Кабачок испаньола

– Пиастры! Пиастры!
– Когда-то эта бедная старая птица ругалась, как тысяча чертей, – грустно сказал бывший сержант английской радио-локационной станции Р.Л.Стивенсон. – И поверьте, для понимающих людей слушать её было одно удовольствие. Но 24-го октября 2016 года – я потом Вам скажу, сэр, от чего я навсегда запомнил эту дату, – так вот, 24-го октября 2016 года Пью Блэк сказал мне: «Сержант! То, что ты повесил клетку со своим облезлым попугаем рядом с портретом Её Величества, еще можно простить. В конце-концов, королева любит птиц. А то, как умело твой попугай ругается, мне всегда нравилось – да ты и сам знаешь. Но понимаешь, Роб, он ведь не просто ругается – он делает это рядом с портретом Её Величества! А к нам скоро приедет проверка. Флинт приедет.  Адмирал, так его и разэтак! В общем, сержант, капитан Бонс велел передать тебе, что если ты что-нибудь не придумаешь, ему придется отдать эту твою птицу Сильверу.» А Сильвер, сэр, это наш повар был. Хитрый, как сам дьявол. И я подумал: «Ну, если уж Джон ничего не придумает, то я просто не знаю – придется ему самому из попугая делать суп.» И я пошел к нему, к Сильверу то есть, и рассказал ему всё как есть. И Сильвер не подвел! Нет, сэр, всё-таки для того, чтобы тридцать лет прослужить рядовым, да еще и поваром – это ж какую голову нужно иметь! Ни за что не отвечаешь, и всегда на тёплом месте – это, скажу я Вам, мозги иметь нужно!.. Так вот, Джон даже не стал ждать пока я ему всё до конца расскажу. «Хватит болтать, Роб!» – сказал он мне. «От твоей болтовни у меня сейчас что-нибудь скиснет, или подгорит, – и тогда, клянусь богом, мне придется сделать из твоего попугая пудинг.» Я прямо оторопел: «Какой пудинг, Джон? Ты же каждый вечер приходишь ко мне на РЛС, послушать, как этот старый пернатый чёрт загибает с коленцами… И вдруг – пудинг. Да…» «Да заткнешься ли ты наконец – рявкнул Сильвер. – Вот, смотри!» И он ткнул своим корявым пальцем в окно. Вы замечали, сэр, что у всех поваров с пальцами на одной руке всегда что-то не то. Это потому, что когда кромсают салат там какой-нибудь – хочешь не хочешь иногда себе по пальцу да попадёшь… Да! Так значит, ткнул он в окно своей корявкой, и говорит: «Давай, Роб, иди к доктору Ливси, расскажи ему всё, и попроси, чтобы он перед самым приездом адмиралов сделал твоему попугаю укол в горло. Ну, из тех, что он делает, когда зубы нам выдёргивает. Помнишь, как во рту всё немеет на пару часов? Вот и попугай твой заткнётся. Будет на своей рейке сидеть, и молчать. А потом отойдёт помаленьку. Понял?» «Понял», – говорю.
«Ну так бегом, боец!» Знаете, сэр, когда Сильвер мне, сержанту, говорил «Бегом!» – я бежал. Его, рядового повара, и лейтенант слушался, Пью Блэк то есть, и капитан Бонс. Как потом выяснилось, и адмиралу Флинту пришлось кое в чём согласиться с Джоном Сильвером – но это уже другая история. В общем, побежал я к доктору нашему, к Ливси, и всё рассказал как есть. Доктор тоже любил послушать моего попугая, так что он всех – и лейтенанта Пью Блэка, и капитана Бонса, и адмирала Флинта, и меня заодно – всех обругал тупоголовыми бандитами, ну и дальше там ещё… я же говорю, он тоже любил послушать моего попугая. А потом сказал, что Сильвер – это голова, и что придумал он здорово, – только подумать нужно насчёт дозировки. Всё-таки, сказал доктор, одно дело такому болвану, как ты, анес… анес… нет, не помню, что за слово он произнёс. В общем, он имел в виду, что таким долдонам, как мы, нужна одна доза, а попугаю – гораздо меньше. Так что доктор переспросил меня насчёт того, когда же Флинт приедет, и выгнал. Ну, я и пошёл. А сам смотрю – к доктору идет капитан Смоллет. Они всегда по вечерам пили казённый спирт. Ну, это все знали. А мне после всей этой беготни тоже захотелось глотку промочить. Так что я пошел к нашему кладовщику Бену Ганну, и мы с ним хорошо в тот вечер оттянулись.

А на следующий день, 24-го октября 2016 года, приехал адмирал Флинт, а с ним ещё и адмирал Бенбоу. Я этот день навсегда запомнил. С утра доктор сделал попугаю укол – и что Вы думаете, сэр? – попугай замолчал. Сидит на своей рейке, молчит, сонный такой. А адмиралы, значит, рыщут везде. Добрались, наконец, и до моей РЛС. Все выстроились, начальство глазами жрут просто… А оно, начальство то есть, замечает, наконец, моего попугая. И начинает оно, начальство, ругаться не хуже нашей птички. И всё насчет того, что клетка с попугаем висит рядом портретом Её Величества. Причём ругался в основном адмирал Флинт, а адмирал Бенбоу уж совсем старенький был старичок, так что он просто спал постоянно: идет – и спит, стоит – спит, сидит – спит. Но всё с открытыми глазами и уставным выражением лица. Вот что значит старая гвардия! В общем, когда Флинт делал нам замечания о том, что попугай, мол, висит прямо рядом с королевой, Сильвер выждал момент, когда Флинт воздуху набирал для новой порции ругани, и сказал – громко так, отчётливо:
– Осмелюсь доложить, господин адмирал, сэр, – Её Высочество очень любит птиц.
Флинт аж поперхнулся.
– Это кто… кто сказал?
– Королева, сэр! – рапортует Сильвер.
Ну, тут уж и адмирал Бенбоу проснулся. А уж Флинт – тот разъярился просто.
– Рядовой, – кричит, – выйти из строя!
Сильвер все по-уставу делает: сначала гаркает «Есть, сэр!» Потом делает чёткий шаг вперед и полуоборот, чтобы стоять лицом к тому, кто его из строя вызвал.
– Ты откуда знаешь, рядовой, так твою и растак, что Её Величество любит птиц? – Это адмирал Флинт на Сильвера смотрит, да так, что тот еще чуть-чуть – и дымиться начнет, как его кастрюли на кухне.
А Сильвер спокойно так отвечает:
– Её Величество изволили сами  сказать об этом.
Тут адмирал Бенбоу что-то адмиралу Флинту шепнул, и Флинт чуть потише стал разговаривать.
Ну, а мы – так вообще стоим и не дышим даже, и не понимаем, что происходит.
А Флинт спрашивает:
– Рядовой, твое имя, должность?
– Джон Сильвер, сэр, повар, сэр! – рапортует Сильвер.
– Так откуда тебе известно, рядовой повар Джон Сильвер, что Её Величество любит птиц?
А Сильвер отвечает:
– Как я уже докладывал, адмирал, сэр, королева сказала об этом сама!
Адмирал Бенбоу опять что-то на ухо Флинту шепчет.
А мы стоим все, поджилки трясутся – но жуть как интересно, чем же это всё кончится!
А Флинт вкрадчиво так у Сильвера спрашивает:
– А могу я у Вас поинтересоваться, рядовой, при каких таких обстоятельствах Вы узнали о любви Её Величества к птицам?
– Конечно, адмирал, сэр! – браво рапортует Окорок. – Но я не могу об этом говорить при всех!
Адмирал Бенбоу опять на ухо Флинту пошептал чего-то, и Флинт у Сильвера опять спрашивает – язвительно, но спокойно:
– Но адмиралам флота Вы об этом можете сказать, я надеюсь? – и шёпотом так загнул колен на семь. Я рядом стоял – заслушался. Право слово, не хуже нашего Джима.
А Сильвер тем временем рапортует:
– Адмиралам флота могу. Разрешите доложить? Шёпотом.
Флинт – тоже шёпотом – загнул уже колен на двенадцать, да с переборами, и говорит:
– Рядовой Сильвер, ко мне!
Наш Окорок марширует к адмиралам – а что тут маршировать – они ему прямо в морду его пламенем дышат.
 И вот два адмирала флота Её Величества уши свои адмиральские Сильверу подставили, и он в эти уши что-то прошептал, и опять стал по стойке смирно.
И тишина на плацу – мёртвая. Все ждут, что же будет. То есть какой именно казнью адмиралы велят казнить нашего Долговязого Джона.
И тут…
В общем, никто этого не ожидал.
Адмирал Бенбоу засмеялся дребезжащим старческим смехом, а Флинт – он просто заржал.
И вот представьте себе картину, сэр: мы стоим, ничего не понимаем, Сильвер тоже по стойке смирно стоит, и рожа у него кирпичём – или окороком, как хотите, – а два адмирала ржут: Флинт – во все свое адмиральское горло, а Бенбоу тихенько так, насколько годы преклонные позволяют – но тоже ржёт.
И вот проржались они, адмирал Бенбоу даже таблетки какие-то скушал, и Флинт Сильвера по плечу хлопнул – небывалое дело, сэр: адмирал – рядового повара дружески так по плечу, – а он хлопнул, значит, и говорит:
– Да, – говорит, – рядовой Сильвер. О таком действительно только адмиралам знать положено, не меньше.
И опять заржал. И адмирал Бенбоу тоже улыбается – тихо так, чтобы не рассыпаться. И опять Флинту что-то шепчет. На что Флинт ему отвечает:
– Совершенно с Вами согласен, адмирал.
И опять – ну, не ржёт уже – смеется. И Сильверу говорит:
– Так, рядовой! Два адмирала объявляют тебе благодарность! За то, что умеешь правильно молчать, и правильно говорить. И еще: пообещай вот прямо сейчас, здесь, при всех, что больше никогда и никому, не при каких обстоятельствах не расскажешь то, что рассказал нам с адмиралом.
– Обещаю, сэр! – отвечает Сильвер. – Никогда, никому, и не при каких обстоятельствах.
– Молодец, рядовой! Вольно! И всем – тоже вольно! – Флинт хоть и официальные команды подает, а лыбится во всё своё адмиральское командное отверстие, да и адмирал Бенбоу тоже улыбается, тихонько так.
– Ну, – командует Флинт, – а теперь, когда проверка закончена, недурно бы и отобедать. Как Вы полагаете, Бенбоу?
Старичок вроде как согласно головкой трясет, а Флинт говорит:
– Ну, рядовой повар Сильвер, чем нас порадуешь? Подготовился, небось?
– Конечно, господин адмирал, сэр, – отвечает Сильвер, – пройдёмте в столовую.
И ведёт адмиралов в столовку. Мы стоим, не знаем, что делать – вроде бы нас не преглашали. Но тут Флинт обернулся, и рявкнул:
– За мной!
А рожа адмиральская довольная!..
Ну, обед – это уже неинтересно. Готовить Долговязый всегда умел. Ну, выпивка еще. В общем, нормально всё.
На следующий день адмиралы поправились (что я Вам скажу, сэр – старость пьянке не помеха. Адмирал Бенбоу разные напитки втягивал как молоденький), поправились, значит, и уехали. Флинт еще Сильверу пальцем так строго показал: помни, мол, обещанье своё. Ну, тот, понятное дело, под козырек и смирно сделал.
А вот с попугаем, с Джимом Хокинсом, – беда вышла: ругаться перестал. Доктор Ливси говорил, кто его знает, как человеческая анес… ну, то, что зубодёры вкалывают перед тем, как зуб драть… В общем, кто его знает, как она на попугая повлияла, и что ему заморозила. Вот уж сколько лет – не ругается, только монеты разные называет. Жалко – до слёз прямо.
Что? Вы спрашиваете, сэр, что же Сильвер адмиралам сказал? Так и мы его пытали по-всякому: и просто спрашивали, и подпаивали хорошенько – молчит! А что Вы хотели, сэр – если морской пехотинец флота Её Величества слово дал – так это слово!
Я же вместе с Сильвером и из флота ушел, и кабачок этот, «Испаньолу», мы вместе открыли. И готовить он меня научил.
А когда он помирать собрался – я рядом сидел. Знаете, что он мне сказал? Спасибо, говорит, Роб, что никогда не пытался у меня узнать, что же я тогда адмиралам сказал. А я знаю, говорит, тебе же до сих пор это узнать интересно. Но ты, Роб, понимаешь, что такое слово морского пехотинца, вот и не пытаешься у меня сейчас ту давнюю историю выцарапать. Спасибо тебе за это, говорит.
Так я и остался в «Испаньоле» за главного.
– Бедный, бедный Долговязый Джон Сильвер!..
Мы с хозяином вздрогнули: попугай сидел на рейке, и, чуть склонив голову набок, повторял раз за разом:
– Бедный, бедный Долговязый Джон Сильвер!..
– Заговорил… – благоговейно произнёс Стивенсон. – Они ведь любили друг друга. Сильвер его яблоками кормил, новым ругательствам обучал… Да и просто с ним разговаривал. Бывало, вытащит из клетки, усадит на плечо, и спросит:
– Ну что, брат Джим, как оно?
А Хокинс в ответ выматерится как следует, и ответит:
– Да так оно как-то все, брат Джон.
А дальше сидят себе, Сильвер ром понемногу потягивает, а Джим, значит, Хокинс, яблоко покусывает, которое Сильвер в руке своей покалеченной держит. И вроде как переговариваются иногда тихонько.
Может, еще заговорит, а, мистер Роджер, сэр? То, что доктор Ливси ему вколол тогда – оно же из башки когда-то выветрится, и будет Джим Хокинс ругаться как новенький.
Попугай опять спал.
На улице вроде потеплело, я расплатился со Стивенсоном, вышел, и побрёл в редакцию, повторяя любимые слова Джима Хокинса: «Пиастры! Пиастры! Пиастры!»