скакнула об лобовое, потом ещё одна. Я промаргивался. Баррэкт:
       - Из машины! В укрытие!
       Я поднял дверь, выкрался на асфальт, и кувыркнулся за машину, что приобняла багажником столб.
       Вот во что мы врезались.
      Я уперся в плечо Баррэкта, который приговаривал:
       - Давай-давай, очухивайся!
       Я тер глаза, яркость еще била в мозг. Хлопки стрельбы разжигали адреналиновые печи. Я лихорадочно пролепетал:
       - Как же резко… как же жестко… ипать…
       - Спокуха, братуха. Давай, наконец, посмотрим, что там за… - он лег на грудь, осматривая улицу из-под днища - …их ты ж ё…
       Я моментально выглянул, и юркнул обратно: на задымленном перекрестке, под обстрелом ГО, разбегались по укрытиям,  вооружённые люди в красных робах. Все стреляли в одну сторону, туда, где в сотне метров разворачивался кордон федеральных войск.
       Зэки работают слаженно.
       Они вместе служили до тюрьмы?
       Красные робы – строгий режим заключения.
       Далее я смотрел из-под машины: беглые заключённые занимали тактически выгодные места, стараясь обеспечить перекрестный огонь. Несколько уже засели в магазине, строча из выбитых витрин. Двое лежали на крыше брошенного автобуса, давая подавляющий огонь. Кого-то из мечущихся, пулей снесло. ГОшники уже развернули кордон из броневика и его бамперов, работали по нарушителям из калибров. Слышно грохот пулемёта. Из меня вырвалось:
       - Это ибанина несусветная.
       Я был сбит с толку:
       Немыслимо: боевое столкновение происходит в городе, а противник – не внешний враг, а непонятно кто.
       Но картина ломано складывалась: видимо в тюрьме случилась вспышка гнева, и обуянные им зеки организовали массовый побег.
       Одержимым свойственно роиться.
        Это как работает?
       Но как гнев попал на режимный объект?
       Там же тотальная изоляция.
       Тюрьма расположена в дали от города, и при введённых Грэррардом положениях, там должно быть полномасштабное усиление.
       Объективно: в охраняемом городе оказалась толпа заключенных, устроивших ни что иное, как теракт.
       Автобус угнали…
       Дрон позванивал с неба роторным пулеметом: краткие очереди обрушивались на того или иного заключённого, дробя его и асфальт вокруг него.
       Видимо ГО не ожидали такого организо…
       Град пуль кратко свергся с неба на кабину автобуса, смешав части людей и лома в кровавом облаке.
       Под огнем еще и с воздуха, террористы прятались под любой крышей, неся малые потери. В остатки автобуса влетела очередная газовая граната: его задняя часть выдохнула густо белые клубы дыма из изодранной металлической рванины, что осталась вместо кабины. Беррэкт выругался:
       - Запрограммированный хаос, организованный бардак...
       Я же:
       - Выехали наверх называется…
       Он:
       - Жд;м, пока ГОшники перебьют их всех.
       В густом дыму уже ничего не видно. Перед этой мглой в брызгах крови, лежало два трупа. Я осмотрелся в поисках места поудобнее: посреди пустой стоянки автопарка, был человек в пальто с капюшоном. Баря глядел на него, как на мишень.
       - Барь, что такое? – спросил я на всякий случай.
       - Ничего хорошего.
       Баря что, видит то, чего не вижу я?
       - Что ты видишь? – спросил я.
       - Человек на парковке – координатор.
       Это как.
       Баррэкт толкнул плечом багажник, от чего машина двинулась вперёд, оторвав гнутый бампер от столба. Потом он схватил край мятой крышки багажника, и рванул ее вверх, выломав замок: багажник со скрежетом открылся. Баря достал из-за запасного колеса керамический пистолет и глушитель. Мои красные глаза стали округлятся пуще прежнего.
       Чееееегооооо блатсь?
       Хмуря брови на выпученных глазах, я смотрел на Барю, пока тот примыкал ПБС к дулу.
       ЧеГООООО БЛЯТЬ!?
       Я поглядывал то на Барино лицо, то на пистолет в его руках.
       Оружие вне цеха!?
       Зачем он взял его?
       И я сделал вдох для возражений, но мой друг, невзначай, вскинул ствол и кликнул спуск – по ушам шмякнул лязг ударного механизма… а неизвестный человек на парковке - его голова надломилась в сторону от удара пули, и он свалился.
       От произошедшего, будто в груди от меня что-то отпало.
       В опыте военных, убийства людей помнятся как законная необходимость. Увиденное же сейчас – это вообще непонятное убийство, которое я не знаю, как воспринимать. Да и сравнивать не с чем, ибо в живую я никогда гибели не видел.
       Мой бро пристрелил человека навскидку.
       Днём на улице.
       На нашей улице.
       Из-под головы убитого росла лужа крови.
       Я смотрел на Баррэкта. Верх моего лица выражал гнев, а низ - возмущение. А он же, спокойно сунул пушку под косуху. Затем ударил крышку багажника, стекло осыпалось.
       Кананады стихли до хлопков, отделение реагирования ГО метко постреляло разобщенную толпу вооружённых зэков в дыму.
       Баррэкт сказал спокойно:
       - Поехали. Нам еще к твоему дню рождения надо перегруппироваться.
       Я в ступоре. Перекресток оцепляли. Мы сели в машину. К моему удивлению, помята она оказалась едва ли. Баррэкт дал газ.
       Едем. Я борзо смотрел на друга. Он, не отвлекаясь от дороги, начал:
       - Да братка… д…
       Я перебил:
       - Керамический пистолет, бладсь. Ты человека застрелил.
       Баря сомневаясь, покачал головой, на что я дал сарказм:
       - Не застрели-ил, да?
       Баря парировал мои нападки спокойно, будто точно знал, что так было нужно:
       - После этого зэков сразу постреляли, смекаешь?
       А ведь…
       А… ведь…
       Действительно.
      Баря:
      - Они лишились командира, потерялись, и…  вот.
       Тогда я спросил:
       - А как он…
       - Рация, гарнитура, открытый эфир – отмазался друг – помнишь наши учения, там Олькур давал нам костные рации.
       И не придерешься…
       Тут щелкнула моя соображалка. Отворачиваясь на дорогу, я произнес:
       - Так это все-таки терроризм.
       Баррэкт цокнул, выпалив:
       - Я не знаток таких дел, но если мыслить широко, то это вполне может быть сочетание того и другого.
       - Это же какие должны быть возможности у противника, если он смог организовать такую глубокую террористическую акцию внутри нашей инфраструктуры?
       Баррэкт промолчал.
       И тут до меня начало доходить все что было, и есть.
       А вдруг происходящее – это и есть то, к чему готовились ОДТ и ОПИРО?
       Я медленно обратил лицо на Барю, произнеся:
       - Вы же… знали все эти годы… о надвигающейся угрозе...
       И невооружённым глазом было видно, как напряглась Барина мимика. Помешкав в безвыходности, он пошёл на компромисс:
       - Слушай, друже, давай обкашляем эту ситуа после твоего отмечалова?
       Мы резко свернули в проезд.
       - После отмечалова? Ты стебёшься? Какое отмечалово, после того что было!
       - Грёмка, надо же состряпать видимость стабильной жизни. Приди на свой дэрэ как ни в чем не бывало, чтобы никто ни про что не прознал.
       Логично.
       Но все же:
       - Кто в такое время на мой день рождения-то придет?
       Баррэкт сурово ответил:
       - Будь уверен, там будут все кто надо.
       Мои брови прыгнули на разные высоты, а рот приоткрылся в одну сторону. С таким лицом я пробыл секунду, переваривая, как так. Баррэкт пояснил:
       - Сейчас ты не сможешь понять. Потерпи. Отменять праздник все равно поздно. Слишком глобальное мероприятие за день не отменить. Там отвлечешься. Мы успеем поговорить. Это я тебе гарантирую.
       Сейчас я, как никогда, ненавидел свою телепатическую слепоту по отношению к нему. Обуревают нестерпимая жажда узреть его мысли. Я просто не видел иного развития событий, не читая его мысли. Это необходимо, ведь в силу привычной телепатии, я боялся чуждого мне неведения.
       - Не смотри на меня так – потребовал Баррэкт.
       Да разтуды-ж твою-то...
       Я наехал на него:
       - Буду смотреть, ал;!
       - Ты меня отвлекаешь.
       - Чушь! – возразил я, зная насколько он сроднён с рулем.
       Друг унял свои эмоции, и вразумил:
       - Прошу, имей терпение. Поверь, информация от тебя никуда не убежит, просто всему свое время. Ты мне веришь?
       Всему свое время…
       Я конечно верю, но любопытство это не остужает.
       Друг добавил:
       - Давай доедем до тебя, ты там отлежишься, зарастёшь, потом поедешь на праздник, мы там все всё обстреляем, и тогда все буит. Окай?
       Я убрал от него бурявящий взгляд, ответив:
       - Хорошо, брат.
       Впереди был кардон ГО: бронемашина, бамперы которой отделены от бортов, и размещены на дороге, перекрывая ее до обочин. За этими баррикадами стояли монохромные солдаты, закованные в чёрные сегментарные бронежилеты, угловато повторявшие мышцы туловища и плеч. Все вооружены автоматами, а на спине автоматические гранатометы. На шлемах камера, фонарь. На броневике лежат спайперы. Их командир стоял перед этой конструкцией, самый высокий, с двумя вертикальными полосами на левой стороне грудного панциря.
       Мы остановились перед укреплением. Один из подчинённых солдат подошёл к окну Бари, сказал:
       - Приветствую. Права и удостоверения, оба.
       Мы достали паспорты, а Баррэкт вытащил из потолочного кармана ещё и водительские документы. Мы вручили их сотруднику. Тот начал их внимательно изучать, просвечивать визором, и ждал ответа от своего оператора из базы. Я тоже ждал, ибо я на его частоте. Ответ дали в полном соответствии. Удостоверившись в нас, аомандир вернул нам документы, и сказал монотонно:
       - Старайтесь передвигаться в близи наших патрулей. Прошу не нарушать режим.
       Мы молча кивнули. Один из барьеров откатился с нашей полосы, заезжая по рельсам на борт броневика. Мы тронулись вперед, продолжив путь.
       Наконец мы приехали к моему жилому комплексу.
       Зарулили на подземную парковку. Оставили машину, и проследовали в лифт. В этот раз подъем на лифте длился долго:
       Баря убил.
       Баря убил.
       Баря убииииил…
       Человека.
       Слегонца…
       Когда зашли в мою квартиру, Рае выскочила нас встречать, а увидев Барю, замерла. Последний раз она видела его, Арктра и Иллону около двух лет назад, когда они первый раз забрали меня из отделения городской охраны, от Кёрца. На лице своей кошки я различал нешуточное беспокойство.
       Интересно, почему...
       Мы прошли в центральную комнату, я включил экран на стене. Квартира наполнилась объёмным звуком информационной программы.  Эфир кишел видеоматериалами массовых беспорядков. Городская охрана марширует по тротуарам, а их БТРы патрулируют город. Дроны в небе повсюду.
       Вдруг я обратил внимание на то, что Баря тоже смотрит на Рае неподвижно. Такое ощущение, будто они лично знакомы и давно. Но Барин адрес слишком далёк от моего, чтобы во время прогулок она могла с ним видеться. Как у Арктра... и у Иллоны.
       Баррэкт вышел на балкон, и закурил. Рае проводила его взглядом и глянула на меня. Запрыгнула на изголовье кровати. Я тоже направился на балкон, по привышке дав ей пять. Закурив вместе с другом. Жилые исполины, высящиеся из бурого леса, и шум свежего ветра, умиротворяли. Я спросил у Бари:
       - Отсюда выглядит всё спокойно, да?
       Баря же, со свойственной ему буквальностью, сказал в ответ:
       - Деревья, Гр;м… просто деревья…
       …скрывают весь ужас.