Не верь женщине

  Далеко не каждому журналисту выпадает шанс заявить о себе, большинство умирают в безвестности. Мне же повезло. Сегодня, скупой на ласку Архангел Гавриил, заключит меня в свои объятия. В этот чудный погожий денек — восьмого мая в два часа по полудню, — я паркую свою «Хонду» возле складского здания монструозного вида, глотаю таблетку атаракса, запиваю колой, закуриваю и выхожу из машины. Меня встречает Нора (интересно, это настоящее имя?). Ей лет двадцать пять, не больше. На Норе джинсы-бэгги, светлая оверсайз-футболка и красные, в цвет губ, солнцезащитные очки. Я ловлю себя на мысли, что не прочь познакомиться поближе. Но здесь, у черта на рогах, я отнюдь не ради очередного любовного приключения. И, кстати говоря, к счастью.
  Нора одаривает меня красивой дежурной улыбкой, здоровается и со слегка уловимым акцентом произносит:
— Госпожа Корабеева уже ждет вас.
  Итак, краткая справка: госпожа Корабеева — она же Анна Корабеева, она же вестница пустоты — выдающаяся российская художника. Начинала свой путь с акционизма, гиперреалистической живописи и фотографирования маргиналов и притесняемых социальных групп — этакая русская Диана Арбус. Но настоящую известность ей принес перфоманс под названием «Судейский шарм», после которого о ней наконец заговорили за пределами постсоветского пространства. Затем последовал цикл скульптур из, доставленного прямиком с Тихоокеанского мусорного пятна, пластика. Гиперболизированные скатологические изваяния наделали в художественном мире столько шума, что за Корабеевой, в буквальном смысле, началась охота. Критики, журналисты, галеристы — кто во что горазд — расставляли на художницу медийные капканы, молили об аудиенции, но «Сэлинджер в юбке», как прозвал ее один из моих коллег, не спешила становиться поп-звездой. Напротив — она пропала с радаров, попросту исчезла. Сразу поползли сплетни: покончила собой, больна раком в термальной стадии, поселилась с любовницей (и серийной убийцей) на Карибских островах и так далее. Сходились слухи разве что в одном: художница ушла на покой.
  И вот — вчера вечером, спустя без малого пять лет после последней выставки Корабеевой в Афинах, она объявилась. Вернее, связалась с вашим покорным слугой.
  Звонок застал меня вечером на беговой дорожке.
— Здравствуйте, Александр, — прозвучал легкий, как июльский ветерок, голос. — Меня зовут Нора. Я официальный представитель госпожи Корабеевой, aka вестница пустоты.
  Последовала продолжительная пауза, во время которой я выключил беговую дорожку, перевел дыхание и переварил полученную информацию.
— Чем могу быть полезен? — бесцветным от удивления голосом спросил я.
— Госпожа Корабеева приглашает вас в свою мастерскую, — ответила Нора, — где вам представится шанс стать частью творческого акта. Разумеется, в знак признательности госпожа Корабеева готова предложить вам интервью по окончании работы. И, конечно, право описать сам процесс создания арт-объекта.
— Почему я? — выдавил я.
— Все просто, Александр. Госпожа Корабеева — ваша фанатка. И как журналиста, и как писателя. В частности, ее очень заинтересовала ваша работа «Не верьте женщине». А вы, насколько мне известно, ранее сами добивались встречи с госпожой. Так что скажете, Александр? Вы согласны?
  Между вариантами «телефонный пранк» и «тобой заинтересовалась величайшая художница нашего времени» я вслепую выбрал второй. Чувство собственной важности — наркотик, пожалуй, посерьезнее кокаина. А похвала — ловушка, в которую с завидной регулярностью попадает мой отнюдь не глупый мозг: прощай критическое мышление. Так что без толики недоверия к предложению незнакомки я бодро отчеканил:
— Само собой! Конечно! Да!
  И вот я здесь. Стою напротив входа в святая святых — обитель Творца. Хотя, если честно, облик здания скорее напоминает пристанище бездомных. Нора жестом призывает меня избавиться от сигареты, и я дымлю, как пароход, делаю несколько затяжек подряд, выкидываю в видавшую виды урну бычок и следую за своим гидом в мир большого искусства.
Мы идем по темному обшарпанному коридору, каблуки Норы эхом бьют в набат, а мое сердце колотится им в унисон. Когда мы, минуя кулуар, подходим к двустворчатой двери, украшенной барочной лепниной, я окончательно убеждаюсь: в крови слишком мало атаракса и никотина. Меня пробирает нервная дрожь. Нора же зевает. Она по-хозяйски наваливается на двери — те капризно крякают и распахиваются.
  Меня встречает запах благовоний: лаванда, возможно, сандал и что-то сладкое — аромат почему-то ассоциируется у меня с красным цветом. Следуя за Норой, я переступаю порог и оказываюсь в просторном — здесь легко бы уместился небольшой частный самолет — зале. Окна задернуты блэкаут-шторами, но тут благодаря расставленными по углам прожекторам довольно светло. В центре помещения, прямо на полу, лежит огромный негрунтованный холст без подрамника. Вокруг него на коленях ползают молоденькие девушки в синих комбинезонах. Малярными кистями они покрывают холст бесцветным маслообразным раствором.
  Вжик-вжик-вжик.
  Это не единственный звук в помещении. Где-то на фоне еле слышно звучит что-то наподобие индийской мантры.
  Нора наконец снимает очки, вновь улыбается и указывает на два стула, стоящих в паре метров от холста. Мы садимся. Я чувствую, как стекающая капля пота щекочет затылок. Сначала думаю, что это от нервов, но затем замечаю темные пятна на комбинезонах девушек-подмастерьев и делаю вывод: здесь действительно жарче, чем на улице.
  Девушки вжикают еще с десяток разов, поднимаются с колен, забирают ведра, кисти и удаляются. К слову, я замечаю еще две «двери»: одну — одностворчатую, исписанную маркерами, как общественный туалет (за ней и скрылись подмастерья), и вторую — не дверь даже, а широкий проем, занавешенный черными портьерами, в четверть стены.
— Я очень волнуюсь, — вслух признаюсь я и вытираю потные ладони о джинсы.
  Нора отвечает:
— Если вас это вас утешит, Александр, я тоже взволнована. В этом нет ничего удивительного. Сегодня большой день для нас.
  Я глупо киваю.
— Все это, — Нора обводит рукой комнату, — сродни религиозному опыту. Мы с вами, Александр, становимся сотворцами подлинного искусства. Становимся, не побоюсь этого слова, силой. Силой, способной менять мир.
  Я угукаю и пытаюсь задать вопрос, но Нора останавливает меня жестом и кивает в сторону занавешенного проема. Из него, словно ожившие сны из магического портала, один за другим выходят нагие — если не считать тапок — мужчины. На груди каждого красуется выведенный фломастером номер: от одного до двадцати трех. Я не улавливаю ни сходств, ни закономерностей: все мужчины разные — по росту, телосложению, цвету кожи. Неспешно они пересекают половину комнаты, подходят к расстеленному на полу холсту, размещаются вокруг него в полуметре-метре друг от друга.
— С ними явно проводили инструктаж, — замечаю я. Нора не удостаивает меня ответом.
  Я присматриваюсь к мужчинам: кто-то молчит и нервно косится в нашу сторону, кто-то перешептывается и хихикает, кто-то, словно впав в прострацию, завороженно взирает на холст. Их нагие тела пышут здоровьем. Словно прочитав мои мысли, Нора замечает:
— Критериев было всего два: физическое здоровье и гетеросексу… — Нора проглатывает окончание и с упоением произносит: — А вот и она…
  Черные волны штор снова колышутся, расступаются — и в комнату модельной походкой входит Анна Корабеева. На ней черный латексный костюм для ролевых игр: боди с глубоким вырезом, перчатки, чулки и туфли на высоком каблуке. Все это в сочетании с ярким мейк-апом а-ля леди вамп делает госпожу чертовски сексуальной. Ее новая прическа — коротко остриженные аспидного цвета волосы — выглядит вызывающе и нравится мне куда больше той, что я видел на фотографиях пятилетней давности.
  Покачивая аппетитными бедрами, Корабеева буквально плывет к холсту, и я ловлю себя на том, что возбуждаюсь. Мужчины, словно солдаты на плацу по команде «равняйсь», как один поворачивают головы в сторону приближающейся госпожи. Конечно, и я, и Нора — смекнул по ее участившемуся дыханию — не можем оторвать взгляд от этой эффектной, демонической женской красоты. Становится еще жарче. У меня кружится голова.
  Корабеева тем временем достигает арены действия, смеряет мужчин властным взглядом и делает выбор — номер один. Она подходит к нему вплотную, со спины, прижимается грудью. Номер один — высокий альбинос с гетерохромией — вздрагивает. Анна кладет ладони ему на плечи, медленно поглаживает, что-то шепчет ему на ухо. Эрекция не заставляет себя ждать: за считанные секунды альбинос твердеет, как скала.
  На мгновение я ловлю на себе взгляд госпожи и чувствую, как в моих штанах становится тесно. Она продолжает. Ее руки скользят ниже — по груди альбиноса, по животу, вдоль лобка. В тот миг, когда она берется за член, Альбинос издает смешное урчание. Нора еле слышно прыскает со смеха и тут же ловит на себе сердитый взгляд госпожи. К счастью, альбинос уже не способен обращать внимание на такие мелочи. Да и Корабеева не сбавляет ритм. Напротив — ее движения становятся настойчивее, резче.
  Вжик-вжик-вжик.
  Я замечаю, как мышцы на лице альбиноса дергаются, будто поплавок при поклевке. Сбивчивое дыхание сменяется дрожью — и экстатический стон разносится по залу. Альбинос обильно кончает. Брызги спермы кропят полотно, лишают девственности. В карих глазах Корабеевой пляшут огни удовольствия. Она буквально выдаивает альбиноса до последней капли. Замысловатые серые кляксы впитываются в холст и окрашиваются в цвета радуги.
— На холст нанесен специальный раствор, — шепчет мне на ухо Нора.
— Невероятно, — отвечаю я хриплым голосом. По правде говоря, сейчас я плохо чувствую связь с реальностью и весь горю, но все же выдавливаю одно слово: — Почему?
  Тем временем Корабеева, не теряя ни секунды, переходит ко второму номеру — седому армянину со шрамом на лице. Он прикрывает глаза и с озорной улыбкой на лоснящемся лице получает причитающуюся ему порцию удовольствия.
— Александр, в сущности, все предельно просто, — повышает голос Нора. — Это диалог. Скажем, с де Кунингом и Ко. Своеобразный феминистский ответ на насилие над женщиной-холстом, читай объектом, со стороны мужчины-творца. И речь здесь не об ответе агрессией на агрессию, а о препарировании патриархального искусства, выявлении его оснований и зеркальной апокризии — ради эмоционально-эстетического катарсиса в маскулинном сознании и переоценки мужчиной-сексистом всего искусства XX века. Иначе говоря, наша художница ищет некий антидот…
— Мало, как показала история, взять женщине в руки кисть! — неожиданно, не отрываясь от дела, восклицает Корабеева. — Пришло время взять нечто большее. То, чем они дорожат больше всего. И аккуратно — но все же с силой — сжать.
  Госпожа одной рукой сдавливает член армянина у основания, другой продолжает стимулировать головку. Мужчина распахивает глаза, поворачивает голову и, беззвучно шевеля губами, взирает на художницу щенячьим взглядом. Поистине в ее руках он весь, целиком, а не только его длинный — один в один пересушенный братвурст — пенис, становится объектом, инструментом Творца. Второй номер стонет, содрогается. Безмолвная мольба длится, быть может, одну-две минуты, но кажется, что часы. Затем Корабеева по-лисьи скалится, разжимает пальцы, отпускает набухший орган. Второй номер рычит, а из его члена, словно из поливочного шланга, бьет мутная влага.
— Разве это не гениально? — шепчет восхищенная Нора. — И будьте уверены, Александр, многие критики — цисгендерные самцы — будут изо всех сил пытаться подвергнуть Анну остракизму. Хотя тайно, в душе, каждый из них будет мечтать нарисовать себе номер на груди.
 Нора ненадолго замолкает, а затем, растягивая слова, спрашивает:
— А вы, Александр?
— А вы, Александр? — не глядя на меня, повторяет Корабеева.
  Она обрабатывает упакованные в латекс руки антисептиком. Жар страсти и предвкушения в очередной раз разливается по моему телу. Я хочу спросить, хочу выяснить, хочу сопротивляться… Но все эти «хочу», подобно аспирину в воде, растворяются в пучине желания.
  Я поднимаюсь со стула и, как сомнамбула, шагаю к холсту. Две дюжины мужчин с торчащими над полотном членами таращатся на меня — завистливо, с укором. А я, заставляя расступиться третьего и еле живого второго, вхожу в их ряды. Становлюсь не зрителем, а участником. Вернее, орудием.
  Нора подбадривающе кивает, улыбается и хлопает в ладоши. Я снимаю джинсы и трусы, освобождаю эрегированный до боли член и рассматриваю внушительную тень, которую он отбрасывает на холст. Корабеева заканчивает обработку рук и походит ко мне. Я чувствую ее дыхание. Чувствую упругую грудь спиной. Чувствую нежные поглаживания от бедер к лобку. Чувствую, как расплываюсь, теряю форму — как эти радужные кляксы на холсте. Чувствую, как ее пальцы сжимают мои яйца, мой член, мою волю.
 Она шепчет:
— Верьте женщинам, Александр.
  Вжик. Вжик. Вжик.