Презумпция естественности

   Наша «Зебра» - Большой автономный марсоход – вот уже четвёртые сутки путешествует по поверхности планеты. «Зеброй» мы его окрестили за полосатую окраску, которой его наградили те, кто хотели, чтобы он хорошо был виден с орбиты на любом фоне. И отличительную характеристику «большой» также следует принимать с известной долей скепсиса: в крошечной кабине только на два кресла, если бы не регулярные выходы на поверхность (после которых хочется лежать, ни о чём не думая) мы бы страдали от недостатка движения.
   Некоторые полагают, что поверхность Марса – это песок, и камни, камни и песок, похожие друг на друга. Но это только на первый взгляд. Песок бывает разным: крупным и мелким, порой очень мелким, больше похожим на пыль, которая доставляет нам невероятное количество проблем. Светлым и тёмным, однородным и не однородным. И камни — это не просто камни, а свидетели тектонических и вулканических процессов, водных и селевых потоков, бывших здесь в прошлом. И если хоть немного разбираться в морфологии геологических объектов, пустыня оживает.
   Чок, сидящий в кресле справа от меня, уткнулся в мониторы, для отслеживания работы измерительных приборов на крыше «Зебры». Наши интересы, разумеется, не совпадают, но именно потому мы и оказались в одном экипаже. Впрочем, мы лишь часть экипажа. Ещё четыре человека ждут нас на станции, куда мы вернёмсяся завтра.
   Чок смеётся, что мы — марсианские разнорабочие: загрузить марсоход, отвезти оборудование в нужную точку, разгрузить, смонтировать, настроить, наладить, проверить. Потом — переехать в другую точку и повторить всё заново. Каждая автоматическая измерительная станция на поверхности Марса подобна ручейку, которые, сливаясь, образуют могучую реку информации о нашей соседке по Солнечной системе.
   У «Зебры» электронный навигатор — дорогу указывать не нужно, он всё знает и понимает. И умеет объезжать крупные камни и препятствия. Я слежу за дорогой по другой причине: вдруг попадётся любопытный объект, около которого стоит затормозить?
   Я уже хотел поинтересоваться у Чока, не пора ли обедать, как моё внимание привлекла полоса, пересекавшая нашу трассу почти под прямым углом. Я присмотрелся и со странным чувством — смесью нетерпения и предвкушения — и замер, ожидая приближения «Зебры» к непонятной борозде. Перевёл марсоход на ручное управление и остановил его в нескольких метрах от двух идущих рядом параллельных борозд. Чок поднял голову.
— Ты чего?
   Я взглядом указал на борозды. Чок присмотрелся.
— Ух ты! Похоже на следы другого марсохода, — он вопросительно посмотрел на меня.
— Откуда здесь другой марсоход?
— Хороший вопрос… Тут «Оппортьюнити» неподалёку садился. В начале века.
— Неподалёку? До него больше тысячи километров!
   Мы как загипнотизированные смотрели на следы незнакомых колёс. Чок взялся за пульт и дал команду на вывод манипулятора.
— Давай поближе…
   Я подъехал почти вплотную к колее. Чок приблизил камеру на конце манипулятора к поверхности и включил высокое разрешение.
На экране был чётко виден перевёрнутый верхний, светлый слой пыли, обнаживший более тёмную породу под ним. Всё это было припорошено тонким слоем мелкой пыли, нанесённой сюда ветром.
— Он тут не вчера проехал. Ты можешь понять, сколько времени прошло?
   Долина Маринер, где мы находились, считалась спокойным местом. Пылевые бури здесь редкость, следы марсохода могут сохраняться годами.
— Какая разница, когда оставлен этот след?! Его некому было оставить! Не так много марсоходов доставили сюда с Земли! Мы знаем все! Сюда никто не садился! И глянь — какая колея широкая! Между бороздами метра два! И колёса — какие колёса широкие! Это марсоход размером с нашу «Зебру»!
   Чок не ответил. Он вывел на экран координаты и стал проверять ширину колеи. Через минуту с довольным видом повернулся ко мне:
— Да, здоровая машинка здесь проехала. Не меньше нашей.
   Наша «Зебра» была вторым по величине марсоходом, доставленным на Марс за всю историб исследований. Первый находился в Аркадии — за тысячи километров отсюда.
Мысль о том, что это не наш марсоход, пришла нам в головы одновременно. Мы переглянулись и поняли, что находимся на пороге…
— Дыши глубже, — голос Чока изменился. — Ты видишь, я вижу, приборы тоже видят – есть картинка на мониторе, запись включена. У нас есть инструкция, что делать при встрече с внеземным разумом?
   Шутки не получилось.
— Эта колея может быть естественным образованием? — попытался спросить я.
   Чок не удостоил меня ответом. И правильно сделал.
— Будем думать или будем докладывать?
   Я попытался взвесить «за» и «против». А вдруг это иллюзия? Групповое помешательство? Но тогда и монитор — в нашей славной группе тихопомешанных. Я нажал кнопку вызова.
— База, вызывает «Зебра-1». Ждём ответа.
   Через несколько секунд раздался щелчок, и мы услышали голос Леонарда:
— База слушает. Чем можем помочь?
   Я разочарованно вздохнул — ожидал, что ответит командир. Ладно, пусть Леонард, наш биолог и врач. Если мы с Чоком одновременно сошли с ума, то это как раз его профиль.
— Пройди на КП, мы должны тебе кое-что показать. Обнаружили объект, который не можем идентифицировать.
   Раздался неопределённый звук — Леонард, видимо, хотел отговориться тем, что объекты на поверхности планеты не его профиль, но закрыть вызов он не имел права. Спустя минуту у нас вспыхнул экран связи.
— Слушаю…
   Мы перебросили на его экран несколько изображений, на которых была отчётливо видна колея, припорошенные пылью.
— Вы не ошиблись? — осторожно спросил он. — Может быть, вы случайно сбились с маршрута и пересекаете свою же колею, оставленную пару дней назад, когда шли на Нохо-Горо?
— Навигатор показал бы. Проверьте по регистрациям.
   На секунду я подумал, что это было бы облегчением. Но в следующую секунду возмутился — это бы лишило нас с Чоком лавров первооткрывателей.
Леонард исчез с экрана. Невероятно долго мы любовались пустым креслом, а затем увидели Сона, нашего командира.
— Расскажите всё по порядку.
   Я рассказал. Чок включил камеру на манипуляторе и показал сначала нашу колею, по которой мы прибыли в эту точку, а затем ту, что пересекала нашу. Пусть убедятся, что мы ничего не путаем.
— Оставайтесь на месте. Ничего не предпринимать, — резко сказал Сон.
   Некоторое время мы с Чоком сидели молча. А потом начали обсуждать возможные действия.
   Нужно было поехать вдоль колеи. Любая колея должна привести либо к посадочной платформе, либо к марсомобилю. И тогда мы получили бы однозначный ответ: наш или не наш? Главное — чтобы они не были слишком далеко. Те, кто прилетели из других звёздных систем (неужели я размышляю об этом серьёзно?), обладают куда большим могуществом, чем мы. Что им стоило доставить марсомобиль, способный пройти тысячу километров?
   Но проще всего было проверить с орбиты, куда и откуда идёт эта колея. Она достаточно широкая, чтобы быть различимой на снимках высокого разрешения. И тогда…
   Сон снова появился на КП минут через двадцать, когда нам уже порядком надоело ждать.
— Мы проверили. Никаких марсоходов в этом районе не было и быть не могло. Мы провели короткий мозговой штурм, но никто не сумел смоделировать ситуацию, при которой какая-либо страна тайно доставила бы на Марс самодвижущийся аппарат. Тем более что стран, способных на это, — раз, два и обчёлся. Мы отправили запрос в Центр управления, будем ждать их ответа. Заодно заказали снимки с орбиты…
— У нас есть вариант, — перебил я командира, — что следы оставлены аппаратом неземного происхождения.
   Наступила тишина. Почему-то показалось, что эту минуту можно назвать моментом истины.
— Я не исключаю и этот вариант, — чётко, почти по слогам, сказал Сон. — Но не будем делать скоропалительных выводов. Готовы выйти на поверхность?
— Всегда готовы! — бойко ответил Чок.
   Выход из «Зебры» на поверхность планеты — процесс сложный. В условиях жуткой тесноты нужно надеть громоздкие скафандры для внешних работ. На Марсе тяжесть составляет всего сорок процентов от земной, но это не спасает: скафандр массивнее каждого из нас, и ходить, и работать в нём тяжело. Плюс – перед выходом нужно подготовить кабину к разгерметизации — всё, что может пострадать от вакуума, спрятать в специальные шкафчики. Затем — откачка воздуха и разгерметизация.
По возвращении процесс повторяется в обратном порядке, только добавляется очистка скафандров от пыли. Кристаллы марсианской пыли имеют острые края, и их попадание в организм может вызвать серьёзные последствия.
   Выход на поверхность нам разрешили и даже выдали программу исследования колеи. Менее, чем через час мы ввернулись на борт марсохода, и после короткого отдыха возобновили движение. Слабая надежда, что мы отыщем что-то, проясняющее происхождение колеи, не оправдалась.
   Теперь мы ехали вдоль колеи, в надежде обнаружить хоть какие-то следы деятельности чужого марсохода. Да, чужого. В новой реальности, любой марсоход с Земли мы бы отнесли к категории «наших».
   За три часа мы прошли четырнадцать километров. Никаких следов деятельности «чужака». Каждые несколько сот метров мы тщательно фотографировали колею, рассчитывая, что детальный анализ снимков позволит извлечь какую-либо важную информацию. Снимки тут же отправляли на землю.
   Начались сумерки, и мы остановили «Зебру» – поездки разрешены только в светлое время суток.
   Этот вечер был по-настоящему необычным. Я был напряжён: мне казалось, что вот-вот кто-то постучит в нашу кабину, и мы увидим лицо… Как они выглядят? Похожи ли на нас или больше напоминают каких-нибудь пауков или жуков? Они пришли к нам с миров, или?...  Почему они решили исследовать Марс, а не Землю? С любой точки Солнечной системы легко заметить планету со следами инженерной деятельности, и логика, наша логика, подсказывала направиться на ту планету, которая представляет наибольший интерес.
   ЦУП почти не задавал вопросов и не посылал инструкций. Пребывали в состоянии полного недоумения?  Порадовал и насмешил сеанс прямой связи. Они аккуратно выясняли, нет ли у нас информации, которой мы готовы поделиться с ними, но не хотим, чтобы её услышали другие члены экипажа, находящиеся на базе. В иной ситуации я бы ответил так, чтобы они ответ запомнили надолго, но при задержке сигнала в тридцать две минуты блистать остроумием сложно. Пришлось лаконично ответить, что нет.
   На следующий день нам приказали возвращаться на базу. До неё оставалось шестьдесят километров, и хорошо, если мы сумеем пройти это расстояние за день. Ресурсов системы жизнеобеспечения в «Зебре» оставалось на два дня, и мы понимали, что доводить до красной черты не стоит. Это не кино, где космонавты врываются в спасительное помещение за секунду до того, как кончится кислород.
   За то время, что мы были в пути, Земля так и не смогла объяснить появление колеи длиной сорок восемь километров — именно так определили её протяжённость по снимкам с орбиты — естественными причинами. Колея по краям становилась менее резкой и терялась среди песков. Продолжение в обе стороны, если оно занесло песком и пылью.
   Утром седьмого дня мы с Чоком вернулись на базу. Нас забросали массой вопрос, словно мы могли что-то прояснить.
— На Земле уже знают? — первым делом спросил я.
— В каком смысле? — удивился Сон.
— Что говорят за пределами ЦУПа?
— Ничего. Нас специально попросили не упоминать о находке в частных сообщениях. Чтобы потом не было межпланетных конфузов.
   Меня это огорчило. Я уже представлял, как буду рассказывать об этом родным и друзьям. Но понять можно — есть вещи, с которыми не стоит торопиться.
День возвращения был для нас выходным. Можно было нормально поесть, помыться, побриться. Остальные должны были работать как обычно, но после обеда планы были отставлены в сторону. В кают-компании стихийно началось обсуждение сенсационной находки. Командир не возражал.
   Первым заговорил Стив. К моему удивлению, он начал с рассказа о совете своего научного руководителя: «Если тебе кажется, что ты стоишь на пороге открытия — отойди в сторону и окати себя ведром холодной воды».
   По его мнению, не стоит торопиться объявлять обнаруженные следы бесспорным доказательством посещения Марса инопланетянами в недалёком прошлом.
Мы с Чоком возмутились, но командир попросил дать возможность высказаться всем. Пришлось слушать. И, случайно или нет, именно Стив задал тон обсуждению. Мы слышали в основном сомнения.
   Леонард ударился в конспирологию. Вполне возможно, что какое-то государство или даже крупная корпорация, обладающая немалыми средствами, специально запустили на Марс аппарат, который должен был оставить следы, якобы оставленные инопланетянами. Доказательство существования других цивилизаций стало бы величайшим вызовом для большинства религий. Теологам пришлось бы заново интерпретировать священные тексты, переосмысливать понятие Бога и место человека во Вселенной. Религия отошла бы на второй план, уступив место новым, общепланетарным идеям. Это могло бы привести к объединению человечества и положить конец межрелигиозным конфликтам — уже одно это оправдывало бы такой «обман».
   После него слово взял Сон и рассказал о предварительном анализе сотен снимков. Левая и правая колеи имели непостоянную ширину — от двадцати до тридцати сантиметров, тогда как ширина следов колёс нашей «Зебры» была почти постоянной. Это ничего не доказывало и не опровергало, но служило напоминанием о недопустимости скоропалительных выводов.
   Джей добавил, что вся траектория колеи почти идеально прямая. Отклонения от прямой – не более нескольких десятков метров в ту или иную сторону. Колея проходила мимо интересных геологических образований и ни разу не отклонялась — ни ради любопытства, ни ради удобства движения. Иногда аппарат даже допускал значительный крен, хотя мог выбрать более безопасный путь. Высокоразвитая цивилизация, способная добраться до Марса, вряд ли стала бы вести себя столь нелогично.
   Я кипел от возмущения. Я видел эти следы и был уверен в их искусственном происхождении. Не существует природных процессов, способных оставить такие борозды. Их рассуждения создавали ощущение, будто все они, несмотря на улыбки и неподдельный интерес, настроены против нас с Чоком. Я был готов спорить с каждым аргументом, но понял, что это бессмысленно. Защищать инопланетян нужно иначе.
   Я напрягся и начал:
— Один из философов минувшего века – Карл Поппер говорил, что любая теория является научной только в том случае, если мы можем указать способ её опровержения. Именно —указать путь опровержения.
   Самый оригинальный из предложенных путей — конспирологический. Непонятно, почему следует считать, что Бог, если он существует, создал только один мир? Потому что на Земле изучают одну книгу? Где он ограничивал свои возможности?   Совсем недавно утверждали, что с началом космических полётов эпоха веры закончится. И что же мы видим? Среди космонавтов примерно тот же процент верующих, что и среди людей с аналогичным образованием. Я полагаю, что абсолютное большинство теологов не увидят в этом проблемы.
   Не стоит и обливать себя холодной водой. Английский астроном Джон Флемстид ещё в 1690 году увидел в телескоп звезду, которой не было на картах. Назвал её «34 Тельца» и внёс в каталог. При следующем наблюдении он обнаружил, что её положение изменилось, и решил, что ошибся. Открытие планеты Уран досталось Уильяму Гершелю, который водой себя не обливал.
   Прямолинейность следа тоже нельзя считать опровержением. Точно так же можно было бы отвергнуть и дугу, и ломаную линию. Вспоминается Аристотель: природа логична, но её логика не всегда совпадает с нашим здравым смыслом.
   Моё короткое выступление было встречено с одобрением. Зато выступление Чока быстро переросло в перепалку. Командир изо всех сил старался удержать дискуссию в рамках приличий. Те, кто высказывал сомнения, не раз меняли позицию. Сон провёл параллель с католической традицией, напомнив о роли «адвоката дьявола» — скептика, без которого невозможно признание чуда.
   К вечеру мы разошлись. Пришли новые отчёты из ЦУПа, и командир объявил об изменении планов: нужно было готовить «Зебру» к новому походу.
   Спустя день Земля прислала обстоятельное и изумившее нас объяснение обнаруженного «поверхностного феномена».
   Наиболее вероятно, что две колеи — не след колёс гипотетического планетохода, а результат периодического движения массива грунта, вызванного:
-сезонным замерзанием и оттаиванием углекислого газа;
- подповерхностными газовыми выбросами;
- слабыми, но регулярными марсотрясениями.
   Обещали прислать более подробный анализ и держать в курсе. Рекомендовали продолжить исследования феномена, не включая его в число первоочерёдных задач.
Мы были разочарованы. Называли такой отчёт отпиской, и ехидничали, что нас бы за подлобный опус отчитали бы и в хвост, и в гриву. 
   Первым, с кем я обсудил присланный отчёт, стал Леонард.
— Признаюсь, я неправильно оценивал твоё выступление. Раньше я не верил в конспирологию, но теперь…
   Он помедлил с ответом.
— Я тоже недооценивал её. Но теперь…
   В следующие дни работа вошла в привычный ритм. Мы устанавливали приборы, сверяли координаты, проверяли оборудование. Марс снова стал тем, чем он всегда был для нас: набором задач, графиков и отчётов.
   Колея осталась в протоколах — как «поверхностный феномен», допускающий различные интерпретации. Формулировки были безупречны. В них не было лжи, но и истины в привычном человеческом смысле — тоже.
Однажды вечером я поймал себя на банальной мысли, что многие наши сомнения и споры возникают из-за того, что мы обнаруживаем следы, но не ищем тех, кто их оставил. (Это касается не только поверхностного феномена, который мы обнаружили.) Мы ищем интерпретацию, устаивающую нас, и перестаём видеть глубже, дальше.
   След — это всегда нечто промежуточное. Он указывает на движение, но не на цель. Он доказывает, что что-то было, но не говорит — что именно. След требует интерпретации, а интерпретация всегда больше говорит о наблюдателе, чем о наблюдаемом.
   Я вспомнил слова отца — сказанные много лет назад, когда я рассказал, что хочу стать космонавтом. Он удивился, но не стал возражать, и не говорил, о том, как трудно попасть в число тех, кто работает за пределами земли. Просто сказал, что для этого нужна хорошая учёба и серьёзная физическая подготовка. К мечтам нужно подходить всерьёз, иначе они не выдержат реальности.
   Марс выдержал.
   Выдержали приборы, расчёты, скепсис, холодную воду и философов.
Не выдержала только наша уверенность в том, что мир обязан быть понятным.
Иногда мне кажется, что это и есть главное открытие нашей экспедиции. Не колея длиной в сорок восемь километров, а осознание того, что даже стоя на другой планете, мы по-прежнему ищем не истину, а форму, в которую её можно безболезненно уложить.
   Я снова вёл «Зебру». Навигатор добросовестно отрабатывал маршрут, обходя камни и уступы.
   Каждый раз, когда передо мной появлялась неровность рельефа, хоть немного отличная от других, я отмечал координаты в отдельной таблице.
Не потому, что ожидал чуда.
   А потому, что знал: ничего случайного не бывает.
   Даже если это всего лишь след.