Девятая рота Глава двадцать третья

Девятая рота


Глава двадцать третья


«Орджоникидзе» без заходов шёл во Владивосток и на десятые сутки планироваось прибытие в столицу Приморья.
Судовой режим полностью поглотил Лёньку и за рутиной событий он не замечал, как летят дни. Свалившиеся на него дела так заняли его, что он даже перестал выходить на палубу и всё время проводил в надстройке. Для него стали обыденностью подъёмы на завтрак, работа у Палыча с рефрижераторными установками и помощь Петрухе на складах.
В итоге Петруха оказался не таким уж и алкашом, как его расписывал Палыч. Конечно, от него порой шёл небольшой смэл, но такого, как в первый день их знакомства, за великим работягой больше не наблюдалось. Петруха всегда ждал ежедневного Лёнькиного появления, и они вместе обходили камеры, чтобы заняться переукладкой продуктов, а потом Лёнька помогал Петрухе собирать их для выдачи на камбуз.
Поначалу Петруха строил из себя большого начальника и даже попытался помыкать Лёнькой. От него периодически слышалось:
— А ну-ка, студент, иди-ка сюда… А ну-ка, студент, давай-ка грузи это туда…
После пары таких попыток покомандовать, Лёньку это возмутило и он, прижав Петруху к переборке, отработал пару ударов по печени и пригрозил:
— Ты на кого это хавалку свою поганую разеваешь? Ещё вякнешь разок, поц плешивый, вообще размажу по переборкам.
На что согнувшийся от ударов Петруха, отхаркиваясь и с трудом переводя дыхание, прохрипел:
— Ты чё, Лёнь? Я же в шутку всё это… Прости, Лёнь…
Справившись с набежавшими эмоциями, Лёнька поднёс кулак к синему в прожилках носу перепуганного Петрухи:
— Ещё раз так пошутишь, сливу свою на боку увидишь, — пообещав обалдевшему от невежливого обращения Петрухе. — А то посмотри ты на него, — возмущённо выговаривал Лёнька, — все тут с ним нянчатся, а он оборзел вконец. Запомни до конца века своего: пока я здесь – не бывать такому!
Такого внушения Петрухе вполне хватило, чтобы он стал шёлковым, а если ему требовалась помощь Лёньки, то он уже вежливо просил:
— Лёня, а, Лёнь, помоги, пожалуйста, перенести… Лёня, а не трудно тебе будет помочь мне…
Но это было такой мелочью, что однообразность судовой жизни этот эпизод нарушить не мог.

Главные двигатели работали равномерно, создавая какой-то своеобразный фон успокоенности и монотонности. Вахты и работа шли своим чередом, поэтому дни перехода до Владивостока пролетели незаметно.
Парни, понимая, что время практики заканчивается, активно принялись составлять отчёты.
Тут самым главным стал Миша Коротков. Он первый приготовил и аккуратно оформил отчёт по практике, поэтому, чтобы передирать Мишины конспекты, выстроилась очередь.
А чтобы скопировать судовые чертежи у «стеклофона» порой и ночью кто-то корпел.
Кто-то из ребят выпросил у боцмана запасное стекло от иллюминаторного окна с прогулочной палубы, а особо приближённые к пассажирскому помощнику получили у него разрешение попользоваться одной из запасных кают. Стекло горизонтально уложили в ней между столиками и под ним поставили настольную лампу.
Уложенные на стекло чертежи судовых схем прекрасно просматривались, а старательные практиканты копировали их.
Очередь строго распределили, поэтому Лёньке, чтобы скопировать схемы масляной системы и системы пресной воды для главного двигателя, пришлось корпеть полночи.

Но вот настал долгожданный День Ч, когда судовая комиссия должна принимать экзамены у практикантов.
Можно, конечно, и не идти на комиссию, а принести отчёт по практике в деканат и защитить его там. Этого бы хватило, чтобы отчёт по практике приняли. Но самым главным в сдаче отчёта комиссии на судне являлось то, что она выдавала справку о том, что претендент сдал экзамен на звание моториста второго класса. С этой справкой счастливчик шёл в контору капитана порта, где выдавалось долгожданное удостоверение на высокое звание моториста второго класса, ставившее обычного практиканта на одну ступень со всеми членами машинных команд всех судов в мире.
А стать дипломированным специалистом хотелось всем, поэтому парни, не жалея своего драгоценного времени, старались составить отчёты по практике до прихода во Владивосток.

Приём экзамена проходил в музыкальном салоне. Там за одним из круглых столиков устроились члены комиссии. В неё входили руководитель практики Владимир Борисович, старший механик Юрий Николаевич и второй механик Николай Васильевич.
Экзамен проходил сразу после завтрака. Перед стеклянными дверями салона с отчётами в руках парни сгрудились кучкой, решая, кто же пойдёт в этот «бой» первым.
«Под танк» первым «бросили» Мишу — как самого умного и готового ответить на любой вопрос по конструкции судна. Он стоял у дверей и ждал, когда же начнётся экзекуция. Но она не начиналась по причине отсутствия второго механика из-за того, что тот проводил разводку в машине.
Желающие предъявить свои знания уважаемой комиссии в общем ажиотаже оттеснили Лёньку на периферию.
Неожиданно парни притихли и расступились. Лёнька огляделся и увидел, что по трапам к салону спускается второй механик, а он остался посередине площадки один, как третий тополь на Плющихе, поэтому лицом к лицу столкнулся со Здором.
Тот, увидев Лёньку, остановился, и у него возмущённо вырвалось:
— А ты что тут делаешь, Макаров?
— На экзамен пришёл, — нерешительно пояснил Лёнька и для наглядности выставил перед собой тетрадку с готовым отчётом.
— Какой тебе экзамен?! – возмутился Здор. — Ты же сделал только один рейс! Это экзамен для них, — кивнул он в сторону сгрудившихся парней. – Это у них практика заканчивается, а у тебя она ещё только начинается. Рано тебе ещё на экзамен. Не готов ты к нему. Вот сделаешь ещё один рейс, тогда и приходи. Сейчас я уйду в отпуск, но своему сменщику расскажу всю твою подноготную, а он-то уж вздрючит тебя по полной программе. Поверь мне. Так что ты иди и работай, — кивнул второй куда-то в сторону.
Для Лёньки эта новость прилетела, как снег среди лета. Он-то рассчитывал, что под шумок пройдёт процедуру экзамена со всеми, а тут дело оказалось намного серьёзнее. О том, что ему предстоит сделать ещё один рейс самостоятельно, Владимир Борисович его уже предупредил, но то, что экзамен он сдавать не будет, для него явилось новостью.
От неё на душе сделалось горько и обидно, а особенно под взглядами парней, некоторые из которых до сих пор считали его чужаком и потому сторонились. Из толпы он даже уловил на себе их насмешливые взгляды, от которых вообще захотелось провалиться сквозь землю. А так как земля здесь находилась на глубине больше километра, то желание скрыться от всего раздирало мозг.
Николай Васильевич, выдав обидную для Лёньки новость, прошёл в салон, а парни, протолкнув вперёд Мишу, тут же забыли про конфуз с Лёнькой и прилипли к двери салона.
Только Василий подошёл к Лёньке и по-дружески похлопал по плечу.
— Да не расстраивайся ты так, Лёнь. Сам же знал, что тебе ещё один рейс делать надо. Потом сдашь. Чё ты на этого Здора внимание обращаешь? Одному сдавать легче. Что, никогда, что ли, переэкзаменовки у тебя не было?
— Да были, – печально согласился с Василием Лёнька.
— Ну вот видишь, — рассмеялся Василий. – При переэкзаменовке на тебя смотрят, как на дебила, поэтому и вопросы серьёзные не задают. Им надо, чтобы ты сдал и не портил общую статистику. А уж как сдал, это никого не касается.
Лёнька с благодарностью поднял глаза на своего друга.
— Спасибо, Вась. Ты, вообще-то, прав. Чё тут нюни распускать! — уже бодрее закончил он.
— Ну вот и лады! — Василий хлопнул Лёньку по плечу. – Иди в каюту. Отдыхай, а мы тут с экзаменаторами сами разберёмся, — уже пошутил он.

В каюте Лёнька почувствовал себя вообще тоскливо. Даже книжка, начатая им недавно, не могла отвлечь его от действительности. Буквы мелькали перед глазами, но смысл текста в голове не откладывался. Мысли витали сами по себе.
Но вскоре его меланхолия закончилась. Дверь распахнулась и в неё ввалились довольные и взволнованные парни.
Каждый из них пытался громко, перебивая друзей, объяснить свои ощущения от сданного экзамена. Конечно, они друг друга не слышали, а только громко выражали свои чувства.
Переменившаяся атмосфера повлияла и на Лёньку. Он воспрял и включился в общее обсуждение, а особенно в то, что спрашивали экзаменаторы и как лихо на эти вопросы отвечали новые мотористы второго класса.

Приход во Владивосток планировался на десять часов утра.
Парни собирали вещи, сдавали бельё и предъявляли каюты на целостность и сохранность палубным номерным.
Из кают неслись радостные возгласы, шутки и смех. Ведь через несколько часов судно встанет к причалу — и всё … Прощай, «Орджоникидзе»! Практика закончилась. Многие уже распланировали, куда поедут и что будут делать в предстоящий месяц отпуска.
Лёнька тоже собирался. Ему придётся переезжать в каюты экипажа, ведь впереди ещё предстоял целый месяц практики, который он проведёт уже в одиночку, без новых друзей, а с экипажем судна. А как у него сложатся с ними отношения, он даже не представлял.
Настроение опять скатилось в район машинных льял, но он старался этого никому не показывать.
На работу он сегодня не пошёл, да его никто и не принуждал к этому.
Второму механику не до него. Он списывался в отпуск и готовился к сдаче дел, а Лёнька от безделья в нервном напряжении сидел в каюте за столом.
Увидев его безучастный взгляд, Василий предложил:
— А пойдём, Лёнь, на палубу, посмотрим, как мы подходим к самому лучшему городу земли.
— Ну так уж и самому лучшему! — скептически усмехнулся Лёнька, но от предложения не отказался. – А пошли, чё тут сидеть? – неожиданно для себя решил он.
Прогуляться на палубу с ними собрались и Сергей с Мишей.
Посмотрев в иллюминатор, Василий посоветовал:
— Вы бы, парни, плащи или зонтики взяли, а то смотри, какая морось за бортом стоит.
Накинув плащ, Лёнька вышел с остальными парнями на палубу.

Низкая облачность, через которую не пробивался ни единый лучик солнца, нависала над морем. Возникало такое ощущение, что края облаков чуть ли не цепляются за верхушки мачт теплохода, а из них, как процеженный сквозь сито, моросил мелкий, невидимый противный дождь. Хоть и не такой холодный, как на Чукотке, но стоять под ним приятного мало.
Вообще-то, дождь, как таковой, и не шёл, это воздух настолько насытился влагой, что от неё на плаще у Лёньки моментально засверкали мириады мельчайших жемчужинок, а волосы на голове покрылись, как у какой-то модницы, блестящей невесомой шапкой. Вокруг всё настолько пропиталось влагой, что Лёньке даже показалось, что он вдыхает не морской воздух, а какой-то водно-воздушный коктейль.
— Да ну его в баню — там шарахаться! — отреагировал Василий на желание парней подняться на прогулочную палубу. – Давайте лучше здесь останемся, — предложил он, показав на свободную закрытую часть прогулочной палубы правого борта.
Никому не хотелось из-за своего любопытства мокнуть, и парни прошли в носовую часть судна.
Здесь, уткнувшись в широкие стёкла, они смотрели в молоко тумана, надеясь рассмотреть приближающиеся берега.
Свинцовое море уходило куда-то далеко вперёд, а там, где оно встречалось с берегом, висел плотный серый туман, не позволяющий ничего разглядеть.
Но вот впереди из тумана начали прорисовываться очертания чего-то серого, потом тёмного и пелена тумана, сливающегося в одно целое с морем, неожиданно рассеялась, и из неё выглянул берег, а на нём чётко обозначились три высокие трубы, из которых валил бело-серый дым.
— Смотрите! — восторженно вырвалось у Лёньки. – Что это?
— Это на Тихой трубы ТЭЦ дымят, — со знанием дела пояснил Василий.
— Понятно, — протянул Лёнька. – Так, значит, скоро и Скрыплёв появится? – вспомнил он выход из Владивостока.
— Точно, — подтвердил Василий. – Только он у нас теперь по левому борту останется, а сейчас мы зайдём в пролив Босфор Восточный, завернём в Золотой Рог и море — на замок, и здравствуй, свобода! – пошутил он.
— Да, — тяжело вздохнул Лёнька, — вам хорошо. Завтра в бурсе бумажки оформите, бабосики получите и гуляй – не хочу. А мне тут ещё целый месяц толкаться.
— Да не переживай ты так, Лёнь. Сам не заметишь, как этот месяц пройдёт. И тогда я уже буду стоять на причале и встречать тебя, а ты с сумочкой легонечко с трапика сойдёшь и, ох, Лёня, и погуляем же мы тогда! — мечтательно проговорил Василий, обнимая Лёньку за плечи.
От слов друга на душе у Лёньки стало легче, и он успокоился.
— Пошли лучше на левый борт, — вскоре предложил кто-то из парней. – Швартовка будет к Морвокзалу левым бортом. Там и увидим всех встречающих.
Парни гурьбой переместились на левый борт и сгрудились у лееров на шлюпочной палубе.

Судно прошло торговый порт, причалы и доки Владивостокского судоремонтного завода, за которыми появился Морвокзал.
Подошедшие буксиры плавно подтолкнули белоснежный лайнер к причалу, на котором уже толкалось несколько десятков встречающих.
Многие стояли в плащах, а кое-кто даже с зонтиками. Некоторые мужчины, подчёркивая свою принадлежность к морякам, выглядели по-особенному: в резиновых сапогах до середины голени, джинсах, подпоясанных широкими кожаными ремнями с большущей бляхой, кожаных куртках и с чёрными зонтиками-автоматами в руках. Почти каждый из них как бы случайно держал в руках пластиковый чёрный портфель-дипломат, в котором очень хорошо помещались не только папки с документами, но и кое-что другое, что можно распечатать в тесном кругу друзей за праздничным столом.

Как и при отходе, на причале и судне стоял гвалт. Все старались выразить свою радость от встречи со знакомыми, любимыми и родными.
Кто-то из девчонок-«танкисток» даже прокричал с борта, встречающей подруге:
— Ты чего такая белая?! Что, на Седанке солнца не было?!
На что та, не стесняясь окружающих, прокричала в ответ:
— Да здесь целый месяц то тайфуны, то дожди были, а вот сегодня опять дождь лил! После вашего отхода только несколько дней солнышко светило, а так всё дождь или морось.
Кто-то, не сдерживая эмоций, что-то кричал и требовал, чтобы прибывший быстрее сходил на берег, а то водка прокисает, а некоторые женщины, не сдерживая слёз радости от встречи, утирались платочками.
Парни с нетерпением ждали, когда же закончится тягомотина со швартовкой и им разрешат сход на берег.
Лёнька не стал дожидаться этого момента, а спустился в каюту и через стекло иллюминатора смотрел на причал.
Иллюминатор находился как раз под трапом, поэтому он отлично видел, как трап опустили на причал, где его тщательно закрепили матросы, а через несколько минут по нему на берег хлынули прибывшие пассажиры.
В то же время в каюту вернулись, весело переговариваясь, парни, подхватили сумки с чемоданами — и только их и видели.
Хорошо, что хоть на прощание каждый из них пожал Лёньке руку и пожелал спокойного рейса.
Вот тут Лёнька действительно остался один. Он сидел на койке, тупо уставясь на собранную сумку с чемоданом и старался сообразить, что ему сейчас предстоит делать.
Но сидеть так долго не пришлось. В каюту заглянула номерная Надя, в обязанности которой входило смотреть за порядком в закреплённых за ней каютах. У курсантов она не убиралась, те сами наводили у себя порядок, а вот в остальных каютах порядок наводила только она.
Увидев понурого Лёньку, она удивилась:
— А ты чего это тут сидишь? Ваши-то давно все сдриснули …
Её вопрос ввёл Лёньку в меридиан, и он невесело усмехнулся:
— Да кто его знает, что я тут сижу …
— Чё, некуда идти, что ли? – не отставала от него Надя.
— Дело не в этом, — поморщился Лёнька от назойливости Нади. – Практика у меня ещё на месяц продлилась. Все парни её уже отработали, а мне придётся ещё один рейс делать.
— А-а, — протянула Надя, якобы понимая Лёньку, но, озадаченная своими проблемами, поинтересовалась: — А ты что, один тут жить будешь, что ли? Или куда в другое место жить пойдёшь?
— А тебе-то что? – Лёнька недовольно отреагировал на вопросы номерной.
— Убираться мне здесь надо, вот что! — важно заявила Надя и принялась заносить в каюту приборочный инвентарь. – Ты или тут сиди, или давай шуруй отсюда, — начала она грубить в ответ.
— Да подожди ты со своей приборкой! — отмахнулся от не в меру озадаченной номерной Лёнька. – Сейчас схожу ко второму механику, и он уже скажет, куда мне переселяться. Только пусть мои вещи пока здесь полежат. Ты их не трогай, пожалуйста, — уже вежливо попросил он Надю, поняв, что девчонка на него обиделась.
— Ладно, — неохотно согласилась та, — пусть пока лежат. Только ты там недолго ходи, а то я каюту закрою, — строго предупредила она и принялась для начала размахивать веником.
Поняв, что времени для нахождения нового места жительства у него не так много, Лёнька вышел из каюты.

Поднявшись по трапам, он подошёл к каюте второго механика. Дверь в неё была открыта и, постучав в косяк, Лёнька заглянул внутрь.
В каюте находились Здор и новый второй механик.
Увидев заглядывающего Лёньку, Здор махнул ему рукой:
— А-а, Макаров! Ну заходи, заходи, друг ты мой сердешный! — и представил Лёньку новому второму механику: — Видишь, Борисыч, этого кадра? – Здор с усмешкой посмотрел на своего сменщика.
— Угу, — кивнул тот.
Сменщик оказался полнеющим мужчиной возрастом лет под сорок. Небольшая, начинающая лысеть и седеть голова крепко сидела на его широких плечах. Мощные кулаки спокойно лежали на столе, а изучающий взгляд нового второго механика заставил Лёньку даже слегка поёжиться.
«С таким дядькой дел лучше не иметь, а если иметь, то только дружеские», — невольно подумалось ему.
— Так это у нас практикант. Весь народ уже отработал половину практики, а этот кадр, — он ткнул пальцем в Лёньку, — где-то прогулял месяц и сейчас остаётся ещё на месяц или как там получится. Но, даже несмотря на своё разгильдяйство, он оказался на удивление смышлёным. Я его для начала окунул в мазуту, но он, понимаешь ли, справился со всем успешно. Освоил котёл, а Палыч, наш рефмеханик, на него не нарадуется. Исполнительный, говорит, и соображучий. Так что ты примени там его по своему усмотрению. Да, чуть не забыл! В конце практики у него надо экзамен принять. Так что ты уж ему спуску не давай, а то зазнается ещё, — и усмехнулся краешками губ.
Закончив информировать сменщика, Здор вновь обратил свой насмешливо-сверлящий взгляд на Лёньку. От такого взгляда у Лёньки порой возникало ощущение, что Здор видит его насквозь и все пакости, скрытые в подкорке его головного мозга, всё равно станут ему известны.
— Ну и с чем ты пожаловал ко мне на сей раз? Неужто хочешь сообщить какую-то суперважную новость? — Здор продолжал пытливо смотреть на Лёньку.
— Переселяться мне куда? – задал животрепещущий для него вопрос Лёнька.
— А-а, это!.. — протянул Здор. – А то я уж думал, судя по твоему взъерошенному виду, что у нас труба отвалилась или запасной якорь спёрли, — с улыбкой пошутил он. – Но слушай сюдой, как говорит твой Палыч. Пойдёшь к точиле и он тебе покажет каюту, где есть свободное место. Там и обоснуешься. Поня;л?
— Ага, п;нял, — кивнул в ответ Лёнька.
— Ну так действуй, чего застыл? – удивился Здор, видя, что Лёнька всё ещё стоит на пороге каюты.
Лёньке маячить перед глазами дотошного Здора совсем не хотелось, поэтому, скатившись по трапам на свою палубу, подхватил сумку с чемоданом и, даже не попрощавшись с обалдевшей от такой суеты Надей, погнал к точиле.

Егорыча он застал за суперважным мероприятием. Они вдвоём с ГЭСом сидели за столом и, как два Диогена, пронзительными взорами смотрели на очень знакомый Лёньке сосуд с надписью в виде коленвала на зелёной этикетке. Под их испепеляющими взглядами крышечке с этого сосуда требовалось самой слететь с горлышка, а жидкости перекочевать в объёмные стопарики, выставленные перед присутствующими персонами.
Судя по задумчивости и плавности движений рук опытных товарищей, бутылёчек был уже не первый.
Но Лёнька заглянул к точиле не для того, чтобы обсуждать или комментировать действия умудрённых опытом старших товарищей. Ему срочно требовалось найти место, где можно приклонить голову и сложить свои скромные пожитки. Но даже при всей Лёнькиной юной несознательности, инстинкт ему подсказывал, что в священный процесс, в который вовлечены Егорыч с ГЭСом, он не достоин вмешиваться. Поэтому, застыв на пороге каюты, молча ждал, когда на него соизволят обратить внимание.
Конечно, суета молодого салажонка уважаемых членов машинной команды, сосредоточенных на процессе потребления оного вещества, абсолютно не касалась, но простить ему вмешательства в столь важное мероприятие они на могли.
Поэтому на запыхавшегося Лёньку сразу же обрушился вихрь приближающегося тайфуна:
— Те чё надо?! – Точила от возмущения чуть ли не подпрыгнул на стуле. – Ты чё это врываешься, как к себе домой?! Ты чё, не видишь, что люди тут заняты?! — Егорыч широким жестом обвёл столик, где в тарелочках лежало тонко нарезанное сало, чёрный хлебец, солёные огурчики и недавно разделанная селёдочка, покрытая колечками лука.
От увиденного Лёньку пронизала мысль: «Откуда у них всё это? Когда они успели сбегать на берег?»
Но его сомнения разрушила ярко накрашенная женщина, вошедшая следом за ним в каюту.
— А это кто у нас такой, молодой да ранний? — хохотнула она, смерив Лёньку оценивающим взглядом.
Ему даже показалось, что женщина окинула его не изучающим взглядом, а скорее всего раздевающим, поэтому ему стало очень неудобно, да так, что он принялся извиняться:
— Егорыч, ну ты прости меня. Не хотел я нарушить вашу компанию. Но второй послал меня к тебе. — Для весомости своего визита Лёнька упомянул имя главного начальника машинной команды. — Говорит, что ты знаешь, где есть свободное место, чтобы поселить меня. А то наши все уехали, а меня номерная взашей вытолкала из каюты.
— А-а, — важно протянул Егорыч. – Ну так бы и сказал, что второй послал. Это уже другой коленкор. А то, понимаешь ли, он тут врывается и мешает нам, — это уже Егорыч говорил женщине.
— Так скажи ему, куда идти, и пусть катится, а мы тут продолжим наше общение, а то я уж так соскучилась по тебе, Мишенька! — женщина вальяжно подошла к Егорычу и обняла его обеими руками, зазывно хохотнув при этом.
Егорыч, выглянув из-под полной руки женщины, махнул на Лёньку рукой:
— Иди в двадцать вторую. Там место было. Там как раз твой корефан Витёк обитает.
— Понял, спасибо, — отреагировал на его жест Лёнька и со всем своим барахлом выкатился из каюты токаря.

Конец двадцать третьей главы

Полностью повесть «Девятая рота» можно найти на сайте:

https://ridero.ru/books/devyataya_rota/