Желтоплодные, зеленоплодные, цукеша

Монопьеса про любовь для молодого человека

Каждый день я забирался все дальше. Включал программу на смартфоне, которая скрупулезно записывала маршрут и подсчитывала мои шаги. И делал первое усилие. Сначала неторопливо, словно астронавт на Луне, переносил тяжесть тела на костыли, а затем переставлял неуклюжие ноги. А теперь вот уже маскируюсь под спортсмена – курточка, шапочка, шузы – и помогаю себе палками для скандинавской ходьбы, выписал их по интернету.

Но сегодня – мороз, градусник утром показывал за тридцать. Вышел – ветер кусал щеки и лоб – пришлось надвинуть поглубже шапку, и, пока шел, помогая палками, раздумывая о количестве кислорода в воздухе, дышать становилось все сложнее, в грудине давило, а спина... Спина взмокла и казалось, только термобелье, словно памперс, впитывало пот, не давало ему выступить сквозь пуховик и застыть скорлупой, превратив меня в яйцо динозавра.

Я пошел в сторону центра, – не напрямик, оживленной улицей, а в обход – вдоль набережной, потом по пешеходному мосту через главную реку города, потом еще через один мост, уже через речушку… Шел вдоль особняков, построенных два века назад, которые все еще не вывелись в нашем городе. Может, потому что построены из кирпича и сумасшедшие градозащитники водят вокруг них хороводы.

Путь, что я выбрал, длинней, но зато без встречных пешеходов и воняющего выхлопными газами потока транспорта. К ним я, как только восстановилось обоняние, стал очень чувствителен… Но: крюк оказался значительно круче загнут, чем казалось. Силы закончились. Я не рассчитал их на обратный путь.

Кафе с глазастой цветной вывеской «ОгОгО» – вот оно, рядом. То самое кафе, где я почти год не был. Куда хотел попасть все это время, но никак не мог дойти, а если бы мог – решился бы зайти внутрь? Не знаю.

И вот сегодня – хотел пройти мимо, как летчик-разведчик, на бреющем, жадно всмотреться в огромные окна, в которых горит свет, высмотреть то, что нужно, что очень нужно, что нестерпимо хотел увидеть и… повернуть обратно. Но спина стала сырой... Нужно обязательно куда-нибудь зайти, чтобы прийти в себя, снять свою сноубордическую куртку, стащить толстовку, просушить футболку, чтобы не подхватить на ослабленные легкие новое воспаление.

Раздевает куртку вешает на стол, садится. Весело, радостно продолжает. Гул кафе...

Тогда, год назад, но словно в другой жизни, в это кафе я практически каждый день ходил обедать. Мой офис находится сразу за старым городским рынком.

Шум базара.

(Быстро) Он так и назывался Старым. Когда-то власти собирались прекратить там торговлю с лотков – пережиток старого, выстроив неподалеку железобетонный параллелепипед – всего-то в паре сотен метров, только дорогу перейти. Но свободный дух торговли победил все запреты, отвоевал обратно этот пятачок, где «ты мне – я тебе». И в последнее время торговля шла внутри квартала – тут под открытым небом стояли разномастные столы, зачастую просто щиты на ящиках. Асфальтированная площадь, с самого утра гудевшая как перегревшийся компьютер, была окружена цепочкой старинных зданий, в которых теснились магазинчики. А в одном из углов, на пересечении людских потоков и стояло это кафе. За обеденный час я обычно успевал сменить картинку – заставку перед глазами: увидеть людей, покупателей, таких же как я, выскочивших на час из душных офисов. Я сам, увлеченный толпой, легко заражался: покупал что-нибудь по мелочи – гроздь молдавского винограда, абхазский гранат или узбекскую дыню, связку эквадорских бананов. (Улыбается) Вне зависимости откуда привезены фрукты, покупал их у молодого таджика, с которым уже не торговался – тот сам делал скидку. Или…

(С насаждением, с ностальгией): брал картонку с кефиром или простоквашей, кусок мягкого сыра или брынзы у местных фермеров в их белом ларьке на колесах, – чтобы было что съесть вечером.

(медленно) Но потом я стал заходить в кафе и вечером… ужинать. Специально подходил к кассе второй раз: пробивал чай с лимоном и имбирем. И долго пил его из большой белой кружки, пару раз доливая кипятку – второй раз он еще лучше заваривался. И тянул удовольствие. Боже, как тогда я любил этот чай с лимоном и имбирем. Тут и работал: ультрабук всегда у меня лежит в рюкзаке.

А приходил я сюда после работы каждый день, потому что у меня появилось дело. Я ждал, когда закончит работу Ксюша, моя Ксю. Она работала на детском баре: мороженое – десять сортов, пирожное – десять цветов, напитки – я, признаться не считал. Я садился в соседнем зале так, чтобы было видно ее в дверном проеме. Смотрел, как за прилавком с аппаратом из нержавейки, похожем на ракету на старте, в котором никогда не остывало какао, мелькали ее многочисленные беличьи хвостики – мелкие косички с бусинками, дреды.

В восемь вечера бар наконец закрывался. И я провожал ее – скинувшую спецодежду, принявшую душ, совсем без косметики, – до дома. Молол всякую чепуху, вычитанную в сети – специально старался запомнить забавные случаи про животных, чудесные истории их спасения – ей это нравилось.

У старенькой хрущевки мы обычно стояли – к себе она не приглашала. Наверно, было поздно, и после работы она уставала, да и дома, судя по огням в ее окнах на третьем этаже, кто-то был.

Звук клаксона

Но недели через три после знакомства я придумал операцию, чтобы побыть с ней наедине – не обычные 40 минут, а как минимум день. Я… пригласил… ее… на дачу! Своей у меня нет, но зато была у друга – крохотный домик, обитый дребезжащей вагонкой, но не без архитектурных изысков советских лет. Принадлежал он Серегиным родителям, находился недалеко, практически в черте города. Родители давно построили в деревне дом, и на даче не появлялись, отдав ее на растерзание молодежи. Туда мы частенько наведывались компанией, иногда на машинах, иногда на такси – на трех сотках как раз хватало места для парковки, мангала и пары скамеек. Порой ночевали – четырех кроватей с провалившимися сетками каким-то образом хватало и на восьмерых.

Пригласил на эту дачу Ксюшу. А что – конец мая, почти лето, птицы, уединение… Да, соврал я виртуозно! (довольно потирает руки и улыбается) Причем, почти экспромтом. Не просто пригласил, а попросил помочь. Друг, мол, уехал отдыхать, просил скосить траву – оштрафуют товарищи садоводы за рассев сорняков, да нужно кабачки посадить – погода шепчет, а время уходит. Друг действительно уехал. Но остальное – я придумал. Соврал – про просьбу, про косьбу, и главное – про кабачки. Просто в последний момент понял, что траву-то я и сам могу выкосить, а вот полезный овощ посадить без ценных женских рук и мудрых подсказок – вряд ли! А ведь без кабачков – весь мир рухнет, правда? И – сработало! Она согласилась! (хлопки в ладоши и по коленям!)

– А на чем поедем? – спросила Ксю.

– На автобусе, – как о само собой разумеющемся ответил я, ожидая увидеть скепсис на ее лице: еще в институте все старались быть на своих машинах, на четырех колесах... Но и тени разочарования на ее лице не было – будто она всю жизнь только и делала, что ездила на дачу исключительно на общественном транспорте!

(гордо) Я неплохо под-го-то-вил-ся: – купил замок. Ведь чтобы попасть в дом, двери придется выставлять. Один раз так мы уже делали, когда Серега забыл дома ключ. Для этого на работе мне даже пришлось взять инструменты.

Потом сходил в магазин «Сад-огород», купил укрывного материала и целый поднос рассады, (пауза, кивает головой, будто держит поднос). Три сорта кабачков: желтоплодные, зеленоплодные, цукеши...

Пауза

Замок на даче выставлять, а потом вставлять не потребовалось – ключ оказался закинут за наличник и неосторожно торчал оттуда блестящим ухом, в которое вставлено кольцо. Красть здесь, конечно, нечего. Разве что ржавую лопату? Ну, может быть еще и кровати – они годились на металлолом!

День стоял жаркий. Она осталась в шортах и маечке. А в домике было почти холодно – мне пришлось открывать окна. Этот деревянный ящик до сих пор здесь хранил весну.

Ржавой лопатой я решительно начал раскапывать что-то не совсем заросшее, вероятно, клумбу. Ксюша включилась в работу – с собой она, оказывается, взяла перчатки! И переворачивала дерн с начинавшей расти травой, вытаскивала белые, похожие на червяков, корни, какие-то клубни.

Когда рассаду садили, сделав лунки, залив туда воду, она (наблюдательная моя!) спросила:

– А кабачки, похоже, разный сорт?

И я важно, как опытный огородник, блин, агроном-селекционер, блин, старый мичуринец, ответил:

– Да!

И перечислил, тыкая пальцем наугад:

– Желтоплодные, зелноплодные, цукеша…

Пока она еще облагораживала клумбу, равняла, растирала комочки земли, я высыпал в мангал из рваного бумажного мешка остатки угля, облил жидкостью для розжига и сунул спичку.

А нанизывали на шампуры куски маринованной курицы вместе. Готовка шашлыков – это еще та песня: это предвкушение, это не хуже, чем само поедание.

Мы поставили курицу на угли, а сами пошли в домик – нужно было ставить чайник, найти чашки (показывает руками). Забытый сверток – укрывной материал – лежал на кровати.

(Берет сверток)

– А на что мы его накинем? Обручи же надо...Или просто – на землю бросим? – спросила Ксю, раскатала сверток, завернулась в полотно, как в тогу. А из белого хвоста соорудила на голову подобие фаты. (Делает фату, надевает на руку). И посмотрелась в старое зеркало, висящее на стене...

Ее взгляд я поймал в зеркале. Не отведя глаза, подошел к ней, обнял сзади, прижал – прогретая кожа, волосы горько пахли сорванной травой и немного – дымом...

(Пауза. Встает, ходит, что-то бросает, как травинку).

Шашлык-машлык тот, курица, у нас тогда сгорела.

(Пауза)

В автобусе мы все еще обнимались. Но до дома я ее в тот день не провожал – что-то похожее на солнечный удар случился со мной, когда знобит и голова раскалывается...

(Музыкальная перебивка, аккуратно укладывает укрывной в сверток)

А потом у нее началась сессия – она училась на третьем курсе местного иняза. А потом наш офис перевели из центра на окраину – и я, уже подыскивающий жилье возле дома Ксюши, внезапно переехал поближе к работе – знакомый съезжал, сдавали дешево и такая шикарная квартира! Видеться мы стали реже. И потом эта пандемия – удаленка, когда времени на работу тратишь больше, чем если бы трубил в офисе. И эта невозможность выйти из дома... Но были километры переписки в интернете и еще – наши сбегания на велосипеде до гаражей. Там мы встречались, велосипеды прислоняли к дальнему гаражу, голубенькие одноразовые медицинские маски цепляли на руль, и… целовались.

Иногда я шептал на ухо – «Желтоплодные, зеленоплодные, цукеша...»

И это были волшебные слова – в ней что-то происходило, она словно взрывалась изнутри!

Кстати, урожай кабачков тогда был приличный. И надо видеть Серегино изумление – когда он увидел, что вместо заросшей клумбы, где какие-никакие цветы-многолетники еще отсвечивали, вдруг появилась плантация кабачков – в их семье такого отродясь не ели…

– Ты посадил? Зачем? – недоумевал он. – В следующий раз манго сади. Или авокадо. Мичуринец!

(Музыкальная перебивка...)

А потом меня свалила эта невиданная ранее болезнь – когда суставы выворачивает, сознание плывет, дышать не можешь, и тебя забирают люди в белых скафандрах.

Я писал ей до того самого часа в смартфоне. А потом оказался в реанимации. А после реанимации – уже нет, не писал. Потому что овощ... кабачок... желтоплодный... зеленоплодный... цукеша.

Медленно, вяло, с трудом выговаривая слова

Валялся в больнице, позорно ходил под себя, пока к себе домой не утащила – на такси, на заднем сидении, как трофей, прижимая к себе, сестра – Ленка. Она старше меня на 8 лет. Жила с кошками в родительской квартире. Я был еще на первом курсе, когда мы остались одни. Но она тогда как-то резко стала меня воспитывать, считая вправе контролировать каждый мой шаг: сюда не ходи, туда не ходи. И я просто снял себе квартиру – тогда я учился, но уже начинал зарабатывать. Большая часть уходила на аренду жилья, но, свобода того стоила! Ленкиной жизнью, – как она там, как ее кошки, – я совсем не интересовался: будто была-была у меня сестра, а потом не стало. Но в это ужасное для меня время именно она оказалась рядом. В родительской, вдруг оказавшейся мизерной полуторке без ремонта я приходил в себя в окружении двух котов – Пуфа и Пифа. Я про себя звал их Петром и Павлом. ПАУЗА

Они то сфинксами сидели, то клубочками спали, неожиданно некрасивые. Такая редкость для котов – некрасивость. Их же с любой точки фотографируй – сплошная милота. А тут – пятнистые метисы, когда-то принесенные Ленкой с помойки, с глистами, с клещами с больными, едва не вытекшими гноем, глазами. Они вылечились и стали хозяевами жизни – надменно смотрели мимо меня. Иногда, словно не замечая меня, ходили по мне, лежащему, как по асфальту: неожиданно тяжелые, так что их шаги по мне отзывались болью. А может, они были и не принесены с помойки, а тоже, как я, – привезены на такси, как трофей, прижатый к себе...

Удаленку уже отменили, и Ленка утром варила супы, уезжала на работу, а вечером возвращалась, чтобы кормить меня и котов, втирать в мой крестец, в спину то, о чем вычитала в интернете и получила в картонных коробках в ближайшем почтовом отделении.

А я попросил ходунки – такие дополнительные алюминиевые четыре ноги, и стал учиться говорить и ходить одновременно.

Ленка – она добрая. В принципе, красивая и нестарая еще. Но когда я спросил – есть ли у тебя мужик, ответила странно: мол, много, но все только обогреются возле меня, отъедятся и сваливают. Только коты не предают. Может, потому что хвостатые ничего не обещают и от них ничего не ждешь…

А Ксюше после реанимации – ни из больницы, ни из дома, я ничего не писал – снес все аккаунты, забанил, исключил, внес в черный список, поменял симки телефона. Куда я ей – такой герой-любовник, битый пиксель, техника, которую нужно заново прошивать.

Когда я, наконец, стал выходить на улицу, то в сторону центра города даже не смотрел, запрещал себе, скрипел зубами, матерился – но сегодня голова словно заглючила и отключилась, а ноги сами понесли. По-пёр-ся – и не рассчитал...

(Надевает куртку)

Наверно, я должен ей сказать лично, что виноват, что не писал, что не мог. Но вот ведь проблема – слов, чтобы это сказать, нет. Может, надо было погуглить: «Как сказать девушке о том, что ты бросил ее полгода назад». Или «Как сказать девушке, что не нужно встречаться, и при этом ее не огорчить?». Или «Как сказать девушке, что нельзя быть вместе, и остаться друзьями?». Наверно, в интернете все эти слова есть, лайфаки от психолога, народные рецепты от реальных пацанов, типа, «как не облажаться расставаясь».

Но сделать это нужно было не сейчас, когда стоишь на крыльце, выложенном под цвет бетона плиточкой, с забитыми снегом трещинками. Плитка, кстати, точь-в-точь, как у матери на кладбище... ОК. Соберись, тряпка. Сейчас сформулирую.

Слова, да что там слова, мысли, даются тяжело, почти как первые звуки после инсульта: «Желтоплодные, зеленоплодные, цукеша...»

Нужно объяснить, что не хочу связывать, обязывать...Что-то такое в этих случаях говорят.

Может, уйти? Умный же человек моя Ксю, и так все поймет. Но простит ли? Или нужно сказать?

Спрашивает зал:

– Как вы считаете, нужно?

После ответа «нужно» пугается, мучается:

– Нужно? Но столько времени прошло! Она, может, и не работает, или замуж вышла... может, болеет... уехала в другой город... умерла... Умерла?

Делает страшное лицо. Но затем закрыл глаза, вытянул руки, глубоко втянул воздух носом, задержал выдох, чтобы взять себя в руки, начинает формулировать:

«Извини, но так получилось... Я должен тебе сказать… Я болел, ты же знаешь. И теперь не хочу тебя обременять...»

Господи, как все это банально! Как все сложно. Кому нужна вся эта говорильня, весь этот многословный оправдательный спич? Конечно, нужно просто уйти! Или…

Или может… Да, нужно сказать лишь краткую формулу, одно предложение! Всего три слова, которые я не сказал ни тогда, на даче, ни когда целовались у гаражей, заменяя единственно верные слова этими дурацкими названиями никому ненужных кабачков. Не сказал! Почему? Чтобы не чувствовать себя ответственным за эту девчонку с дредами, которая может ездить на автобусе на дачу с человеком, которому доверяет, умеет садить кабачки. Которая сделала себе фату из синтепона и так серьезно смотрела – на себя и на меня – в то старое зеркало... Я не хотел быть ответственным, я не хотел быть обязанным, я хотел быть как эти коты – Пиф и Пуф, жить и ничего не обещать, поэтому я молчал!

Пауза

Но, может быть, я еще смогу все исправить?

Конец

Copyright © 2025 Ольга Кузнецова
Пьеса публикуется в авторской редакции