Фальцет

Стремиться вперёд — значит потерять покой,
оставаться на месте — значит потерять себя.
Серен Кьеркегор

При свете ночных фонарей, между двумя рядами слипшихся хрущёвок, семенит чёрный, как битум, ротвейлер. В глазах — покорность судьбе, по телу — лёгкий танец расслабленных мышц. Несмотря на его внешнее умиротворение, поступь уверена, жестка. «Наполнена трансцендентным смыслом», — сказал бы беззубый творец, хозяин и лучший друг пса, не без иронии нарёкший его Фальцетом.
Проспект переполняют запахи. Пёс, словно страдающий синестезией, буквально видит их: кошачья моча, асфальт, гниль, пыль, мусор, сучьи метки, выхлопные газы, растения, сигареты, спирт, сперма и кровь — разноцветные брызги на холсте бытия, что душат, мучают гротескной резкостью. Попытка вычихнуть гадкое месиво не увенчивается успехом. Но смирение — его второе имя, поэтому он просто продолжает путь.
Фальцет уверенно преодолевает метр за метром, огибает клумбу с чахлой геранью и минует утопающий во мраке дом под номером сорок. Здесь, в квартире тринадцать, несколько дней назад любящий муж Александр Лапочкин с аккуратностью опытного хирурга расчленил жену Надю. Месяц назад они отметили деревянную годовщину свадьбы, а позавчера в гнёздышке влюблённых тлела «роза любви»: затяжка, затяжка, затяжка… Туман безумия заволок их сознания. Туман подсказал: пока один из них жив, другому не видать покоя. Мужчина взял верх. Впрочем, радость это принесло лишь крысам, что по сей день пируют Надиными остатками в мусоропроводе. Фальцет видит их за подвальными решётками: на окровавленных мордах блестят красные сытые глаза, гонящие его прочь.
Дорога принимается петлять. Под цокающими когтями пляшет брусчатка. Фальцет останавливается. В его тревожном взгляде отражается круглая луна, равнодушно взирающая, сквозь вуаль облаков, на мирские невзгоды. Ровное дыхание пса тяжелеет. Уши прижимаются. Где-то за гранью реальности — там, где звёзды встречаются с мечтой, там, где покой, там, где начало и конец, — сытый Фальцет лежит у ног творца, сияя чистым собачьим счастьем. Но здесь и сейчас ему нужно похоронить соблазны и продолжить идти к цели.
Впереди, под фонарём, словно в свете софита, бормочут четыре нетрезвых человеческих силуэта. Фальцету знакомы эти заклинания — они предвещают беду. Скоро, не позднее чем из тьмы вырвется первый луч солнца, пьяное улюлюканье сменится диким воем. Сегодня четыре двуногих отродья приведут в мир зло и отчаяние — Фальцет это точно знает. Осторожно, прижав хвост, он минует беспокойную компанию по редким лазейкам меж фальшивого света.
Лёгкий порыв ветра играет мёртвой листвой, подгоняет пса к цели.
В арке кирпичного дома, прислонившись спиной к стене, сидит бездомный. Его грязные руки покоятся на линялом пледе, что покрывает скрещенные костлявые ноги. Он распахивает рот, меж гнилых зубов — история жизни: безоблачное начало, монтажной склейкой алкогольной аддикции, превращается в бездонную пропасть и поглощает все: семью, статус, деньги, и – апофеоз – сам смысл жизни. 
Он кряхтит, тянет руки к Фальцету, словно прося помощи или милостыни. Меж тем в голосе слышатся покровительственные нотки. Их Фальцет слышал ни раз. Даже самый падший человек уверен, что его жизнь ценнее и значимее собачьей. Фальцету невдомёк, кто им это внушил и, главное, зачем, — но ему это не нравится. В очередной раз он не соглашается отвлекаться, продолжает бег.
Бродяга сплёвывает, ругается, протянутая ладонь сжимается в кулак. Другая рука елозит за спиной, нашаривает месть для высокомерного ротвейлера. Щерблённый, похожий на мелкий метеорит, камень летит в Фальцета, разделяясь в воздухе на два. Первый, свистя досадой, проносится возле правого уха пса, второй хлёстко врезается в щёку. Бродяга ликует. Хохот победителя тонет в надсадном кашле. Фальцет скалится, рычит, но не замедляется. Пёс торопливо минует боль и унижение, уже не слыша влажного бурления мокроты, вырывающегося из красной пасти дома.
Грязно-жёлтый свет факелов, торчащих вдоль бесцветной тропы, рисует на домах исполинскую тень цербера. Это Фальцета, словно ток по цепи, влечёт синусоида судьбы. Мышцы надулись. Кажется, ещё чуть-чуть — и разорвут аспидного цвета шкуру. С молочных клыков на пол капает густая слюна. В шоколадных глазах горит подлинный гнев. Влажные ноздри ритмично двигаются — чуют близость развязки.
Пёс переходит на иноходь. Свет совсем иссякает, но ему это безразлично: видеть во тьме — его призвание. Впереди вырисовывается тупик. Над ним строго нависает готическая стена. Она — сама безграничность, не видно ни конца ни края. Фальцет замирает. Он всматривается в чёрную кляксу на стене. Она неспешно движется к псу. Клякса растёт, становится целостной, приобретает очертания человека.
Человек снимает капюшон. Мужчина. На испещрённом морщинами лице сияет улыбка. В глазах появляется влага. Он обращается к Фальцету, и пёс его понимает:
— Я дождался тебя.
Мир замирает. Лишь лёгкий ветер треплет полы одежды.
Раздаётся гром, словно велит времени идти. Фальцет трясёт головой, сбрасывая с себя морок забытья. Хвост напряжён, кончик яростно виляет, на холке иглами торчит шерсть. Леденящий кожу рык отражается от стен, множится эхом. Глаза старика округляются. Изумлённое лицо сводит судорога страха, губы шепчут вопросы.
Пёс кометой срывается с места, мчит прямиком на растерянного старика. Грация прыжка сравнима с тигриной, разверзнувшаяся пасть — иллюстрация боли. Старик охает, но не успевает загородиться от летящей на него смерти. Клыки тисками сжимаются на тонкой шее, легко пронзают кожу. С падения сцепившихся существ можно писать картину. Фальцет рвёт мягкое горло, хруст перемежается с чавканьем. Багровые струи взлетают в небо. Агония исхода: тело содрогается в конвульсиях и затихает. Безвольная бледная рука падает, кулак медленно разжимается. На ладони, вдоль узловатой линии ума, покоится колоратка, орошённая малиновыми каплями. Очередной порыв ветра подхватывает её и уносит в ночь.