Безымянная могила

Эпиграф
«Мать ждёт всегда. Даже тогда, когда ждать уже некому».

Лариса стояла у стоянки такси, сжимая в руке дорожную сумку. Самолёт из Москвы только что приземлился, и сердце её билось быстро — от предвкушения возвращения домой и от странной, ещё неясной тревоги.

— Куда поедем? — раздался голос.

Она подняла глаза. За рулём сидел молодой мужчина со светло-русыми волосами и внимательным взглядом.

— На улицу Центральную, — ответила она.

Он улыбнулся:

— Землякам скидка.

Она улыбнулась в ответ. Их взгляды задержались дольше, чем позволяла случайность.

— Меня Владимир зовут.

— Лариса.

Так началась история, которую они приняли за судьбу.

Через несколько месяцев Владимир сказал матери:

— Мама, я хочу жениться.

Женщина медленно отложила полотенце.

— Ты её любишь?

— Люблю.

Она кивнула. Пауза затянулась.

— Тогда женись… Только не забывай: у человека одна мать.

Он обнял её поспешно, словно спешил закончить разговор.

После свадьбы они стали жить втроём. Мать старалась не мешать. Лариса поначалу была приветлива, но постепенно её раздражали тихие шаги по ночам, запах мази от суставов, осторожные вопросы:

— Вы поужинали, дети?

— Да, мам, всё хорошо, — отвечал Владимир.

А Лариса однажды, не выдержав, сказала:

— Нам нужно своё пространство. Мы же семья.

— Она и есть моя семья, — тихо ответил Владимир.

Лариса промолчала, но в её душе уже зародилось холодное отчуждение.

Когда семья Ларисы решила переехать в Хабаровский край, разговор был тяжёлым.

— Ты правда уедешь? — спросила мать.

— Мама, это шанс. Там работа, земля, будущее.

— А я?

Он отвёл взгляд.

— Ты… ты справишься. Я буду писать.

Лариса стояла в стороне. Мать подошла к ней.

— Береги его.

Лариса кивнула, но в её сердце не было тепла — только желание начать новую жизнь без тесной квартиры и вечного присутствия старости.

В день отъезда мать сказала:

— Сынок, пиши. Хоть два слова. Я ждать буду.

— Конечно, мама.

Машина уехала. Она осталась одна.

Сначала Владимир действительно писал. Коротко, торопливо. Потом реже. Потом перестал.

— Ты написал маме? — однажды спросила Лариса.

— Завтра.

— Всё равно она ничего не понимает в нашей жизни. Ей тяжело сюда ехать. И нам тяжело туда.

Он вздохнул. Письмо так и не было отправлено.

Со временем имя матери стало звучать всё реже. А потом — почти исчезло из разговоров.

О её смерти они узнали слишком поздно.

Когда Владимир вернулся в родной город и услышал от чужих людей: «Она умерла», — он не поверил.

На кладбище он ходил между могилами, будто искал потерянное детство.

— Где она? — шептал он. — Мама… где ты?

Но имени не было.

Он вернулся к Ларисе молча. Сел на кухне, долго смотрел в одну точку.

— Я не нашёл её могилу, — сказал он хрипло.

Лариса побледнела.

— Как… не нашёл?

— Её похоронили без креста. Без имени. Как безродную.

В комнате стало тяжело дышать.

— Мы… мы должны были написать, — прошептала Лариса.

Он посмотрел на неё.

— Мы должны были приехать.

Эти слова повисли между ними.

Ночью Лариса не спала. Перед глазами стояла старая женщина — тихая, в поношенном пальто, с глазами, полными ожидания. Она вспомнила, как отмахивалась:

«Потом напишем… потом поедем…»

Это «потом» оказалось приговором.

Утром она сказала:

— Володя… это и моя вина. Я хотела жить отдельно. Я радовалась, что мы уехали. Я думала только о себе.

Он молчал.

— Прости меня… — прошептала она.

Но простить было уже некого.

Весной они поехали снова. На окраине кладбища поставили деревянный крест. Без точного места — просто там, где, по словам старожилов, хоронили одиноких.

Лариса опустилась на колени.

— Простите нас… — сказала она в землю.

Ветер шевелил сухую траву. И в этом шёпоте им чудилось материнское дыхание — тихое, прощающее.

Но боль осталась.

Потому что есть утраты, которые нельзя исправить.
Есть письма, которые никогда не будут написаны.
И есть матери, которые ждут — до последнего вздоха.