Солдатский дневник! глава 12

Погиб Амос, когда я уже был в госпитале, — 3 мая 45-го. Война уже практически закончилась. Ребята по Берлину ходили свободно. Потом мне Роговский рассказывал: на одной из берлинских улиц человек десять наших полковых ребят, среди которых был и Амос Шитиков, накрыл немецкий фаустник.

«16 марта Перед городом Нойштат нас немцы остановили и мы топтались до самого утра нечего не могли зделать Здорово власовцы держались Гады же руские и на руских хвост подымают»

— Главным препятствием перед Нойштадтом стала дорога, которая была сплошь забита брошенной немецкой техникой. Наши танки вели огонь и одновременно работали на этой дороге как бульдозеры. А о власовцах мы узнали от пленных, которых взяли в Нойштадте. Держались власовцы до последнего и в плен не сдавались. Они знали, что прощения им не будет. Бросить фронт и бежать в немецкий тыл они тоже не могли — там их немцы расстреляют.

Смотришь, морда рязанская, а лопочет по-немецки. Многие так хотели выдать себя за немцев. Но ни у кого не получалось. Тем более переводчики быстро разбирались, кто немец, а кто нет. Мы тогда власовцев ненавидели люто. Считали их всех добровольными предателями. Если в разведке власовец встретился, сразу очередь ему в живот. Хотя после этого и приходится другого «языка» добывать… И Польшу им простить не могли. Ведь это же власовцы, переодевшись в красноармейскую форму, специально вырезали поляков целыми селами, чтобы тем самым вызвать ненависть к Красной Армии.
«19 апреля Сегодня мой день рождения утром перед наступлением я напился до чертиков…»

— Мне исполнилось 24 года. Тогда, утром, я еще не знал, что мой день рождения станет для меня последним днем войны. К 19 апреля ребята готовились. Кто выпить припас, кто закусить. По такому случаю старшина выдал водки сверх положенного пайка. Поскольку день предстоял жаркий, решили отметить с утра. Как раз кашу на завтрак подвезли. Только расположились, прибегает майор Королев: «А ну-ка рассредоточиться! Быстро!!!» Немцы знали примерное время нашего завтрака и могли одним снарядом накрыть сразу всех. Королев оказался прав. Только мы разбежались от машины, под которой расселись, как прямо над ней разорвался бризантный снаряд. Тысячи осколков посекли машину и все вокруг.

«Продвинулись лесом км. 12 и остановились у деревне Албсдорф Некак не выбем з деревни держытся гад. В 4 часа пошли в атаку и здесь меня... в спину двумя осколками но деревню все же взяли Я говорить не могу но все понимаю и смеюсь от боли Кров пошла ртом носом дело тяжелое Я прошол метров двести и упал здесь меня подхватил друг мой Амос перевязал и дотянул до соше где меня положили в машыну...»

— До дороги с того места, где меня накрыл снаряд, я как-то сам добрался. Но полз, наверное, почти в беспамятстве. Потому что не знаю, кто меня подобрал и кто притащил на НП полка. Это мне потом рассказали, что выручил меня тогда Амос Шитиков. Правда, запомнилось, как в ранах булькала кровь, когда я делал выдох. Поскольку легкие были прострелены, воздух из них выходил прямо через раны. Но скоро я стал задыхаться — кровь пошла ртом. Когда снова пришел в себя, уже был перевязан. Причем индивидуального пакета оказалось мало, так меня чьей-то исподней рубашкой перетянули. Ну, тут я начал вырываться. Мне воздуха не хватало, хотелось содрать с себя все.

«Ребята подходили прощаться Прощания печальное было Подходили брали за руку и обратно ложыли назад Я не мог не рукой не ногой двинуть Мне так жалко что не мог не одного прощального слова сказать Вечером меня повезли в госпиталь и я дорогой потерял сознание»

— Все мои ребята были рядом. А Амос Шитиков плакал навзрыд, как женщина. Наверное, думал, что мне хана. У меня в нагрудном кармане гимнастерки лежал маленький трофейный браунинг. Я хотел отдать его Амосу на память. А он одной рукой слезы вытирает, а другой заталкивает этот браунинг обратно в карман и говорит: «Он тебе еще пригодится…»

Когда меня раненым увезли, дневник остался у Амоса — в госпитале его, конечно бы, нашли и передали кому следует. После того как Амос погиб в Берлине 3 мая, дневник хранил у себя Роговский. Он оставался служить в Германии до 46-го года. Только в 46-м тетради снова попали в мои руки. Когда Роговский вернулся домой в Донецк, я специально ездил туда за дневником.

В госпитале, как только почувствовал себя лучше, попросил у ребят бумагу, химический карандаш и стал снова записывать. Все события прошедших дней восстановил по памяти. Потом, в 46-м году, уже у себя дома эти записи я перенес в последнюю тетрадь дневника.

В госпитале

«20 апреля Не знаю что мне делали когда прывезли в санбат Кололи резали шыли кому чего здумалось то и делали Операцию зделали я не знаю когда А к вечеру я оказался за Одером в фронтовом госпитале в городе Ланзберге Где мне было много приключений покуда я попал на койку 5 часов путешествовал на носилках которые носили девушкы Когда меня прынесли в палату я уснул сразу же и спал до утра»

— В санбат меня привезли без сознания. Но потом сознание стало возвращаться как бы постепенно: глаза открыть не могу, шевельнуться не могу, а уже слышу, что вокруг происходит. В этот момент какой-то майор медицинской службы (я его увидел чуть позже, когда открыл глаза), думая, что я еще без сознания, сказал кому-то: «Этот безнадежный. Бестолочь пехотная, его нельзя было перевязывать…» Лежу и думаю: «Что он такое говорит… Ведь я живой…» Только не могу понять, где нахожусь и что со мной случилось. Такое чувство, будто я куда-то от людей улетаю, улетаю и люди от меня уже далеко-далеко.




Мы не сразу узнали, что среди власовцев было немало наших военнопленных, которые вступили в эту армию, чтобы только спасти свою жизнь, надеялись, что потом перейдут через линию фронта. Все оказалось не так просто, как нам преподносили политруки и агитаторы из политотдела. А мы всех власовцев клали без разбору, под одну гребенку… На мой суд, так тех, кто стоял перед выбором — стать власовцем или смерть принять, надо было простить. А истинных предателей, тех сволочей, которые резали поляков, прощенные назвали бы сразу. И уверен, что ни один предатель от возмездия не ушел бы. Ни один! Тогда не та обстановка была, чтобы можно было спрятаться за чужие спины.

«17 марта После артподготовкы прорвали оборону Заняли город Нойштат и деревню Реда Перед городом Рамель и Яново обратно немцы и власовцы задержали нас Сейчас мы видим город Гдыню и Балтийское море в бинокль Хорошо выдать как идет погрузка на пороходы С крейсеров б'ет тяжелая артилерия Как попадет снаряд в дом так и следа нет…

18 марта Сегодня целый день наступали два раза город брали Рамель и оба раза нас фрицы выгоняли…»

— Чтобы накрыть немцев в Гдыне, надо было взять Рамель. Но место страшно неудобное. Слева крутой увал, а справа к нему болото подступает. Между валом и болотом остается только одна дорога, которая ведет в Рамель. А за Рамелем — простор до самой Гдыни, только жми на педали да на гашетки. Засел этот Рамель у нас костью в горле. Нам же очень хотелось побыстрее до Гдыни добраться, чтобы не дать немцам уйти морем. Ох и мясорубка же была на этой дороге. Если передний танк подбивают, задний должен был стаскивать его в сторону. Пехоты сколько положили здесь… Танки так и шли гусеницами по трупам наших солдат — туда, обратно, снова туда. Потом видел, что от тех солдат осталось.

Как засушенные в книге бабочки — одна распластанная по земле, пропитанная кровью шинель.

«19 марта Сегодня целый день кутим! А вечером ходили в розведку до моря на фланг взяли 7 матросов немецких двоих с собой взяли а остальных там оставили досыплять Мы их на постели взяли Моторку ихнею я зажег Когда все ушли далеко ох мне и хотелось покататься Я вот уже 5-й год не вижу моря…

20 марта Обратно хотели взять Рамель Но не выходит Целый день горел бой и продвинулись всего с полкилометра Эх ма!!! Е…ные власовцы.

21 марта Ходили в розведку но неудачно Налетели на немецкою засаду Двоих убили одного мы взяли а один остался Нельзя было взять остался у немцев Коновалова похоронили в Реде На росвете салютовали как раз когда наши артподготовку начали Нам начштаба розрешыл отдыхать»

— За болотом в бинокль были видны польские хутора. Значит, туда как-то можно добраться. Вот нас и послали на это болото найти обход. И такой обход мы действительно нашли. Правда, техника не пройдет, а пехота — запросто. Но его знали и немцы. Поэтому и устроили там засаду. Место равнинное, заросшее высоким бурьяном. Спрятаться некуда. А они секут из автоматов и пулеметов. Думал, все там поляжем. Стали отползать. Одного разведчика уложили наповал первой же очередью с очень близкого расстояния. Отстреливаясь, мы бросились назад, а убитый остался рядом с немцами. Коновалова вначале ранило в грудь. После этого он еще полз вместе с нами. Мы ему, конечно, помогали. А второй раз пуля попала ему в шею, и он потерял сознание. Тут уж положили его на плащ-палатку и поволокли. Хотели поджечь бурьян, чтобы спалить тех немцев. Я знал, как плавни горят. Там от огня спасения нету. Но бурьян — не камыш, никак не горел… Даже не знаю, как удалось уйти. Когда уже вышли к своим, я почувствовал, что плащ-палатка стала тяжелее, прямо из рук вырывается. «Братцы, — говорю, — да он уже мертвый». Мертвого всегда тяжелее нести. Похоронили Коновалова под чьим-то домом, в цветнике. Шитиков придумал ему «памятник» — капот и два крыла от машины. На капоте нацарапали надпись…

«22 марта До 5-ти вечера спали а потом зготовили ужын и гуляли до 12 ч. ночи А перед утром нас вызвали на передок Готовится обратно наступление

23 марта Обратно артподготовка и на месте вперед ни шагу Та и наступать ни з чем Танкы бездействуют Болото А пехоты почти нема Словом наступав в 10 раз меньше чем обороняется

24 марта Сегодня на наше н.п. нарвались фрицы Они не думали здесь встретить руских встреча была коротка но горячая От наших обятий не ушел не один У нас один ранен в колено Будет без ноги а он танцор мировой

25 марта Сегодня подходят новые части с отдыха А мы наверно скоро смотаемся на отдых на пополнения Я сейчас прышываю пуговицы все время отрываются просто одно мучения пока прышыл все пальцы поколол Как те бабы ш'ють и пальцы целы»

Перед броском на Берлин

«26 марта Сегодня мы вышли на отдых из боев с под города Гдыня Так и не прышлось побывать в этом городе в честь этого пянствовали целую ночь Много здесь лутшых друзей осталось А именно Шуралев Миша Он со мной шагал с под Белгорода Амос легко ранен в руку но он в госпиталь не пойдет и мы напишем любимой Мишиной в Казань А за что мы будем писать она все одно ничего не пойметь

27 марта Сегодня мы с утра уежаем на отдых… Лансберг Здесь мне сегодня повезло Напился до пяна и зашол… на одно женское лицо… На выстрелы собралась братва…»

— В этот день мы попали в большой двухэтажный дом, который заняли освобожденные нами из концлагеря девушки-еврейки. А тут уже оказались шустрые из другой части. Ну меня с пьяных глаз и повело: мы, значит, освобождали, а вы пользуетесь… Короче, вышла пьяная драка из-за женщин, что на фронте было явлением обычным. Правда, на этот раз она затянулась. И один из них, как потом оказалось, водитель машины, видя, что разведчики скоро разделают пехоту под орех, сел в машину, рванул в нашу часть и донес майору Королеву. Вышло так, что в пылу драки я даже не заметил, что передо мной уже не пехота, а наш Королев. Врезал и ему… Но, правда, он не обиделся. Приказал только сдать оружие и возвращаться в часть.

Как же это было стыдно на глазах у всех сдавать майору свой пистолет. Наверное, этот стыд разведчика перед пехотинцами понял и Королев. Его бронетранспортер уже отъехал метров на сто, когда он вернулся и отдал мне пистолет. А к этому моменту я уже заметил, что в стороне поодаль стоит и ухмыляется тот шофер-доносчик. Ну, такого стерпеть было нельзя. Как только пистолет оказался в моих руках, тут я ему и устроил цирк: стрелял под ноги, то справа, то слева, а он подпрыгивал, как девка через скакалку… После чего Королев решил не оставлять нас здесь. Сдать оружие уже не требовал, а приказал сесть в его бронетранспортер. На следующий день незлобиво отчитал: «Вы что, с ума посходили? Уже край войны, а они палят друг в друга…» Тем все и кончилось.

«28 марта Недавние бои везде груды кирпича… женщыны просят… в 41 крычали… сейчас просят…

29 марта Прыехали на место розполагаемся в лесу А я с майором в хате лесника Ребята здесь кругом строят землянкы Случайно мне попалась одна фрау которою я не прозевал

30 марта Был сегодня в гостях у своего друга Ляха жывет он хорошо строит землянку… Мы с ним хорошо газанули… я пошол домой через лес спать…

3 апреля До 10 ч. ремонтировал мотоцык Кто то увел пружыну карбюратора ну и я тоже вынул з другого после ремонта долго катался а вечером водил хлопцев в деревню

4 апреля Сегодня ездили в деревню мыть мотоцыклы. Дети так з нами познакомились что когда заметят нас все бегут к нам за конфетами»

— Отношения с немецким населением у нас складывались по-разному. Но в основном нормально. Ну а дети есть дети, с ними всегда общий язык найдешь. Нам нравилось, что они нас не боятся, доверяют нам. Война тяжела для всех, в том числе и для немецких детей. Ведь многие из них, так же как и наши, лишились своих отцов. Поэтому нам хотелось как-то пожалеть, пригреть немецких детей, показать и доказать, что мы им не враги. Наш повар Архипенко, когда раздавал из котлов еду, всегда подгонял солдат: «Быстрей, быстрей, славяне! Вон еще сколько ртов накормить надо…» — и показывал в сторону детворы. Оставшееся в котлах обязательно раздавалось детям. Видя это, их матери вскоре стали приходить к Архипенко и предлагать свою помощь на кухне. Повар не отказывался, и работали они в дружном согласии. Вскоре солдат на кухню уже не назначали, со всем управлялись немки.

А с конфетами такая история вышла. Мальчишки помогали нам мыть мотоциклы. Был среди них старший, лет двенадцати, огненно-рыжий парень. Поскольку он верховодил над всеми, мы прозвали его «обер-лейтенантом», и ему это очень понравилось. Так вот, этот «обер-лейтенант» страшно возмутился, когда мы угостили конфетами подошедших девочек. Вначале мы не поняли его возмущения, а потом кое-как объяснились. Оказывается, девочкам нельзя было давать конфеты, поскольку они не мыли мотоциклы, а значит, не заработали. Только сейчас мы поняли, почему пацаны отказывались брать у нас конфеты до того, как не помоют мотоциклы: в этой стране все едят только заработанный хлеб. А насчет заработать они были сообразительные. «Обер-лейтенант» сам предложил нам «за дополнительную плату» показать, где живут молодые немки…

В это время мы квартировали в доме у фрау, которая вела свое хозяйство одна. Вначале не обращали внимания, а потом заметили: уж очень вежлива она с нами, обходительна, стремится во всем угодить. А сама в глаза наши заглядывает с какой-то тревогой. Думаем, неспроста все это. Так и оказалось. Захожу однажды в ее сарай. Уж зачем, не знаю. А там мужчина прячется. По его виду я понял, что это немецкий офицер. На ломаном русском языке он объяснил, что является мужем фрау. Пришел я к нашим ребятам, рассказал, кто прячется в сарае, и предложил: «Черт с ним, пусть остается со своей фрау. Одним пленным больше, одним меньше…» Ребята со мной согласились. Потом фрау была очень нам благодарна за то, что мы не тронули ее мужа.

«5 апреля Мы сегодня переежаем на новую квартиру. К исходу дня хорошо встроялись в отведенному нам домике

6 апреля К нам в часть прыехала фотомашына фотографировать нас Я несколько раз сфотографировался а после всего напилысь так что ели добрели до своего домика

7 апреля Сегодня был занят писмами з дому давал ответы… Потом задали такую пянку!!!

8 апреля Сегодня я ходил на охоту Целый день прошатались выпил спирт который был в нас во флягах шли домой но наскочили на стадо подняли стрельбу в ходе этой перестрелкы убили две козы

9 апреля Сегодня мы вшестерых фотографировались в трех позах а вечером кутили и я водил ребят к своей знакомой немке Сегодня она бедная работнула

10 апреля Сегодня по тревоге выежаем на передовую за Одер Ночю переехали Одер и заночевали в какой то разрушеной деревне. За ноч два раза налетали фрицы бомбить

11 апреля Утром рано уехали на самый передок заняли оборону как раз в поместе фельдмаршала Паулюса Большое у него имение было здорово жыл и захотел Сталинграда…»

— Интересное поместье у фельдмаршала было. Громаднейший двухэтажный дом, наполовину уже разрушенный снарядами. А рядом какое-то странное сооружение: большой высокий холм, в который с двух сторон встроены массивные железные ворота. Когда мы вошли в эти ворота, увидели обширные помещения, уходящие вниз, под землю, на три или даже на четыре этажа. Связывались они винтовыми металлическими лестницами. Ворота в центральный зал такие, что сюда зайти могла любая техника. И людей здесь можно разместить очень много. Сооружение настолько укрепленное, что никакой артиллерией, никакими бомбами его не разрушить. Видимо, еще до войны, собираясь в боевой поход на Восток, фельдмаршал думал о том, что придется скрываться от славян у себя дома.

«13 апреля День тихый, тихый а вечером налетели кукурузникы фрицевские и целою ноч чемоданы с гранатами бросали у нас одна машына загорелась»

— «Чемоданы с гранатами» — это кассетные бомбы. По размерам и по форме такая бомба действительно напоминала чемодан. Сброшенный с самолета «чемодан» в воздухе раскрывался, из него высыпались небольшие бомбочки, примерно штук сто. Разрыв каждой по силе такой, как у гранаты. Осколки с неба сыпались градом. Потери среди нашей пехоты от «чемоданов» были большие. Если над тобой выбросили «чемодан» и рядом нет укрытия с прочной крышей, то все, хана. Кассетные бомбы немцы бросали и над нашей территорией. У меня во дворе и сейчас поилка для кур устроена из такого «чемодана».

«14 апреля Сегодня была разведка боем в ходе чего захватили много пленных и одну деревню Мое отделение сыграло большую роль мы взяли три станкача и 83 ч. пленных За это меня и все отделение представили к наградам Меня к ордену «Отечественая Война» 3 ч. уб. с отделения Бой по характеру был ожесточенный После артналета мы пошли на Ура чего фрицы не выдержали и повернулись к нам спиной»

— На этот раз разведка боем имела такой же успех, как настоящее наступление. У всех у нас было одинаковое настроение — поскорее закончить войну. Поэтому в каждый бой шли не просто смело, решительно, как у нас любят писать, а я бы сказал, с каким-то остервенением. А тут еще такой необычный случай произошел. Один радист нашего полка объявил, что он слышал в эфире сообщение о капитуляции Германии. Славяне уже начали ликовать: «Войне конец! Германия капитулировала!» Но вскоре майор Королев разъяснил обстановку: немцы хотели бы капитулировать только перед Соединенными Штатами Америки и Великобританией, но не перед Советским Союзом. Очевидно, об этом и шла речь, да радист не разобрался. Так что ликование отменяется… Ну, после этого злости еще прибавилось.

В том бою мое отделение взяло 83 пленных и трофеи прямо в немецких окопах. Конечно, в начале войны такого случиться не могло. Но и сейчас немцы далеко не сразу поднимали руки вверх. Надо было вынудить к сдаче в плен первых человек десяток. Потом уже другие охотнее сдаются. Кстати, и в конце войны немцы не сдавались, если у них оставался хоть какой-то шанс на спасение. Здесь удивили нас немецкие блиндажи. Отделаны они были как меблированные комнаты в хороших квартирах. И по крепости сработаны надежно. Значит, строились не в суматохе отступления, а заблаговременно. Вот она, немецкая предусмотрительность…

«15 апреля День был тихый. Изредка минометная перестрелка Я целый день занят… сымал схемы разведкы»

Последний бой

«16 апреля Сегодня в 5–00 ч. началась артподготовка длилась 3 ч. Ох и сильная была черта ни выдать ни слыхать сплошной вой и не разбереш где выстрел где… Я лежал на пахоте без окопа не схотел рыть От зрывов земля дрожала В это время мне спомнились мои все знакомые вот они сегодня возрадуются тому что оборона под Берлином прорвана А потом после узнают что во время этого прорыва убиты друзя браты отец Но все же конец фрицам которые надумали оборонять Берлин Через два часа пойду и я в атаку со своим отделением Умру но зато и моя капля крови послужыть розгрому немецкой банды Под конец артподготовкы стало совсем темно от пыли и дыма Когда пошли на Ура я несколько раз падал в воронкы а за мной мои славяне Больше я ни хрена не помню как во сну… Автомат мой решетил всех которые встречались мне… Потом залегли мы перед какой то деревней у меня горела голова от нервного озноба И я как будто стал прыпоминать что и я же участвовал в этом историческом прорыве обороны которой лично командовал Гебельс

17 апреля Была обратно артподготовка в районе города Зиксендорф За день продвинулись км. 8 и заняли город Зелов Бои ужасные не на жызнь а на смерть А ночю пошли в обход Целою ноч двигались по лесам полям без дорог аж не верится что такая глуш в 40 км. от Берлина.

18 апреля Целый день шли бои за один населенный пунт Я его названия не знаю Мать его… Такие бои что нельзя и подумать Я несколько раз был от смерти на милиметр…»

— Эту запись я сделал за день до того, как меня накрыло снарядом. Значит, предчувствие меня не обмануло… Взрывы рядом. Да так ложатся — впереди, справа, слева, сзади, что некуда бежать. Осколки, пули впиваются в землю настолько близко, рукой потрогать можно. Каждый следующий кусок крупповской стали может быть твоим. По-разному люди ведут себя под таким огнем. Кто мечется, по полю катается, Божью Матерь и ее деточек поминает. А кто просто лежит и смирно ждет своей участи.

«В меня в отделении осталось два. Вечером штур… заняли какой-то населенный… даже не хочу знать не то что записывать… Сейчас газуем в одном подвале… до утра будем спать а завтра мой день рождения»

— В тот день во время боя нас, разведчиков, послали в один из наших дивизионов. Прошли лесом, а потом надо было от одной опушки до другой поле пересечь. Понаблюдали с минуту, вроде бы не видать немцев. Ну и рванули через поле. А он, подлый, подождал, пока мы отбежим от леса метров на двести, и как врубил из крупнокалиберного станкача. Поле ровнехонькое, ни одного пригорочка. Хоть бы кочка какая… И бьет, зараза, мастерски. Первой очередью отсекает нас от одной опушки, второй — от другой, а третья — на поражение, по живым мишеням. Мы катаемся по полю, как по горячей сковородке. И отстреливаться не можем, потому что не видим, откуда бьет. Остаться бы нам всем на этом поле, если бы не подоспели вовремя наши славяне. Откуда они взялись, так и не знаю. И кто это был, тоже неизвестно — пехота, разведка или кто другой. В то время скученность войск была такой, что все мы считали себя из одной части и выручали друг друга независимо от того, какую задачу сами имели.
В госпитале спросил у врачей, почему майор так сказал: нельзя было перевязывать? Оказывается, при таком ранении кровь должна выходить наружу, а после перевязки она пошла внутрь. На госпитальной койке я лежал только на правом боку и постоянно отхаркивал большие пироги крови.

«21 апреля Лежу мне стало значительно лекше Носили меня на ренген но результатов не знаю Поднятся сам не могу»

— Чувствовал себя плохо. Стал спрашивать у врачей: когда же мне сделают операцию? И очень удивился, когда сказали, что операцию уже сделали. Значит, я периодически впадал в беспамятство, но сам этого не замечал.

«22 апреля Сегодня сам поднялся спросоння но сейчас же упал на пол Меня обратно положыли на койку сестры Через раны много выделяется жыдкости из ран вытягивают вату Меня когда ранили я был в фуфайке и осколки туда натянули ваты А сейчас их вытягивают»

— Мучился я от боли сильно. Но это чисто физические муки. Их легко терпеть, потому что просыпался я и засыпал с одной мыслью: все, отвоевался, теперь останусь живым. Часто говорят и пишут, что раненые еще недолеченными убегали из госпиталей на фронт. Я не знаю ни одного такого случая. Зато знаю другие. Идет дело у раненого на поправку, скажем, уже начинает наступать на перебитую ногу. И вот он исхитряется так где-нибудь упасть, чтобы снова повредить эту ногу.

После госпиталя обычно направляли в маршевую роту, с которой вылечившийся солдат должен был пройти до фронта километров 30–40. Бывало, эти километры солдат идет целый месяц, пока его патруль где-нибудь не поймает.

Такому вылечившемуся в госпитале выдавался, как мы его называли, «бабушкин» продаттестат. Это значит, что насчет еды можно было рассчитывать только на сердобольных бабушек, которых встретишь по пути. Потому что аттестат выдавался только на три дня.

«23 апреля Сегодня я сам поднялся и начал… ходыть Доктор поймал меня в коридоре и прыказал сестрам что бы меня не куда не пускали А я их и боюсь же… Хрен они меня удержат куда схочу туда и пойду»

— Мне принесли утку. Но пользоваться ею, когда в палате лежит восемьдесят человек, да еще постоянно ходят сестры, я не мог. Терпел, сколько сил хватало. А потом ночью, чтобы из сестер никто не увидел, поднялся и, как краб, боком пополз в туалет. Ну и нарвался на доктора, который тут же устроил сестрам разнос за меня.

Однажды ночью я точно так же выползаю в коридор — ба, немцы!.. Несколько человек ходят по коридору, а один прямо передо мной стоит. Пожилой, в солдатской форме. Я рукой по привычке лапаю то место, где должен висеть пистолет, а сам иду на немца. Тот начал пятиться от меня, а в глазах — страх. Наверное, у меня был вид не очень миролюбивый. В этот момент в коридоре появилась сестра, и все разъяснилось: в госпитале работали пленные.

Первые дни я лежал в коридоре. Но в палате каждую ночь кто-то умирал — почему-то раненые умирали в основном ночью, — и скоро меня перенесли в палату. Хотя лучше бы не переносили. Стоны, крики, команды разные в бреду. И не было такой ночи, чтобы никто не умер. Рядом со мной лежал солдат почти все время без сознания и все время бредил. У него крупным осколком срезало всю грудную клетку. Когда его перевязывали, я видел, как у него в груди бьется сердце. Кровь убирали тампоном, чуть не прикасаясь к самому сердцу. С другой стороны — старший лейтенант, он, также не приходя в себя, часто бился в конвульсиях. А однажды вдруг замер в скрюченном состоянии. Все, отмучился… Так и не приходя в себя.

Утром в палате все просыпались примерно в одно и то же время. Кто с койки встает, кто с соседом заговаривает, кто сестру зовет. А кто лежит тихо, не открывая глаз. Значит, с вечера заснул, а утром уже не проснулся. Приходят санитары с носилками — койка освободилась.

«28 апреля Здорове мое лутше стало я познакомился с одной сестрой до которой я сегодня приглашен на квартиру Пойду…

29 апреля Меня утром принесли на носилках от моей знакомой Поднялась большая температура Значить з девками ещо нельзя баловаться…

1 мая Сегодня привозили хоронить з Берлина Героя Советского Союза и я туда попал он бил в нашей части Здесь я напился и попал до девок которых сюда завезли немци Я здесь с одной девушкой проспал до утра конечно не только спал а ещо… А утром меня забрал коменданский патруль и отвез в госпиталь телегой Чуть не разтряс…