Реквием в тени кипарисов

Та суббота как будто задыхалась ноябрем. Небо укуталось в грязный саван, не оставлявший солнцу ни единого шанса. Оно без конца хмурилось, но никак не решалось обрушиться на землю. Недосказанность всегда страшнее грозы. На фоне этого казалось, что нагие деревья вот-вот умрут и что покачивания их ветвей — не более, чем агония. Золотые ковры, которым они отдали свою листву, ноябрь окончательно смешал с рыхлой чуть влажной землей.

Все это можно было бы стерпеть, наблюдай я это во вторник или в среду. Да черт с ним, даже в пятницу! Но это была суббота, и от этого в груди щемило особенно сильно.

Днем я угодил в пробку и от этой картины деваться было некуда. Почему-то на этой улице всегда образуется пробка — и машины здесь не едут, а ползут. Приходилось ждать, сдвигать машину на пару метров, и снова ждать. Я пытался скрасить ожидание, разглядывая улицу за окном. Вдоль одной ее стороны тянулся длинный многоэтажный дом. Такой типичный «человейник», испещренный окнами и покрытый разноцветным вентфасадом. Он бросался в глаза своим масштабом, но почти сразу перестал занимать мое внимание.

Прямо перед ним стоял небольшой двухэтажный дом. В отличие от «человейника», в этом можно было бы насчитать не больше двенадцати квартир. Желтая краска на фасаде выцвела, а кое-где даже виднелись трещины. Несмотря на это, он напоминал солдата, у которого старость смогла отобрать многое, но только не стойкость. На фоне многоэтажки — огромной, но будто бы игрушечной, этот небольшой дом стоял особенно гордо, выпячивая вперед сероватые колонны центрального подъезда — которые в лучшие его годы, конечно, были белыми.

Вдруг я услышал звуки скрипки. Тягучие и словно скальпель надрезающие сердце — это были звуки реквиема Моцарта. Невозможно было понять, откуда звучит музыка: казалось, что она была повсюду.

Я шел по дорожке, вымощенной неровным камнем, сквозь тенистый сад. Особенно заметны в нем были кипарисы — стройные и стремившиеся куда-то в небо.
Я шел по дорожке, а к горлу уже подступал ком.

Под непрекращающуюся мелодию Моцарта, дорожка вывела меня из сада к обрыву. Вдоль него тянулась балюстрада, а за ним, далеко внизу, простиралось море. Гигантский багряный диск, отражавшийся на воде словно застыл в одной точке, не желая опускаться за горизонт. Глядя на это, я онемел и лишь чувствовал, как горячие ручьи слез стекают по моим щекам.

Протяжный автомобильный гудок заглушил Моцарта. Я поспешил в очередной раз подвинуть свой автомобиль на несколько метров вперед. Еще минут через десять пробка была уже позади. Но увиденное так и не покидало мои мысли.

Я никак не мог понять, почему именно образ этого дома вдруг оживил в моей памяти сон одиннадцатилетней давности. Вспомнилось, что тогда, одиннадцать лет назад, этот сон снился мне в ноябре, с субботы на воскресенье. И что о нем я рассказал всего одному человеку.

К счастью, вернувшись вечером домой, я смог найти тот рассказ в старой переписке. Рассказ оказался довольно коротким — казалось даже, что время на его поиск было потрачено напрасно.

Казалось… Пока я не обратил внимание на дату: сон приснился мне с девятого на десятое ноября. Где-то внутри я тут же ощутил леденящее покалывание. Медленно опустил глаза на календарь… Девятое! Никогда не был сторонником мистификаций, но тут даже мне стало действительно неуютно.

Одиннадцать лет назад я увидел этот сон, рассказал одному человеку и больше не вспоминал об этом. Но с тех пор, как этот сон пронесся перед моими глазами на фоне старого двухэтажного дома — он больше никогда не уходил из моей памяти. И с тех пор, я каждый раз задаюсь вопросом: в том сне все было так прекрасно — почему же у меня потекли слезы?

Сейчас я думаю: все дело в Моцарте. Все дело в реквиеме.

Когда я читал Хемингуэя, мне запомнился эпиграф с цитатой Джона Донна:
«Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе».

Уже одиннадцать лет назад, не было числа тем, кто никогда не смог бы наблюдать подобного заката над морем, стоя в тени кипарисов. С годами это бесчисленное множество стало только больше. Так что…

Не спрашивай никогда, о ком играет реквием.