Мэри Воланд...

Или Сказка о совершенном демоне:

Мы привыкли считать «Мэри Поппинс, до свидания» милым киномюзиклом, ностальгическим приветом из восьмидесятых с песнями Максима Дунаевского. Но если присмотреться, перед нами — самая точная и глубокая экранизация «Мастера и Маргариты», сделанная людьми, которые, возможно, и не собирались снимать Булгакова, но дышали с ним одним воздухом.

Леди Мэри, как и Воланд, появляется из ниоткуда, когда восточный ветер (а на деле — метафизический сквозняк) приносит её в сонный, закостеневший мир Вишнёвого переулка. Наталья Андрейченко играет здесь не няню, а инспектора человеческих душ, который, как и Мефистофель, творит добро вопреки своему заносчивому характеру.

В её взгляде нет педагогического тепла, там — ледяное осознание собственного превосходства. «Я — само совершенство», — говорит она, и это не кокетство, а констатация факта. Так Воланд мог бы сказать о себе.

Впрочем, Мэри Поппинс у Квинихидзе — это не только демонический побратим Мессира. В ней удивительным образом просвечивает Маргарита, причём уже преображённая, обретшая силу, летящая над Москвой. Вспомните сцену её появления или её хулиганские выходки — в них нет домашнего уюта, но есть ведьминский азарт. Как и Маргарита, она становится опекуном для своего «Мастера» — мистера Эя. Она защищает его неприкаянность, его право быть «не от мира сего», точно так же, как Маргарита защищала Мастера.

Мэри — это Маргарита, которой не нужен Азазелло, чтобы полететь. Она сама — источник этой магии. В ней сочетаются карающая длань сатаны и безграничное милосердие любящей женщины, которая готова устроить бал для целого города, лишь бы на мгновение вернуть взрослым их потерянный рай. Она не просто «приходит на помощь», она берёт на себя ответственность за судьбу тех, кого любит, и горе тому, кто встанет у неё на пути.

Человекоподобный кот сэр Людовик — очевидный оммаж Бегемоту, только вписанный в эстетику британского дендизма. А недотёпа Робертсон Эй живёт в палатке, как Мастер в подвальчике, пишет свои песни, которые мало кто понимает. Его наивный бунт против мисс Эндрю — это бунт художника против цензуры, против «литературного главлита» в лице злой гувернантки.

Музыка Максима Дунаевского здесь работает как литургия и магический приворот. Если у Булгакова бал сопровождается инфернальным оркестром Штрауса, то здесь мы имеем дело с настоящим «рок- и джаз-оккультизмом», упакованным в советскую эстраду.

Казалось бы, легкомысленная песенка про Льва и Брадобрея — это инициация, притча о тщеславии и неизбежности судьбы, напоминающая о голове Берлиоза.
А нетленка «Ветер перемен» — не просто лирический финал, а настоящая эсхатологическая молитва. О том, что прежний мир обречён и единственный способ выжить — это признать власть того самого «ветра», дьявольской метлы Маргариты. Музыка в фильме выполняет роль пятого измерения: она расширяет пространство тесной гостиной Бэнксов до масштабов Вселенной. Когда герои поют и танцуют, они выходят из-под власти быта и становятся участниками мистерии. Дунаевский здесь выступает в роли Коровьева, который дирижирует невидимым хором, заставляя почтенных обывателей пускаться в пляс против их собственной воли.

И, наконец, финал — ночной бал в честь дня рождения МП. Где она, как полноправная хозяйка Тьмы и Света, дарует каждому то, чего он достоин. Она не меняет мир — мир к этому не готов, — она лишь даёт героям краткий миг катарсиса, прежде чем снова раствориться в небесах.

Квинихидзе и Дунаевскому удалось то, на чём ломали зубы Кара и Бортко: они смогли передать интонацию, сам дух — ощущение «дьяволиады» в рутине повседневности. Магия здесь не в спецэффектах, а в том, как дрожит воздух вокруг героини. Ведь если мир окончательно запутался в своих долгах, грехах и лицемерии, с неба обязательно должна спуститься карающая и милующая десница, пусть и в образе няни с зонтиком.

В итоге мы получили странный, ни на что не похожий продукт: британская классика, пропущенная через советский мистицизм восьмидесятых. Мэри улетает, как и Воланд, покидая Москву (или Лондон — какая разница). Она оставляет после себя не порядок, а сладкое послевкусие безумия и надежду на то, что завтра ветер снова переменится. Сказка закончилась, но падший ангел ушёл по-английски. А значит, рукописи — и детские сны — по-прежнему не горят.