7

                (предыдущее http://proza.ru/2026/02/18/1091)


      Боб


  Не без внутреннего опасения я входил к Бобу в палату.

Выглядел он ужасно. Говорить не мог.
Не могу описать, что внутри меня поднялось от его вида.
Я спросил голосом, который сам не узнал:
- Боб, ты только моргни, если да. Ты его запомнил?
Он не моргнул.
- Жаль. А связи отца?
Опять не моргнул.
- Не хочешь, чтоб знал?
Моргнул.
- Понял. Гад был один?
Моргнул.
- Из твоих, нариков?
Не моргнул.
- Не знаешь… Что хочешь, чтоб с ним сделали?
- Извини, неправильно спросил. Убить?
Он не моргнул.
- Искалечить?
Тоже не моргнул.
- Добрый ты, Боб. Я расспрошу твоего врача, обаяю сестричку, чтоб лучше относилась.
В его глазах появилось отдалённое подобие улыбки.
- Я приду ещё к тебе.

Когда я вышел из больницы, то мысленно воззвал к седовласому:
- Пожалуйста! Услышь меня!
Но он не ответил.
Тогда я направился в местное отделение милиции.
Это оказалось бесполезным. Свидетелей нет, следов тоже. Отоварили ломиком или трубой сзади по голове, потом отрихтовали ногами. Обобрали. Такого полно теперь.
Даже искать не будут.

Я не знал, что делать. Почему я в последнее время постоянно не знаю, что делать?!

Во мне поднялась просто волна протеста, и я, не совсем понимая, что делаю, вышел на середину улицы, не обращая внимания на машины, и заорал, как наверно не орал никогда в жизни. Лицо моё было обращено к небу, руки тоже, вены на лице вздулись.
- Аааааа…! – кричал я, - Ааааааа!
Наверно, меня объезжали машины, потому что не одна не сбила, а мне этого хотелось. Раз я ничего не могу сделать, то хотя бы лечь рядом с Бобом-то я могу.
Наверно, на меня смотрели как на сумасшедшего, а я орал и орал, пока ни сорвал голос и ни заплакал. Но с мостовой не ушёл.
И только тогда я услышал голос:
- Хочешь умереть? Сейчас нельзя. Ты мне нужен. Идём, я помогу.
- Как? – подумал я.
- Найду его и награбленное. Идём на тротуар.
Я повиновался. От меня шарахались.

Как я добрался до дома – не помню.

Только удостоверившись, что я в квартире и лёг, он сказал:
- Приходи в себя. Я позабочусь и о лечении. Жди новостей от меня. Только без фокусов?
Я кивнул.
- И поешь чего-нибудь.
Я не ответил.

Есть не стал, ожидая от него результатов. Ведь он может всё.
Незаметно для самого себя уснул и видел во сне, как седовласый возвращается и говорит:
- Нашёл. Тот гад сам себя наказал. Передоз кокса, что забрал у Боба. Могу договориться в морге, сфоткаешь его и покажешь другу. Скажешь такому-то, что ты от… А вот труба твоего…
И как я фотографирую эту морду, а потом еду к Бобу и показываю ему, сообщая о конце грабителя, не говоря от чего.
Боб просит бумагу и ручку и пишет вопрос:
- Это ты его?
Я наклоняюсь к нему и шепчу:
- Нет, Боб. Это ты. Твой марафет его убил. Пожадничал и передоз.

Проснулся я от слов:
- Хорош спать! Есть инфа, как вы говорите.
Я открыл глаза. Нет, седовласый не материализовался и на сей раз.
- Нельзя светиться, - ответил он моим мыслям,
И продолжил:
- Всё не так, как в твоём сне. Встанешь, поешь – при мне! Потом расскажу.

Пришлось повиноваться.

История оказалась совсем иной. Место, где нашли Боба, было весьма людным и проходным, время суток ещё светлое. Рядом гаражи, по пустырю мимо люди срезают свой путь на другую сторону. Можно было бы предположить, что возник конфликт с владельцем одного из гаражей, ибо не исключено, что били монтировкой. Но у Боба, оказывается, были ещё переломаны руки в нескольких местах. Никаких наркотиков у него не было.
Что получается? Ты, сочинитель, детективы не пишешь?
- Нет, - ответил я.
- Заметно. Получается, что это – не ограбление, а… наказание.
- Наказание?
- Да. Задолжал, видно. Трубу забрали в счёт долга. Его били в другом месте, выпытывая. А потом привезли туда и выбросили из машины. Убить не хотели. Выживет – снова долг можно спросить.

Выходило, что Боб сам виноват, запутавшись в своём криминальном бизнесе.

- Но что можно сделать? – спросил я.
- Что? Таких денег у тебя нет. Как и любых, впрочем. Его же на счётчик поставили, а там сумма растёт с каждым днём. Можно только ускорить его выздоровление и без серьёзных последствий. Хочешь?
- Конечно!
- Тогда собирайся и дуй к нему. Снимешь с себя «оберег» и на него оденешь. Увидишь потом эффект.
- А… ликвидировать… если не долг, то тех, кому он должен… можно?
- Ишь ты… Бессмысленно. Они и так могут о нём забыть, пока брать нечего с инвалида. Но выздоровев, он же не угомонится. Опять полезет на те же грабли и снова попадёт на деньги.  И на этот раз может быть хуже.
- Послушай, а загипнотизировать его как-то нельзя? Кодируют же от зависимостей.
- Ты хочешь лишить его свободы воли?
- В этом смысле.
- Эх, мне бы твои проблемы… Пусть сначала поправится. Собирайся! Подумай лучше как  ему сиделку нанять.


  Я вновь навестил Боба, одел ему свой амулет, сказав, что теперь он точно пойдёт на поправку. И снова поймал подобие улыбки в его глазах.

После этого он удивительно быстро пошёл на поправку. Врачи не могли поверить.

Однажды, навестив его, когда он уже гулял по коридору, но ещё с руками в гипсе, я пошёл рядом и тихо сказал ему:
- Боб, ты соврал мне.
Он повернул голову, слушая.
- Тебя не грабили, а наказывали за долг, что не вернул. Били в одном месте, а привезли и выкинули в другом.
Боб встревоженно посмотрел на меня, помолчал. Потом сказал:
- Ксандр, ты, что, мафиози?
Я засмеялся.
- Нет, Боб. Просто мир тесен. А я тот же – «врун, болтун и хохотун», тебе давно известный.
- То есть… ты всё это придумал, а я купился, хочешь сказать?
- Да, Боб. Я угадал. Но хотел с тобой поговорить об этом. В следующий раз ведь убьют.
Он опять помолчал.
Мы повернули назад.
- Ксандр, - наконец, начал Боб, - ты же литератор, зацени мой ответ. Когда умирал наш баснописец Крылов, к нему заходили по одному – навестить, попрощаться. Вошёл и его племянник, мот и кутила, спускавший состояния только так. Крылов, увидев его, стал стыдить, требуя изменить образ жизни.
Племяш вышел от него в слезах. К нему кинулись с вопросом: «Как он?»
- Бредит! – отвечал тот.
Я захохотал. Эх, Боб-Боб… ты верен себе.
И бережно обнял его.
А он заплакал, не стыдясь своих слёз.
- Спасибо тебе, Ксандр…
На что я не сентиментален, но почувствовал, что и мои глаза увлажнились.
Слегка успокоившись, он сказал:
- Знаешь, не рискуй больше. Ради меня. Эти люди… и не люди вовсе. Я тебе ещё одну историю расскажу за это.
- Валяй! Только присядем. Вижу, ты прихрамывать стал.
Мы сели на банкетку, и он продолжил:
- Я читал, как поэт Светлов, написавший «Гренаду», оказался на фронте и об этом узнал один красноармеец, который сказал ему: «Как они вас сюда пускают?!»
Светлов, рассказывая об этом, заметил: «Он был готов умереть раньше моей песни…»
- Сильно! – вырвалось у меня.
- Не надо умирать за меня и из-за меня, - закончил Боб, - Обещай мне.
Я посмотрел на него и понял, что седовласый прав: мой друг обречён.
И сказал:
- Знаешь, Боб, думаю, мне сильно повезло, что мы с тобой знакомы. А те другие, кого ты удостоил такой чести, не понимающие этого, просто мусор.
Он улыбнулся и ответил:
- Ты же помнишь:
«По теории Ницше
смысл начертан в ином —
жизнь загробная нынче,
а реальность — потом.
В мраке призрачных буден
рванувшись цвести,
мы воскреснем и будем
до конца во плоти».

Стоит ли бояться смерти? – говорили древние, - продолжил он, - Пока мы живы – её нет. Пришла она – нет нас. 
Обман – или жизнь, или смерть. Кому как.

Я не понял его последней фразы, но не стал уточнять.
 
А Боб прочёл, возможно, пророческие строки:

 «Скоро-скоро, в жёлтый час заката,
  Лишь погаснет неба бирюза,
  Я закрою жадные когда-то,
  А теперь – усталые глаза.

  И когда предстану перед Богом,
  Я скажу без трепета Ему:
 «Знаешь, Боже, зла я делал много,
  А добра, должно быть, никому.

  Но смешно попасть мне к чёрту в руки,
  Чтобы он сварил меня в котле:
  Нет в аду такой кромешной муки,
  Что б не знал я горше – на земле!»*


                (продолжение следует)


*Дмитрий Кедрин