С прошедшим временем

   
   Бывают события, возвращающиеся снова и снова, чтобы переосмыслить их и остановить. Он остановился не сразу - спустя несколько  лет, - но чувство опустошённости не исчезло. Оно словно притаилось, когда он общался с другими, во что-то верил, строил планы, не ведая, что ничему не суждено сбыться. Не суждено не потому, что ему дадут отворот - поворот, а потому что он сам в последний  момент откажется. И этот момент наступил. Словно расступился туман, открывший взору ещё вчера непостижимое – но сегодня реальность вполне могла оказаться правдой, если бы не осыпалась, как осыпаются крылья бабочки.


      Пустой дом, и на каждом этаже открыты двери. Но у Евсея не возникает ни любопытства, ни желания узнать, есть ли там кто. Не переступая порога, он по тянущемуся сквозняку догадывается, что там никого нет. Уже давно никого нет. И это обстоятельство его успокаивает.
Второй, третий… и на четвёртом этаже он останавливается. Он чувствует, что трое пришли к нему.
«Опять молчаливое собрание, где никто не обмолвится словом".
Появляющиеся неизвестно откуда тени, как обычно, ожидали его. Они не пугали. Ровно на час застывали в своих первоначальных позах. Он знал, где какая тень облюбовала себе место. Одна стояла за дверью, словно поджидая входящего; вторая – у окна, взирая на пустырь: третья, восседала за столом, вперив  взгляд в ноутбук.
Лишь один раз он встретился взглядом с одной из теней. Плоскость слегка раздулась,  стала выпуклой, и на чёрном фоне вспыхнули красные бусинки – больше похожие на лазерные лучи, чем на глаза, настолько они ослепляли.
Дёрнувшись во сне и тяжело дыша, Евсей проснулся. Он   неспешно оглядел свою комнату. Весёлое накрапывание дождя по карнизу заставило его улыбнуться и окончательно прогнать ночные сновидения. Евсей любил дождь. Он ждал дождя, как старого друга. Ему нравилось, как прохладные пальцы ливня касаются плеч, смывая пыль будней и заставляя землю дышать глубоко и сладко. В эти минуты он чувствовал, что мир наконец-то умыт и прощен.
«Сегодня прилетает Катя, – подумал Евсей. – Поскольку она запаздывает, у меня уйма времени, чтобы успеть поставить в её номере цветы».

Днём ранее.

    Мысль о том, что раздобыть цветы необходимо не покупным путём, не давала спокойно ни дышать,  ни жевать. Мысль не просто приходила навязчиво – она то и дело словно поддавала под зад, так что пару раз Евсей вскакивал, намереваясь пойти на поиски.
Он вспомнил одного героя, который непременно срывал – вернее, воровал – цветы для своей пассии: либо на центральной площади, либо в саду,  расположенном у стен церкви. И тут ему вспомнился недавний рассказ соседки: как один из заворовавшихся  начальников, будучи не в трезвом состоянии, сбил женщину на пешеходном переходе. Дети погибшей требовали справедливого суда, но рассмотрение дела  предложили отложить, так как видный адвокат, которого нанимали очень состоятельные люди и который не проиграл ни одного «гиблого» дела у богатых, находился за пределами города – и за пределами страны – на отдыхе.
Рассказывая о начальнике, она добавила, какие дома он имеет и где расположена его  загородная дача – двухэтажный строящийся особняк. Евсей знал это место, так как рядом была дача его друга, с которым они объездили весь дачный массив  "Легион". 
В тот же день он прибыл на место, чтобы осмотреться – нет ли там цветов. Поскольку дача достраивалась,  ограждение ещё не было закончено. Цветов возле ворот было море. Хозяин явно был неравнодушен к этой красоте.
Евсей зловеще улыбнулся. Теперь-то он знал, где возьмёт цветы.
Он внимательно осмотрел дом и крышу, пытаясь увидеть камеры слежения. Одну он нашёл – как раз направленную на ворота. Но цветы росли и по правую сторону ограждения, где камера могла бы видеть не слишком чётко.
     Евсей попытался пошуметь, чтобы узнать, имеется ли во дворе собака. Грозный лай не заставил себя ждать.
«И песика посадили на цепь… хех, все предусмотрели».
И тут ему пришла в голову мысль: а вдруг собаку время от времени выгуливают? Он решил подождать пару часов – и за это время зайти к своему другу. После пребывания на даче друга он точно знал, что вечером сторож выгуливает псину. «Вот и ладушки! Цветы нарвем у зажравшегося дядюшки».
Когда стемнело, одевшись в широкую одежду и накинув капюшон, не забыв  натянуть на лицо тонкую тканевую маску, он пробрался к ограждению и нарезал букет белых гортензий, напевая про себя: «не понять где лицо, а где рыло». Утром следующего дня, когда оставался час до её прилёта, Евсей открыл шкаф и осмотрел свой гардероб. Два строгих костюма – темно-синего цвета и чёрного цвета – показались ему слишком официальными. Немного поколебавшись между брюками и джинсами, он выбрал  последние и надел белую рубашку.
Через минуту он уже крутился у зеркала, подбирая к своему наряду парфюм. Ещё раз оглядев себя с ног до головы, вызвал такси. Перед выходом из дома захватил любимую кожаную куртку тёмно-коричневого цвета. – в осенний период он не расставался с ней.
Евсей стоял в аэропорту с букетом. Через двадцать минут в зале ожидания сообщили о приземлении самолета Москва – А... Евсей заметно занервничал.
Всматриваясь  в панорамное  окно, откуда  всё было видно как на ладони, он то машинально поправлял  воротничок рубашки, то касался ремня. Самолёт развернулся и встал носом к главному зданию. Он видел, как подкатили трап и первыми вышли две стюардессы. Евсей впивался взглядом в каждую женскую фигуру.
Когда все пассажиры прошли, он понял, что знакомое  лицо опознать не может: он видел её только на фотографии. Маска радостного ожидания сползла с его лица. Увидев последнего человека, вошедшего в здание аэропорта, он совсем растерялся. «Неужели она обманула?»  – мелькнуло у него в голове, и в этот момент он сильно закусил нижнюю губу.
Букет цветов, который мгновение назад он прижимал к груди, теперь болтался бутонами вниз. Он не заметил, как задел ограждение, и лепестки стали осыпаться. Совсем близко от него проходили люди. Он спокойно и без  интереса  наблюдал, как кого-то встречали с криками, как пассажиры  делились впечатлениями о своём полёте.
Он направился к выходу. Такси ожидало его. Едва стеклянные двери автоматически закрылись за ним, он взглянул на букет.
«Выбросить или подарить первой встречной?» 
Избрав последнее, он решительно направился к машине.
– Евсей! – услышал он позади себя и резко повернулся,   уставившись на девушку в шляпе и очках. Бежевая джинсовая рубашка  свободного кроя и голубые джинсы смотрелись на ней идеально.
Девушка,  заметив его замешательство, сняла очки. Катя оказалась одного с ним роста. Крепкая, ладно сбитая, голубоглазая, со светло-русыми волосами, собранными в узкий узел на затылке. Евсей отметил её высокий лоб и выразительные виски — лицо человека незаурядного и глубокого.
–  Катя? – произнёс Евсей. 
– Я так понимаю, это мне?  –  сказала она, указывая пальцем на букет.
– Да, это тебе. Я решил, что.... 
– Я поняла, что ты решил, и поэтому подошла. На тебя стало больно смотреть.
– Ну здравствуй, герой своего времени.
– Здравствуй, Катя. Я так.... так.... счастлив! – произнеся фразу, Евсей смутился и расплылся в виноватой улыбке.
– Я знала, что ты будешь искать меня среди одиноко идущих женских фигур, и напросилась к соседу, сидевшему рядом, в «спутницы».  Взяла его под руку, и мы пошли, как пара. Я  предупредила его, что хочу кое-кого разыграть – вернее,  узнать, насколько ты расстроишься, если  подумаешь, что я не прилетела. Ещё немного – и ты, наверное, выбросил бы букет?
– Я решил отдать его первой встречной.
– Подлец, – рассмеялась она. – Всё такой же! 
– Не такой. И ты это знаешь. Иначе не прилетела бы. 
– Ты говорил об издательстве, и я решила тебя поддержать. А то вдруг ты станешь знаменитым без меня.
Евсей захохотал.
– Как видишь, повод может быть чисто меркантильный. 
– Что ж, буду иметь в виду. 
Усевшись на заднее сиденье такси, Катя несколько секунд всматривалась в пейзаж за окном.
– Кстати, спасибо за цветы. А почему белые?
– Белый цвет — как символ чистого намерения и признательности за то, что в лабиринтах сети ты стала для меня светом, который до сих пор бережно храню в памяти.
– Как загнул! Заранее придумал или прямо сейчас?
– Сию минуту.
– А я устала. Так долго летели, ещё вынужденная пересадка. Вези меня в отель.
– У тебя особенный отель, вернее сказать – бывший мельничный замок.
– У вас мельницы строили в замках?
– Это бывшая мельница, превращённая в гостиничный комплекс. Кстати, пятизвёздочный. А архитектура у него – почти замковая. Немцы строили. Его недавно отреставрировали.
– Ещё скажи – к моему приезду. Как он называется?
– Так и есть.  Он ждет богатых и респектабельных постояльцев. Название редкое - «Ямщик».
– Откуда такое название?
– Из истории здания.
– Заинтриговал. Ладно, я сама заценю твой замок с мельничным комплексом.
– А ты своего друга кому доверила? За ним же присмотр нужен.
– В приюте для собак. Я в любое время могу выйти с ним на видеосвязь и увидеть своего питомца. Люшневский, я тебе давно говорила – заведи собаку. Ты безответственный, поэтому содержание животного тебя пугает.
Катя на секунду задумалась и продолжила:
– Давай сделаем так,: сначала в гостиницу. А куда мы поедем потом?
– Я Володьке о тебе рассказал. У него мировая бабуля. – Анна Петровна. Она приглашает тебя. Можно сказать,  у них образцовая дача.
– Значит, начнём не с города, а с фазенды. А где его родители?
– У него и отец, и мать - бабуля. Анна Петровна сказала, что специально к твоему приезду  испечёт пирог. Кстати, я видел у неё поваренную книгу, изданную ещё в прошлом веке. Чудесный человек и замечательная рассказчица.
– Пирог в мою честь – это очень приятно. Значит, договорились. Через час.
К остановившемуся возле гостиницы такси услужливо подошёл носильщик. Евсей внимательно следил за Катей. Выражение её лица  изменилось. и в прозвучавшем восхищении не было ни капли сарказма.
– Евсей! Это же действительно замок! Он огромный! Сколько ему лет?
– Около двух веков.
Евсей ещё ехал в такси, когда зазвонил телефон.
– Люшневский, ты прав! – взволнованно сказала Катя. –  Такое необычное чувство охватило меня, едва я переступила порог гостиницы. Мне показалось, что я слышу дыхание времени. Я не буду забивать это в Google – ты расскажешь мне историю. Ты понял?
– Понял!  Расскажу всё, как на духу.
В трубке раздался смех, и вскоре послышались гудки.
– При параде и в духах,  да ещё с такой счастливой физиономией, –  расхохотался Володя. – Что, правда приедет твоя московская красавица в наши скромные края?
– Да, согласилась. Как Анна Петровна?
– Отдыхает. Всё приготовила, а я резал салаты. Сейчас ещё малины пособираю – со сметанкой, с сахарком. Вкуснятина! Девчонки любят ягоды. Ты видел, почём на базаре  малина и клубника? Три тысячи! А если варенье варить – то вообще страшно представить.
– А цены летят и летят., – пропел Евсей, разводя руками Евсей.
– Ты как всегда невозмутим. Слушай, Катя  в жизни такая же, как на фотографии? Не разочаровался?
– Лучше! Она меня разыграла.
И Евсей  пересказал другу всю историю.
– Она у тебя огонь! – расхохотался Володя. – А может, актриса?
– Вроде нет, но бесспорно, талантлива.
Два друга сидели на веранде, недавно окрашенной в светло- коричневый цвет. Посередине лежала ковровая дорожка тёмно-бордового  оттенка. Дачный домик состоял из двух комнат, кухни, раздельного санузла и летней веранды.
В зале  стоял гарнитур: два дивана и кресло. На стенах висели фотографии. Володя увлекался этим делом и всегда старался подловить интересный момент, как в жизни людей, так и в жизни животных. Люстру, висевшую над потолком, он  сделал сам,  после того как увидел, как дизайнер по  Rutube мастерил светильники из подручных  материалов, красил их и продавал как  авторские работы. Володя занимался сваркой,  поэтому работа с железом была ему близка и по-настоящему интересна.
Вторая комната принадлежала Анне Петровне. В ней стояла деревянная кровать, небольшой шкаф, где  аккуратно, на плечиках, висели  платья. Рядом располагался большой комод с красивыми железными  ручками на каждой из шести полок. Сверху лежала  белоснежная кружевная  салфетка, а на ней – статуэтки советского периода и массивные бронзовые часы  с грозной птицей, восседавшей сверху с раскрытым клювом и расправленными крыльями.
На окне  висела белоснежная, кружевная занавеска. Когда бабушка бодрствовала, кровать всегда была убрана безупречно:   подушка взбита, а наволочка –  непременно  новая и накрахмаленная. В правом углу, возле окна, на небольшой полочке, стояла икона Святого Николая.
Такси плавно притормозило возле дачи под номером 1145. Евсей  ждал, стоя  у ограды. Едва хлопнула дверь, как на него обрушился шквал впечатлений:
– Люшневский, я в восторге от гостиницы! От вида из окна на реку. И вообще –  от самого места, от интерьера... Меня охватило какое-то странное чувство. Даже не знаю, как это описать. В такси я была уставшей,  а там... Я успела обойти свою гостиницу, прошлась по деревянной тропинке под мостом. Где-то я уже видела такие старые мосты. В кино, что ли?
– Я так рад, что тебе понравилось.
– Давай хоть обнимемся, а то мы совсем как чужие., – сказала она и протянула к нему руки. Он обнял ее неуклюже, порывисто, как часто бывает у нервных и неуверенных в себе  натур и нежно прикоснулся губами к ее теплой щеке.
Поздоровавшись с Анной  Петровной и Володей, они уселись за стол, стоявший под яблоней.
– Поскольку я не участвовал в приготовлении обеда, то сегодня буду официантом. 
– Согласен., – ответил  Володя. – Но я тебе помогу. 
– Катя, а как вы познакомились с Евсеем? – спросила Анна Петровна. 
– Мы  знакомы уже пять лет, а потом перестали общаться. По его вине, – сказала  Катя и взглянула  на Евсея, ожидая возражений. Убедившись, что он молчит, продолжила: – Недавно мы снова столкнулись. Оказалось, что оба подписаны на одну группу. Я оставила комментарий под  абзацем из романа, где главный герой ворует цветы в стенах Божьего храма для своей девушки. Я написала, что глупо воровать. Герою повезло, что его  не поймали. А Евсей ответил, что, возможно, он поступил бы так же. Я сказала ему, что он дурак. 
– Опаньки… – произнёс Володя и покосился на Евсея.
Евсей с серьёзным  видом выслушал Катю и  сказал:
– Ты права. Так поступить  может только негодяй. Я только сейчас понял, что мои представления были ошибочны. Герой романа был беден, а цветочная красота требует денег. Как тебе мои гортензии на столе?
– Ты был в номере? –  удивилась Катя.
– Только, чтобы поставить цветы. 
– Как трогательно. Спасибо ещё раз. 
– Евсей, ты у нас сегодня официант., – сказала Анна Петровна. – Принеси для начала вина из холодильника.   
Анна Петровна была худенькой старушкой, невысокого роста, с  добрыми, живыми глазами. Катя окинула взглядом стол: у каждого в белоснежной четырехугольной чашке дымилось рагу, в центре стола  стоял пирог,  а в высокой вазе на ножке лежали фрукты.
Евсей, насвистывая, принёс вино и аккуратно разлил его по бокалам.
Взяв бокал в руки, Анна Петровна торжественно  сказала:
–  Евсей, с тебя тост в честь гостьи.
Евсей встал и, глядя на  Катю, произнёс:
–  Стоя в аэропорту, я то верил, то не верил, что ты прилетишь. Сегодня я счастлив как никогда.  Я понял, что имел в виду писатель, говоря о непродолжительных встречах – без  рутины и долготы дней, переваливающихся в года. Оказывается, у краткости есть своя основа – пусть и мучительная порой, когда внезапно заговорившая совесть тащит тебя волоком на плаху. Так что  предлагаю выпить за силу духа. И за то, что шанс, если его давать, то только один.
– Браво! – воскликнула Анна Петровна
– Неожиданно., – вырвалось у Кати. – Теперь моя очередь. Володя не любитель таких речей, так что скажу и за него. Евсей, подлей винца.
Пригубив пару глотков, Катя слегка покраснела.
– Катенька, я рада, что вы согласились навестить нас, – сказала Анна Петровна. – Евсей много говорил о вас тёплых слов. А когда назвал вас «крепким орешком», я сразу поняла, что вы с характером. Это делает вам честь и даёт вам независимость  – возможностью в любой момент оборвать всё. Мне  нравятся такие люди. Наверное, потому, что я сама когда-то была такой.
Почему я говорю «была»… потому что с возрастом мы становимся мягче и многое – и многих – теряем. Люди, которые шли с нами по жизни, изучены вдоль и поперёк. Человек так устроен, что его тянет к неизведанному, к тому, что могло быть, но по каким-то причинам не стало.
Когда-то я была молода. Характер, наверное, унаследовала от отца – гордая и непреклонная. В моей жизни был человек, который однажды оступился. И я его не простила. Он долго приходил, стоял под окнами и молчал. Иногда я выходила к нему, чтобы сказать болезненные вещи. Он слушал молчал и уходил.
Когда  я вышла замуж,  он перестал появляться. Прошли годы. Если честно, я вспоминала о нём. Другой бы стал оправдываться, что-то объяснять, а он молчал. Я часто вспоминала его последний взгляд.
Спустя лет тридцать я увидела его во сне и сразу почувствовала, что что-то случилось.  Навела справки. Оказалось, что в тот день, когда  мне приснился этот сон, его похоронили. Он разбился на  машине. Я не знаю, как это объяснить. Очень трудно понять устройство нашего мозга. Почему мы начинаем осознавать слишком поздно...
Я нашла его могилу и совершенно не ожидала от себя, что разрыдаюсь. Я попросила у него прощения. Он так и остался один. Теперь каждый год, в день его рождения, я навещаю его могилу.
Мы с мужем жили дружно. Он никогда меня не обижал, ни разу не сказал плохого слова. Вот только иногда спрашивал: «О чем ты так задумалась?» И самое невероятное  – в такие моменты, я думала о другом. О том,  кого не простила. И  о том взгляде, что врезался в мою память.
Получилось грустно, но правдиво. Я хотела сказать, что все эти годы хранила особые чувства к этому человеку – и призналась в этом слишком поздно. Представьте, как мы устроены: прощаем людей только после их смерти.
Анна Петровна довольно быстро опустошила  свой фужер и взглянула на бутылку. Она вспомнила, что у неё где-то был хрустальный графин, но куда она его  убрала – позабыла.
Катя, рассматривая  яблоки над головой,  вдруг заметила  птицу, парящую над садом.
– Смотрите, – указала она в небо. – Всё кружит и кружит. Наверное, тоже обедать хочет. – Это наша птица., – прищурившись, ответила Анна Петровна. – Ваша? – удивлённо  переспросила Катя.
– Вон глядите, тот шест стоит,. А сверху к нему прибита деревянная круглая доска. Мы  туда кладём кусок мяса, и орёл его забирает. Прилетает  почти каждый день. Так и приучили его.
В детстве со мной произошёл один случай. Мой отец был страстным охотником. Однажды он принёс орла с перебитым крылом. Мы возили его к ветеринару. Но там  сказали, что птица уже никогда не поднимется в небо. Нам стало его жаль, и мы оставили орла у себя.
Ветеринар всё же делал какие-то манипуляции, хотя говорил, что это  бесполезно. Мы ещё несколько раз  возили птицу к нему, стараясь хоть немного облегчить её участь. И, к нашему удивлению, через полгода орёл взлетел. Я помню, как вышла на крыльцо и услышала в небе  крик – печальный и в тоже время радостный. По крайней мере, мне так показалось. Я  подняла голову и  увидела нашего орла. Меня переполняла радость, и я  побежала в ту  сторону, куда он полетел.
Я пробежала по тропинке через весь лес. Потом открылась поляна, и я  снова побежала по дороге. В какой-то момент заметила, что птица стала кружить надо мной,  а потом вдруг резко, словно камнем,  пошла вниз. Я остановилась, испуганно огляделась и не могла понять что происходит.
И только когда посмотрела вперёд ужаснулась:  шагах в двадцати от меня был обрыв. Если бы я слетела с него –  это был бы конец.
– А какой птицей вы хотели бы  стать, Катенька, если бы вам представилась такая возможность?
– Скорей всего, ласточкой, – задумчиво ответила она. – Я слегка потрясена вашей историей с раненой птицей. Она вас так отблагодарила, предупредив об опасности. 
– Получается, что именно так. Я на всю жизнь это запомнила. И вот теперь кормлю этого красавца. Володя, положи ему кусок курицы.
– Будет сделано, бабуль. 
– А ты, Евсей, какой птицей пожелал бы стать? – обратилась Катя.
– Американским стрижом.
– Ласточки и стрижи немного похожи внешне, – добавил Володя, – но стрижи просто уникальны. В первую очередь тем, что даже спят в полёте, не говоря уже о еде и прочих физиологических потребностях. Они могут лететь до шести месяцев без посадки.
– Неужели? – воскликнула Катя.
– Да, думаю что эти крохи – непревзойдённые летуны.
– А меня они привлекли тем, что строят гнёзда на скальных выступах, за водопадами. Прилетаешь домой и, прежде чем залететь в гнездо, обмываешь тельце потоком воды, не боясь постоянной сырости. А ещё тем, что птенцы находятся в гнезде около пятидесяти дней. Вылетают – и уже никогда не возвращаются. Никогда. – добавил Евсей.
– Слушаю ваши рассказы, ребята, и слышу музыку из «Мира животных» с ведущим Николаем Дроздовым. А вы знаете, что он из рода священников – и не простых священников. Помните музыку из этой передачи?
– Конечно, бабуль. Её всё наше поколение помнит, как и ваше. Красивая и незабываемая. Главное – сразу ассоциируется с программой.
– Это не простая музыка! В советское время религия не приветствовалась, церковь была отделена от государства. А вот Николай Дроздов  – глубоко верующий человек. Музыкальная тема программы – это аранжировка композиции «Жаворонок» известного французского композитора Поля Мориа. Оригинальная мелодия была написана аргентинским композитором как часть кантаты «Рождество Господне». Так что все советские люди восхищались и знали на слух божественную часть музыкального произведения. Николай Дроздов является родственником святителя Филарета. Он знает тропарь и кондак святителю Филарету наизусть.
– Как же интересно! Впервые слышу. – восторженно молвила Катя.
Володя подмигнул Евсею, и засиял восторженной улыбкой, поглядывая на Анну Петровну.
– Бабуль, мы мигом. Катя, я вчера нашёл в кустах маленькое, просто крохотное гнёздышко, а в нём – одно единственное яйцо. Вы  не представляете, какого оно цвета: нежно-нежно голубого. Хотите посмотреть?
– С удовольствием! Это далеко?
– Нет. Оно у нас на  даче, там у изгороди, в кустах войлочной вишни.
 – Володя, только посмотрите на гнездо, но не трогайте, иначе самка может его бросить.
– Бабуля, я это знаю. Я только покажу Кате.

   Ребята подошли к кустам и осмотрелись. Не заприметив нигде птиц, и не услышав никаких посвистываний, Володя осторожно раздвинул ветви и показал Кате гнёздышко. Быстро взглянув на  него и обменявшись первыми впечатлениями, ребята вернулись к столу.
– Такое чувство – будто меня накрыла трепетная нежность, – молвила Катя.
– Я живу в столице и довольно редко выезжаю за город. Хотя у родителей  есть дача, я там почти не  бываю. Работа отнимает все силы. У меня всего один выходной.
– Понимаю вас.
– Мне так захотелось протянуть руки и согреть эту крохотную жизнь в ладошке. Я еле удержалась.
Когда рагу и салаты исчезли со стола, Володя принёс  на десерт малину, политую йогуртом.
– Благодарю, Володя. Пожалуй, малина с йогуртом –  самый полезный десерт. У вас многоразовый сорт?
– Да. Она плодоносит даже после первых несильных заморозков. Мне кажется, тогда она ещё вкуснее.
Прошло часа два, и погода стала резко меняться. Подул прохладный ветер, темные тучи закрыли горизонт. Анна Петровна после обеда не смогла  побороть сон и ушла в свою комнату. Володя с Евсеем перенесли стол в дом, и беседа продолжилась на мягких диванах.
На колени к Кате прыгнул белый кот. Мурлыкая, он обнюхал её, и, свернувшись клубочком, уснул.
– Он у нас обычно ни к кому не подходит. – заметил Володя.
– Они чувствуют людей. Евсей, ты обещал мне рассказать про замок.
–  Прадед Мусиных служил ямщиком у своего господина. Родом он был из Казани и каким-то неведомым  путём оказался  здесь. Мусин приехал не один, а с сыном. Он заметил, что народ выбрасывает бараньи шкуры и смекнул:  можно заняться выделкой  кожи.  Это была самая грязная и вонючая работа. Чтобы кожа стала мягче, её вымачивали в моче животных. Всё делали вручную: мездрили, мяли, дубили. Дома кожевников чаще  стояли на  окраинах из-за нескончаемой вони, но  труд приносил стабильный доход. Из обработанного сырья шили тулупы. – тёплые, непродуваемые, дорогие. Так у Мусиных появились деньги. Садык Мусин всю жизнь вынашивал мечту о строительстве паровой мельницы. В 1890 году он купил проект у немецких и американских инженеров и  участвовал в закладке своего детища. Завершить строительство ему не удалось из-за несчастного случая, повлекшего его смерть. На тот момент ему было 90 лет,  и идею  воплотили сыновья.
– Что это был за несчастный случай? – настороженно спросила Катя.
– Нигде данных об этом нет. Мы с Евсеем все перечитали.  Евсей и в архив  ходил, но…
Евсей подхватил речь Володи:
- Меня из всех библиотек посылали в архив. В приёмную вызвали консультанта и когда я ему сказал что мне требуется, то он сразил меня ответом. Он заявил, что подобной информацией архив не располагает. Я опешил, если честно. На мгновение потерял дар речи. Выпучив на него глаза, вновь произнёс уже более твердо вопрос. Консультант замялся и, нехотя ответил, что посмотрит и чем сможет - поможет. Вместе со мной припёрся ещё один изыскатель исторических дыр. Его интересовали события тридцатых годов прошлого века. Когда нас проводили через двери открываемые по спецпропускам и ключам, мы очутились в небольшом светлом помещении. Класс для первоклашек с камерами на потолках, а напротив стоял стол. Не хватало только школьной доски. На столе у консультанта лежали какие-то бумаги и время от времени дребезжал телефон, от звука которого он подскакивал, вытягивался во весь рос и, казалось, вот-вот отдаст честь бескозырной голове. В архиве всё было то же самое что и библиотеках. Ничего нового. Какой несчастный случай произошёл, история не сохранила. Зато сохранила, что произошло с его детьми. Одного из зависти отравили, а другой внезапно тяжело заболел и тоже вскоре умер. Оба едва перешагнули пятидесятилетний рубеж. Но если это династия разбогатела своей кровью и потом, то о других такого не скажешь.

  Первые капли упали на раскалённую землю, с тяжёлым глухим стуком, будто небо швырнуло вниз пригорошню монет. Секунду спустя воздух изменился. Это был не просто запах воды - это был воздух самой земли, долгое время таившейся в душном плену. В нос ударил резкий, чуть сладковатый аромат прибитой пыли и и мокрого камня. Так пахнет петрикор - первобытная смесь чистоты и чернозёма. В этом запахе смешалось всё: горечь древесной коры, прохлада озона и густой  бархатистый дух проснувшийся почвы. Казалось, что мир Только что прошёл процедуру крещения, сбросив себя серую вуаль усталости.
К подошедшей к нему Кате, всё ещё держащей на руках белого кота, он задумчиво произнёс:
- Люди невероятно  чувствительны к запаху геосмина. Они способны уловить его концентрацию в воздухе даже на уровне пяти частиц на триллион. Это связывают с эволюцией: наши предки должны были безошибочно находить источники воды.

-Искать воду, чтобы выжить, - наконец-то отозвалась она, и её голос прозвучал неожиданно глухо.- Странно, что мы так хорошо чувствуем жизнь в почве, но порой совершенно не замечаем того, кто стоит в шаге от нас. Эволюция научила нас находить океаны, но не дала инструкции, как не утонуть в собственных чувствах.
Она пустила взгляд на кота и медленно провела ладонью по его белоснежной шерсти

    Такси бесшумно катилось по шоссе. Евсей обдумывал слова, сказанные на прощание проснувшейся Анной Петровной: "«Евсей, она не прилетела бы, если бы не сохранила к тебе что-то светлое и тёплое. Помни об этом"».
Всю дорогу они молчали. Классические музыкальные композиции поглотили их энтузиазм и желание говорить. Евсей украдкой поглядывал на Катю, сидевшую рядом. Она, прислонившись лбом к стеклу о чём-то думала.
Машина ещё только подъезжала к гостинице, как Катя произнесла:
– Евсей, ты ведь не оставишь меня одну на весь вечер?
Они медленно пошли вдоль набережной.
– Что ты молчишь? – Катя подошла к бетонному ограждению и погладила сидевшую там беспризорную кошку.
– Молчу о чём?
– О своих книгах.
– Ты что-нибудь читала?
– Нет. У меня слишком много работы.
 Фраза прозвучала фальшиво, и Евсей, не обратив на это внимания, продолжил:
– Два сборника уже размещены на Ridero.
– Молодец! Я как-то читала письмо отца к сыну…
– Ларнед. «Раскаяние отца»? – не дал он договорить.
Катя удивленно посмотрела на него:
- Ты тоже его читал? Вот как здорово... Так искренне и так честно звучат эти строки.
- Раскаяние отца привлекло читателей. И каждый задумался о своей семье и детях.
– Евсей, а у Володи есть подруга?
– Да, – оживился он. – Скажу тебе по секрету: они выбирают дату свадьбы.
– Вот как…  Значит, ты будешь шафером?
– Нет. Они распишутся в ЗАГСе и  сразу уедут путешествовать.
–  Впервые такое слышу. Она красивая?
 Катя внимательно посмотрела на  него, стараясь уловить реакцию.
– Красивая, - спокойно, глядя ей в глаза, ответил  Евсей.
– Вот видишь, какой у тебя серьёзный друг...
Провожая взглядом пожилую пару, трогательно поддерживавшую друг друга и о чём-то весело  говорившую, Катя добавила:
– А тебя хватает только на два-три месяца отношений.
– Зато каких! - резко парировал он. – Одно из последних вылилось в написание потрясающего портрета. Это было для меня  полной неожиданностью.
 Вспыхнувшая злость передалась и ей. Не задумываясь, она выпалила:
– Потрясающего? И это ты мне говоришь? Что ты в  этом понимаешь? Да я бы написала твой портрет лучше! Знаешь, что было бы действительно лучше? Если бы она обрисовала тебя на полу!
    Она тут же осеклась и резко ушла в сторону от него. Было очевидно, что Катя пожалела о сказанном.
Крепко сжимая кулаки, Евсей ругал себя,  что не сдержался и ляпнул лишнее. Мысли неслись в голове, подбирая тему, чтобы отвлечь её от глупой выходки.

     Старый мост выделялся на фоне золотой осени своей необычной, яркой синевой — цветом, напоминающим о глубине реки. Это не был монолитный гигант; его конструкция состояла из ажурных стальных форм, похожих на гигантское синее кружево, под которым, словно в тоннеле, скрывалась дорога на остров. Каждая балка, каждый болт казались важной частью механизма, ведущего из города в мир тишины, обещая прохладу и покой соснового бора, видневшегося вдали. Идти по нему было сродни медитации: бетонное полотно под ногами гудело от редких машин, а по обе стороны тянулись геометрические синие треугольники, словно огромные руки, оберегающие этот короткий, но важный путь. Старые фонари давно зажглись на мосту.
– Катя, давай забудем прошлое. Я не хотел его касаться...Я....
Она оборвала его:
- Люшневский, заметано! Всё забыли.
-  Хорошо. ...  Я очень хотел,  чтобы  мы прошлись по этому мосту. Меня необъяснимо тянет сюда.
И, возможно ты  не поверишь, но я должен тебе кое- что рассказать…  когда мы дойдем до  середины. А  потом я провожу тебя до гостиницы.
  Она молча кивнула.
 Минут через пять Евсей остановился у разбитого фонаря. Катя  тоже  остановилась, и проследив за его взглядом произнесла:
– Это не ты  его разбил?
     Евсей  грустно улыбнулся.
– Не помню,  откуда  возвращался… На улице давно стемнело. Жара сменилась прохладой. Я шёл по мосту и остановился  здесь.  И вдруг почувствовал тепло –  не понял, откуда оно. В этот момент фонарь заискрился,  раздался треск –  плафон лопнул. Я перевёл взгляд с фонаря и обалдел. Солдат стоял в четырех метрах от меня. В старой военной форме –  неизвестной  мне армии.  Лет тридцати. Он так же  удивленно смотрел на меня, забыв про сигарету в руке. Мы стояли так секунд десять. Потом за моей спиной  завыла  сирена пожарной машины. Я обернулся. А когда  снова взгляд скользнул  на прежнее место –  его уже не было. Я побежал. Сначала  медленно, потом быстрее. Мне казалось, что я вот-вот его  догоню… что он просто спрятался от меня.
– Может быть, тебе всё-таки показалось? –  тихо спросила Катя.
  – Может быть... Это моё прошлое? 
Катя невольно оглянулась, будто кто-то стоял за её спиной.  Никого не увидев, сказала:
– Я бы не стала приближаться  к таким… призракам. А вдруг ты перешёл бы в другое измерение? И как тогда вернуться?
– Пришлось бы искать такой же мост… и такой же разбитый плафон.
- Ну и балда же ты!
     Весь обратный путь говорила Катя, выдвигая свои гипотезы, и даже пытаясь вспомнить, кто из её знакомых сталкивался с подобным явлением. Ничего так и не припомнив, она поинтересовалась у Евсея не пил ли он накануне что-либо крепче обычных напитков. Получив отрицательный ответ, умолкла.
 Свернув с моста, через каждые  два метра, светящиеся фигурки оленей, приветствовали их.
По правую руку, на краю обрыва, импровизированная стоянка для лошадей, с тюками свежего сена, вызвала улыбку. Катя остановилась, рассматривая огромную трубу, возвышающуюся рядом с гостиницей. Безупречная кладка красного кирпича, даже спустя века выглядела внушительной. Как некий исполин взирающий с высоты, ревностно охраняющий покой.
  В её глазах застыл вопрос –  и сострадание, непонятно к кому обращённое:  к себе, к нему или ещё  к кому-то.
– Тебе когда-нибудь было стыдно?
– Перед кем?
– Что за вопрос... Конечно, перед людьми.
– Никогда, - резко ответил он. – У меня не было никогда злого умысла. Если что-то и происходило, люди сами вынуждали меня  к этому. Например, обещали сделать что-то, а потом придумывали веские причины.
– Какая самоуверенность... - прошептала Катя.
– Хотя нет. Один раз мне всё-таки было стыдно.  Перед Вини.
– Винни?-  удивлённо переспросила она.
- Это был щенок. Я нашёл его на дороге. Он сидел и не двигался. Я увидел, как на него мчится легковушка. Я вылетел на дорогу, схватил этот теплый, пушистый комочек и принёс домой. Сначала не понимал, почему временами он так сильно визжит. Присмотрелся – блохи. Жирные,  разноцветные, больно кусающие. Таких я раньше никогда не видел. Пошёл в аптеку, купил всё необходимое. От них удалось избавиться.
Евсей говорил медленно, будто заново проживая то утро.
– Он стал весёлым, вездесущим. Всё время бросался к ногам и вилял дружелюбно хвостиком.  Пил только молоко. Просыпался в пять  утра и скулил, прося  есть. В тот день  всё повторилось…Но молоко было последнее, а я хотел спать. Он, как всегда, бросился ко мне, выбил чашку из рук. Молоко разлилось.  Я подумал, что теперь он не даст  мне уснуть… Я ударил его по морде, и ушёл. В комнате стало тихо. К моему удивлению, больше не было ни звука. Я проснулся,  сходил в магазин за едой, купил молока. Налил его в миску и пошёл к нему. Он не встречал меня. Не бежал. Даже не повернул мордашку. Тогда  я понял, что сделал. Мне стало невыносимо стыдно. Я  взял его на руки, стал извиняться… Он не сопротивлялся. Только слегка косился и будто прислушивался. Потом мы пошли с ним гулять и эта кроха… словно забыла человеческую жестокость.
– А потом, что было?
- Потом я его отдал. Людям с домом  и  курами. Он так забавно бегал за ними, а они – от него.
- Почему же ты его не оставил себе?
Евсей помедлил. По его лицу пробежала еле заметная судорога.
- Я не люблю, когда прикасаются к моим вещам. Всё должно быть на своих местах. С собакой - это невозможно по мере её взросления, но это ещё можно было бы пережить. Самым тяжким стал запах - запах псины. Я столько раз его мыл своим шампунем. Я надеялся ослабить эту собачью вонь. Стоило мне вытащить щенка и обтереть полотенцем, как запах возвращался. Я устал мыть руки после него, царапая их до красноты. Мне казалось, что запах въелся в меня. Казалось, что я не смогу от него отмыться. Приступы тошноты стали учащаться. Мне пришлось это сделать.
- Какой же ты неженка. Надо было давно мне об этом сказать.
Евсей окинул её взглядом. Всё в ней было прелестно - её милое, хорошенькое личико, цветущая молодость, завораживающая женственность, её вверх поднятые васильковые сияющие глаза, и даже джинсовый костюм,  на котором Евсей с обаянием чувствовал аромат нанесённых тончайших духов.
   Шагая прочь от гигантской трубы, до Кати долетела возмущённая речь Евсея:
  - Знаешь, когда впервые моя нога ступила возле этой гостиницы,  я не смог сообразить, как войти. Я к одной стеклянной узкой двери, к другой, но всё тщетно, хотя и имелись соответствующие дверные ручки. Внутри мелькали люди, не обращая внимания на моё возрастающее недоумение. Моё терпение испытывалось не более пяти минут. И вдруг, широчайшая стеклянная стена,  как мне до этого казалось, бесшумно приоткрылась, и из неё выскользнул посетитель. Я тут же последовал появившийся возможности проникнуть внутрь.
- Она такая тяжёлая! - воскликнула Катя, зацепившись за дверную ручку.
- Ещё бы! Армированное стекло. - помогая ей открыть дверь, пробормотал Евсей.
 После очередного хлопания гигантских дверей, ведущих в кафе, не сговариваясь, они направились в довольно уютное и просторное помещение. Аромат, исходящий из кофейни, не дал им пройти мимо.
Евсей бросил взгляд на столик для двоих, размещённый возле окна и гудевшего рядом камина. Катя будто бы прочла его мысли, устремившись к намеченной цели.
В её выборе была какая-то фатальная точность. Она заняла не просто место в зале — она заняла его привычку, его уют, его тишину. Ему отчаянно хотелось подойти и в шутку обвинить её в краже "его" вида на улицу, но страх быть понятым превратно сковал его. Он побоялся, что его искреннее изумление примут за навязчивую игру, за попытку сократить дистанцию там, где она еще даже не была прочерчена. И он промолчал, позволяя этой тайне остаться только его собственностью

- Что закажем? - спросила она, снимая с себя джинсовую куртку, и вешая на спинку стула.
- Мне только чай, желательно зелёный.  А ты всё, что угодно.- его голос охрип и заскрипел. Он попытался прокашляться.
- Я недавно прочёл <Загадки древних святынь> под редакцией Войцеховского. Там, среди прочих, описывается момент, привлёкший моё внимание. Австралийская экспедиция на острове Пасхи раскапывала небольшое болото. Каково же было их изумление, когда они обнаружили останки средневекового рыцаря сидевшего на коне! Благодаря консервирующим свойствам торфа всадник и конь отлично сохранились. Изучив всадника, экспедиция пришла к выводу, что он принадлежал к Ливонскому ордену. В карманах нашли золотые венгерские дукаты чеканки 1326 года. И знаешь, что они предположили? Будучи в Европе, рыцарь попал в стрессовую ситуацию, грозившую ему смертью. Его нервное напряжение достигло кризисной величины. Сработал механизм защитной реакции и вынес рыцаря из опасного места. Но попал он в болото, да ещё за десятки тысяч километров.
- Люшневский, я встречала много людей и лишь одного сказочника. Может быть, лучше перекусим, не вспоминая никакие страсти.
Он добродушно рассмеялся. И уже с деланой обольстительностью, глядя ей в глаза, задумчиво продекламировал:
- Арабской сказкой вы накрылись,
 И тёмно-синие шелка,
 Что с лицами бедуинов слились,
 Оставив миру лишь глаза.
- Ты не исправим. - произнесла она  и нажала кнопку вызова.
 В белоснежной футболке, в коричневом длинном фартуке, и в белой круглой шапочке на резинке, прибывший официант любезно спросил:
- Вы уже выбрали из меню?
- Да, нам Марокканский чай и киш с овощами.
  По мере того, как разгорался камин, горела ярким румянцем и Катя, став особенно привлекательной. Её глаза слегка увлажнились и  заблестели от яркого освещения. Только сейчас на Евсея накатила волна прозрения. Перед ним сидела довольно сильная личность, категоричная, идущая к своей цели, несмотря на преграды. В глубине души он был жутко горд за неё, что она нашла свою любовь, что давно и твёрдо живёт независимо от родителей. Он не сомневался и в том, что она вскоре  из зама займёт место директора, поскольку командирской хватки для такого дела в ней было предостаточно.
Принесённый овощной пирог дымился на столе. Железный чайник, украшенный орнаментом и с двумя чашками стоял рядом. Катя только протянула руки, чтобы разлить чай - зазвучал телефон с мелодией   " Faded "
Взглянув на экран, она засияла от радости.
"Командировочная любовь всплыла" - мелькнуло у Евсея.

Языки пламени развеселились в камине. Треск поленьев усилился. Набирая силу, огонь заметался, как загнанный зверь в клетке. Пламя окрашивалось то в рыжие, то в медно-золотистые цвета, вспыхивая столбом и тотчас трансформируясь. Временами пляска прекращалась, приковывая лазурным цветом, что разливался у самого основания огня. Едва стихнув, стихия вновь набирала стремительный темп.
— Точно черти скачут, — вырвалось у Евсея.
При слове «черти» он вспомнил смеющееся лицо отца с протянутой рукой. В руке отец держал железную статуэтку дразнящегося чёрта.
— Это тебе на день рождения.
Евсей обернулся, чтобы скинуть нависшие воспоминания, навеянные действием камина. Он искал глазами Катю и, не найдя её, уставился в окно.
— Извини, что пришлось отойти.
— Ну что ты! Наоборот,я рад, что ты так счастлива с кем-то.
— Неужели?
— Правда! Хорошо, что он не заставил в моем присутствии громко произнести фразу, что ты его безумно любишь.
— Что за бред?
— В моей практике такое было.
— Так тебе и надо! — сверкнув очами и добродушно улыбаясь, отозвалась Катя.
Евсей допил третью чашку чая, когда Катя с неподдельным любопытством задала вопрос:
— В холле стоит глиняная статуя верблюда, в кофейне размещены два седла, и все предметы покрыты белой тканью...
— Войлоком. Это шерсть верблюда либо овцы. Белый войлок считается самым дорогим, обычно из него делают обереги — тумары. В старину аркан из чистой верблюжьей шерсти приобретал магическое значение, поскольку оберегал от ядовитых тварей.
— Слушай, а шапочка у официанта, кажись, тоже из войлока. В кофейне так тепло. Неужели ему комфортно?
— Шапка из войлока спасает и в жару, и в холод. Войлок прекрасно впитывает пот. В наши дни в таких шапках ходят рабочие в плавильных цехах. Что самое интересное, но чего нельзя проверить, так это прочность войлока на голове человека, которого ударили саблей. И представляешь, шерсть спасала или же смягчала удар дубинкой.
— Почему нельзя проверить?
— Возьми тыкву, надень на неё шапку из войлока и замахнись.
Евсей расхохотался. Откусив кусочек пирога, вздернув озорную милую головку и прищурившись, Катя окинула взглядом Евсея.
— А в наши дни, кроме оберегов и шапочек, где-нибудь войлок используют?
— В космической промышленности в виде теплоизоляционного материала. А ещё на войлоке, пропитанном питательным раствором, можно выращивать овощи.
Самым поразительным фактом для меня стало то, что обыкновенный войлок способен поддерживать идеальную температуру тела, буквально возвращая жизнь безнадёжно больным.
В 1943 году над зимним Крымом был сбит немецкий самолёт. Пилот, молодой Йозеф Бойс, получил тяжелейшие ожоги, а после падения в снег к ним добавилось и глубокое обморожение. Полуживого лётчика нашла семья татар. В своей юрте они лечили его так, как веками лечили раненых кочевников: тело густо смазали жиром и плотно закатали в тяжёлые пласты войлока.
В те дни Бойс был ослеплён идеями Гитлера. Но в течение долгих, мучительных недель, борясь за каждый вздох, он пережил внутреннюю катастрофу. Нацистская пропаганда клеймила азиатские народы "неполноценными", однако именно их "дикая" медицина исцеляла там, где пасовала хвалёная наука Третьего рейха. Лечение кочевников возвращало его к жизни, не оставляя тех разрушительных побочных эффектов, что давали немецкие препараты.
После выздоровления Бойс добровольно сдался в плен. Написав явку с повинной, он навсегда оставил прошлое позади, вернувшись в Германию убеждённым антифашистом. По иронии судьбы он выбрал путь художника — тот самый путь, провал на котором когда-то превратил Гитлера в тирана. В отличие от фюрера, Бойс стал триумфатором. Всё своё последующее творчество он посвятил тому откровению, которое получил в татарской юрте.
На его выставках позже появятся странные, пахнущие курдючным жиром скульптуры и инсталляции из войлока. Посетители зажимали носы от резкого запаха, но интерес к ним только рос. Бойсу удалось донести до мира обновлённый взгляд на жизнь: идеи гуманизма оказались сильнее теорий о расовом превосходстве. Для истинных ценителей культуры это безмолвное признание в любви к своим спасителям стало более веским аргументом, чем горы научных трудов.
  В камине лениво переругивались угли, отбрасывая на стены дрожащие янтарные блики, которые плясали в глазах его очаровательной собеседницы. Она замерла в кресле, окутанная мягким теплом пламени, с едва уловимой полуулыбкой, которая делала её в этот вечер совершенно неотразимой.
Он подлил себе ещё чая, взял кусочек рафинада и, задумчиво размешивая сахар, добавил:
- Пообещай мне, что посмотришь фильм "Работа без авторства". Помнишь, Катя, ты мне часто советовала фильмы, делая акцент на зарубежных. Иногда я пересматриваю "127 часов", "Вертикальный предел", "Меган Ливи". Знаешь, когда я вбиваю найти фильм на реальных событиях, то предпочитаю, чтобы с героем был любимец - пёс. И в такие моменты я не чувствую тоски по чему-то несбывшемуся, нет, скорее, благодарность, что у меня был  краткий миг душевного общения с тобой.
- Обещаю, я обязательно посмотрю «Работу без авторства» — это глубокая история, и мне очень ценно, что ты делишься ею со мной.
   Евсей взглянул на часы и удивился тому, что прошло всего лишь сорок минут, тогда как ему казалось, что они просидели с Катей не менее двух часов. Время словно прекратило свой стремительный бег и присело возле камина, чтобы отдышаться и погреться. Где бы Евсей ни был, сидя за столом или в другом месте, он бессознательно закрывал правой рукой корпус часов, словно лишний раз оберегая механизм, столько лет прослуживший его деду. Эти часы были марьяжем — уникальным  союзом двух эпох. В их стальном наручном корпусе билось суровое и закалённое сердце карманной "Молнии" пятидесятых годов. Механизм, привыкший десятилетиями чувствовать мерный ритм человеческого сердца через подкладочную ткань жилета, теперь был выставлен напоказ. У этой "Молнии" была воля — мощная и несгибаемая, как литая броня. Она не просто отсчитывала минуты, она диктовала их. Стоило надеть часы на запястье, и старый механизм, признавший нового хозяина, затевал свою игру. Его знаменитый "тракторный" стук больше не казался уютным; это были удары молота по наковальне судьбы. В такие моменты владельцу казалось, что не он носит часы, а механизм вцепился в его руку, впитывая тепло, чтобы напитать свои рубиновые камни. Часы помнили ограничения цепочки, на которой их когда-то держали. Теперь же, оказавшись на свободе, на виду у всех, они сами выбирали, кому позволить уйти, а кому слиться с вечностью.

  По настоянию Кати они поднялись на четвертый этаж, в её номер, чтобы взять небольшой, как она выразилась, презент на память.
— Я долго думала, что же тебе подарить, — начала она. — Как-то зашла в сувенирный магазин, и моё внимание привлекла чернильница. Бронза с хрусталем, да еще с подсветкой. Я это к тому говорю, чтобы муза тебя не покидала ни ночью, ни днем.
Поблагодарив и с довольным видом рассматривая увесистую чернильницу, Евсей произнес:
— Сидя в архиве, я не только пытался изучить материалы, но и увидел статистику частоты... — Евсей не договорил и замер, изменившись в лице.
Катя резко поднялась с кресла. Внезапно появившийся гул нарастал с каждой секундой.
— Бежим отсюда! — заорал Евсей не своим голосом и бросился к двери.
Атаковавшая паника понесла их по коридору, окутанному дымом. Плотность ползучего и извивающегося дымного волокна еще позволяла разглядеть мигающий красным светом указатель: «ВЫХОД». Не вписавшись в дверной проем, Евсей со всей силы ударился о косяк и отлетел в сторону, оглянувшись на Катю. Та попыталась вызвать лифт.
- Не смей! Бежим!
Лестничные пролёты мелькали перед глазами: третий,  второй. Дыхание становилось прерывистым, обжигая лёгкие смесью гари и пыли. Гул, доносившийся со всех сторон, перерос в тяжёлую вибрацию, от которой дрожали перила и вибрировал пол.  Стеклянные витрины лопнули, засыпав пол сверкающей крошкой, которая хрустела под подошвами, как сухой лёд. Они понимали если этот звук их настигнет шансов не останется. И именно в этот момент пол под ними ощутимо качнулся. Тот самый металлический лязг, что они слышали секундой ранее, был звуком сорвавшихся створок,  огромного технического люка. Дым хлынул в образовавшуюся воронку вместе с ними, превращая падение в полёт. Ветер засвистел в ушах, заглушая крики. Живот подвело от резкой смены гравитации, а пальцы судорожно пытались ухватиться за ускользающий воздух. Падение закончилось не ударом о бетон, а глухим, пружинистый толчком. Воздух выбило из лёгких, когда они врезались в туго стянутые стога. Вместо едкого дыма ноздри заполнил густой, приторно - сладкий аромат, высушенной травы и полевой пыли. Тела глубоко увязли золотистой массе. Сено было плотным, колючим, но оно сработало как идеальный амортизатор. Сверху, из прямоугольного проёма люка, все ещё валил дым, но здесь, внизу, воздух был чистым и прохладным. Гул исчез. Паника медленно отступала, сменяясь полным недоумением
— Катя, ты цела? — задыхаясь, простонал Евсей.
— Жива, — еле слышно ответила она. — Где мы?
— Я думаю, что в подвале.
— У меня нет сотки. Может быть, ты её взял?
  Капли пота с волос струились по лицу, едва он приподнялся. Насквозь промокшая рубашка неприятно прилипала к телу. Засунув руку в карман джинсов, он обнаружил сотку.
— Катя, она у меня с собой! — он нажал на клавишу, освещая всё вокруг.
Взгляды встретились. Пережитое потрясение резко изменило её черты лица, заострив их.
— Проверь, сеть ловит? — в её голосе вспыхнула надежда.
— Сети нет, — произнёс Евсей словно приговор.
Включив на сотке фонарь, Евсей направил луч вверх. Они осмотрелись.
— Подняться уже невозможно. Здесь нет никаких лестниц.
Несколько раз они пытались привлечь к себе внимание и кричали, но ответа не было.
— Катя, здесь должен быть другой выход. Нам нужно идти.
— Сколько у тебя зарядки?
— Всего сорок процентов. Это мало. Придётся экономить. Здесь могут быть разветвления. Нужно что-то предпринять, чтобы не ходить по одному и тому же месту.
— Возьмём с собой сено, чтобы отмечать путь и по возможности вернуться. По крайней мере, здесь можно будет заночевать, если сразу не выберемся.

  Евсей осветил пространство: огромное помещение без окон, ржавая телега без колёс в углу, сломанные вилы, деревянные колёса, обитые железом.
— Странно, что этот древний хлам не вынесли отсюда, — подытожил увиденное Евсей.
— Стой здесь. Я осмотрюсь в том тёмном коридоре.
— Нет! — срывающимся голосом вскрикнула Катя. — Я с тобой пойду.
— Тогда захватим сено и быстро пройдёмся.
  Катя вцепилась рукой в плечо Евсея, не замечая, что слишком сильно сжала ногти.
— Катя, — простонал Евсей, — дай руку.
Нежная тёплая ладонь всё ещё дрожала. Евсей резко повернулся к ней и твёрдым голосом, не принимающим возражений, заявил:
— Ты будешь жить! Я выведу тебя отсюда. Это всего лишь плохой сон, и всё скоро закончится. Ты мне веришь? — он поймал её настороженный взгляд.
— Верю, — словно под гипнозом прошептала она.
  Они двинулись вперёд. Тьма расступалась. Возле каждого выступа стены, чей свод нависал над ними, оставляли пучок сена. Ранее оглушающая тишина сменилась странным завыванием, доносящимся непонятно откуда. Через двадцать минут быстрого марша коридор разветвился. Евсей осветил стены.
— Куда пойдём? У женщин интуиция лучше работает.
— Посвети вновь направо, там что-то написано! — возбуждённо оборвала его она.
Евсей направил луч. На кирпичной кладке «пляшущим» почерком они с трудом прочли:


     Шаги во тьме ты сделаешь едва ли,
           За эхом тишина, чтоб импульсы стучали.
                 не спасает.
            Сознание оборотней рисует, рисует и стирает.



— Что это? Начало третьей строки прочесть невозможно. Что не спасает?
Фонарь в руке Евсея дрогнул, когда луч света выхватил последние слова на обшарпанной кладке:
" Сознание оборотней рисует, рисует и стирает"
- Ты слышишь? - шёпотом спросила Катя.
- Что?
- Тишину. Она тяжёлая.
За поворотом их ждал не просто новый коридор. Там их ждало Ничто. Когда они  миновали изгиб стены, привычный мир старинного подвала перестал существовать. Пространство впереди не имело ни потолка, ни пола - только бесконечная анфилада арок, уходящая в серый туман. Звук их шагов больше не возвращался эхом. Он пропадал мгновенно, оставляя после себя тот самый звон в ушах, от которого, казалось начинали вибрировать кости.
- Евсей, посмотри на свои руки, - голос Кати зазвенел от напряжения.
В неверном свете фонаря кожа Евсея, казалась прозрачной, а под ней пульсировали темные нити, похожие на корни деревьев. Стихотворение на стене не было предупреждением - оно было инструкцией. Подвал не просто пугал их; он начал использовать их собственные мысли, как строительный материал.
Катя застыла как вкопанная, не смея пошевелиться. Из тумана впереди навстречу им вышел человек. Он двигался дёргано, как старая киноплёнка. Когда он подошёл ближе по телу Евсея потёк ледяной пот: это был он сам, но с лицом, лишённым глаз.
" Сознание оборотней рисует..." - пронеслось в голове.
Существо не нападало. Оно просто стояло, медленно растворяясь в воздухе и возникая снова, меняя облик. Оно "стирало" себя и "рисовало" заново подчиняясь их страхам.
- Не смотри на него! - крикнул Евсей, - Оно питается тем, что мы представляем. Если мы перестанем верить в то, что видим, оно исчезнет.