Там, где пахнет тобой

В сумерках всё становится другим. Город выдыхает дневную суету, и в этом выдохе — влажность, тепло асфальта, первые капли дождя, которых ещё никто не заметил. Я иду вдоль мокрых витрин, и свет из них стелется по тротуару длинными жёлтыми полосами. В каждой луже — опрокинутое небо, фонари, чьи-то тени. И я смотрю. Всё время смотрю. В глаза. В чужие глаза, которые мелькают и исчезают, как искры от трамвая. В них столько всего: усталость, надежда, равнодушие, редкая радость. Но я ищу один-единственный свет. Тот, который однажды вошёл в меня и остался там жить под рёбрами — тёплым, тяжёлым, неровным дыханием.

Они были не просто красивыми. В них было утро, когда ещё не проснулся город, и туман лежит на реке так низко, что кажется — можно ступить на него и не провалиться. В них была тишина библиотеки, где пахнет пылью и вечностью, и ты перелистываешь страницу, боясь дышать. В них была грусть — не моя, какая-то древняя, как будто эти глаза видели то, чего не могли рассказать, и молчали об этом очень бережно. Но ещё в них было тепло. То особенное тепло, которое чувствуешь кожей, когда он смотрит на тебя в полумраке. Когда его взгляд скользит по твоему лицу медленно, как будто пальцы — невесомо, по щеке, по виску, по уголку губ. И ты замираешь, потому что боишься спугнуть это прикосновение взглядом. Под этим взглядом кожа начинала светиться изнутри, становилась живой, дышащей, жаждущей.

Я помню, как однажды он смотрел на меня, а я лежала на его руке и слушала, как бьётся его сердце — ровно, глубоко, убаюкивающе. И его глаза были совсем близко, такие огромные, что в них можно было войти. Я вошла. Там было темно и тепло, как в комнате перед рассветом, и пахло им — солью, сном, чем-то неуловимо родным. Я закрыла глаза и просто тонула в этом запахе, в этом дыхании, которое касалось моего лба. А его рука лежала на моей талии — тяжёлая, спокойная, собственная. И я чувствовала каждый палец сквозь тонкую ткань рубашки. Они не двигались, просто лежали, но я ощущала их так остро, как будто они рисовали на мне узоры. Круги, спирали, какие-то знаки, понятные только нам двоим.
Потом он поцеловал меня в висок — легко, почти невесомо. Губы задержались на секунду, и я почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь, тёплая и сладкая. И в этот момент я открыла глаза и встретила его взгляд. Он смотрел на меня так, как будто я была всем, что у него есть. Как будто я — вода в пустыне, свет в конце коридора, утро после бессонной ночи. В этом взгляде не было ничего пошлого. Только нежность, только удивление, что я здесь, настоящая, тёплая, дышащая. Только благодарность. И бесконечная глубина, в которую хотелось падать снова и снова.

А теперь я ищу этот свет в толпе. В переходе метро, где ветер рвёт волосы и заставляет щуриться. В парке, где скамейки мокрые и пустые, и только воробьи купаются в лужах, взъерошенные и счастливые. В очереди в маленькой пекарне, где пахнет корицей и сдобой, и чьи-то глаза на мгновение встречаются с моими — и тут же отводят взгляд, потому что чужие.
Я всматриваюсь до рези, до дрожи. Мне кажется иногда: вот сейчас, за этим поворотом, в этом отражении витрины, в этом случайном прохожем, который закуривает, прикрывая спичку ладонью. Сердце замирает, делает шаг в пустоту — и снова провал. Нет. Не те.

Те — я помню не только их глубину. Я помню, как они загорались, когда я смеялась, и в них вспыхивали искорки, которые отзывались где-то внизу живота тёплой волной. Я помню, как они темнели, когда я говорила что-то, что ранило его, и тогда мне хотелось прижаться губами к его векам, чтобы забрать эту боль. Я помню, как они закрывались в самый сладкий момент, и тогда я смотрела на его ресницы — длинные, чуть дрожащие, — и это было почти интимнее самого поцелуя.
Иду дальше. Дождь усиливается, стучит по зонту, стекает за воротник. Холодные капли попадают на шею, и я вздрагиваю — не от холода, от контраста. Потому что помню, как его губы касались этого места, там, где бьётся жилка. Медленно, дразняще, заставляя меня выгибаться навстречу.

Фонари расплываются в жёлтые пятна. Глаза прохожих теперь кажутся просто мокрыми блёстками в этом размытом мире. А я чувствую его до сих пор. На своей коже, под рёбрами, на губах. Его запах, его тепло, его взгляд.

Я думаю: может быть, дело не в том, чтобы найти. Может быть, сам этот поиск и есть тот свет, который они мне подарили. Эта вечная устремлённость. Это всматривание в лица, в души, в отражения. Эта надежда, которая живёт где-то глубоко, под рёбрами, рядом с тем самым тёплым тяжёлым дыханием. И ещё — память тела. Которая хранит каждое его прикосновение. Которая просыпается ночью от сквозняка, принятого за его руку. Которая ищет его тепло во сне, тянется, сворачивается калачиком вокруг подушки, воображая, что это он. Я никогда не перестану смотреть в глаза. В чужие, в свои, в те, что снятся. Потому что однажды я увидела в них всё — утро, тишину, вечность. Потому что однажды я почувствовала, как этот взгляд касается моей кожи, и кожа запомнила.

Дождь кончается так же внезапно, как начался. Из-за туч выглядывает низкая зимняя луна, и лужи загораются холодным серебром. Я поднимаю глаза к небу — и на мгновение мне кажется, что оттуда на меня смотрят они. Спокойные, тёплые, всё понимающие. И во мне отзывается что-то древнее, телесное, живое — там, где он когда-то касался губами моей шеи.

Я улыбаюсь в пустоту, провожу пальцами по своему запястью — там, где лежала его рука. Кожа помнит. Всё помнит. Внутри меня — тишина. Та самая. Библиотечная. С запахом вечности. И его тепло, которое уже не уйдёт.