Солдатский дневник! глава 13

5 мая Я попал на эвакуацию в глубокий тыл погрузили нас в вагоны и повезли в Росию В Росию ехали через Познань Лодзь Выгрузили нас в Люблине где я на ходу познакомился с одной прорвой…»

— Госпиталь в Люблине был забит тяжелоранеными, поэтому нам, вновь прибывшим, отвели блокгауз. Завели нас туда и забыли. Ни перевязок, ни кормежки. Многие попростужались. На следующий день мы начали бунтовать и нас разместили в палатках, поставленных здесь же, во дворе госпиталя. Обслуживали госпиталь поляки. Врачей было мало, а остальной медперсонал мог только утку поднести или тарелку супа. Да и то не докричишься. У меня как раз из раны на спине пошла жидкость. Все бинты намокли, потом присохли к телу. А перевязать некому. К раненым полякам в госпитале относились точно так же, как и к нам. Кормили очень подло: перловка и горох. Горох весь в дырках, червяками поеденный, отчего в супе плавала одна шелуха. Короче, раненые — это отработанный материал, шлак. Коль Берлин взяли, шлак уже не нужен.

«9 мая День победы а нам тот же суп дали Как только зайдет кто з начальства так и прибьем Что они забыли за нас от восхищения что Германия розгромлена разве мы не учасники этого А ну попадись»

— Вот так и встретил День Победы. Утром вбегают сестры-полячки, кричат: «Вшистко герман забил! Война капут!» Мы поняли: война кончилась. К десяти часам в городе началось ликование. За забором радостные крики, песни, музыка. Весь медперсонал разбежался праздновать победу. Им, конечно, было уже не до раненых.

После обеда, которым нас, понятное дело, никто не накормил, у меня стала быстро подниматься температура. Временами я начинал бредить. Тут появилась одна сестра. Я ей пожаловался. Она отвечает: «Доктора позову». Но никакого доктора я так и не дождался. К вечеру совсем плохо стало. Перед глазами пошли радужные круги. Но пока еще сознание не потерял, и сам себя слышу: командовать начал — кому залечь, кому стрелять, кому куда бежать… В бреду почему-то раненые всегда командовали. И не только командиры, но и рядовые. В общем, в тот день не смог я радоваться победе вместе со всеми. А из госпиталя тогда вместе с медперсоналом разбежались и все раненые, кто мог ходить.

«12 мая Меня отправляли ещо дальше в тыл т. е. в Росию. И я сильно розпсиховал Бил всех подряд госпитальских работников даже сам не помню чего я делал Старшей сестре голову сапогом пробил Меня закрыли на замок в ординаторской я на себе порвал обмундирования А наутро я проснулся меня розбудили Я лежал на полу все было порвано Температура в меня поднялась до 40 и меня отставили от отправки

15 мая Я уехал в Росию в санпоезде Дорогой много чудес творили которых нельзя и записывать Везли через Киев мой знакомый город Прывезли в Харьков 21 мая где я должен окончательно вылечится Здесь с многими девушками знакомился но долго с ними не дружил Мне не попадало такой как мне надо Я скоро познакомился со всеми в госпитале меня все знали и по блату меня выпускали в город Правда не в легальном положении в одних кальсонах и халате зато з горячим серцем Мне стало много знакомых городских девушек и я начал пропадать з госпиталя на несколько суток за что меня часто вызывал начальник госпиталя Он мне сначала грозил а потом начал смеятся з моих поступков а их у меня было хоч отбавляй правда он меня предупредил чтобы я не достал себе трипер Так как говорят здесь его много. Ивот 2 июня я познакомился с зубным врачом познакомился крепко правда она была пожылая 42 г. и все время протестовала что мол с нее смеются… она написала мне два писма что я грубиян и не образован что так зделал Я ей на два писма одним ответил. «Что я грубияном никогда не был а за образование это да!!! Но зато образован потому что драл ее образованою» Мне говорили ее приближенные что она меня посчитала по моему розговору с хорошым образованием а оказалось противоположное Ну это дней за 5 все перемялось Поговорили немного и забыли Только она нос морще когда прохожу мимо ее кабинета с братвой которая всегда меня сопровождала Мы ходили по городу гулять всегда болыпыми партиями

9 июня Когда я вернулся с такого гуляня я заметил новою сестру Я с ней сразу познакомился ее звать Маруся и только поступила работать Я ей предложыл вечером чего небудь поболтать так как я знаю много фронтовых эпизодов а ей все одно целую ноч не спать так как она дежурная сестра сегодня И вот после этой ночи она меня прыгласила к себе на квартиру Но к сожалению я ей сказал что я не могу туда пойти в одних кальсонах Там коменданские патрули не пропустят Она согласилась на следуещее свое дежурство прынести мужскый костюм мне чтобы я мог розгуливать с ней по городу куда нам здумается Я ее ожыдал с нетерпением Ведь мне же большая выгода подумайте только такому как я и не снилось Ведь я после ранения стал почти горбатый…»
— Так сказалось ранение. Полностью выпрямиться я не мог, сильно болела спина. Я и домой приехал таким же скрюченным. До сих пор я стараюсь держать левую руку в кармане: как только вытащу из кармана, она у меня оттопыривается. Наверное, было бы хуже, если бы не мои… швейцарские часы. Да. А дело вот в чем. В этом госпитале палатный доктор-еврей Осипов обратил внимание на мои трофейные золотые швейцарские часы. И как-то сказал, когда мы были наедине: «Если вы их будете сбывать, я у вас куплю…» Мне сразу стало все понятно. Я тут же снял с руки часы и подарил их доктору. После этого случая он проявлял ко мне особое внимание. А перед тем, как мне выписываться, Осипов дал напутствие. Ранение, говорит, у вас непростое, вылечиться полностью будет трудно. Да одним лечением тут не обойтись. Нужно обязательно выполнить следующие условия: срочно бросить и никогда больше не курить; каждый день не менее шести часов быть на свежем воздухе; ни в коем случае не переохлаждаться и не купаться в речке и не мокнуть под дождем; питание должно быть хорошим, высококалорийным. И дал, кстати, совет: народные целители, говорит, будут заставлять вас есть всякую дрянь, наподобие мяса кошек и прочее — ни в коем случае не делайте этого. И правда, в станице быстро нашлись такие советчики. Но я поверил Осипову и больше никого не слушал. Курить бросил и до сих пор не курю. В рыбаки не пошел, чтобы не намокать, хотя очень тянуло к этой работе. И вот всю жизнь просидел за баранкой, шоферил… Но с питанием не все получалось. Какое хорошее питание могло быть после войны? Правда, выручала корова — это уже сметана, масло, молоко. Но и в семье же еще сколько ртов, кроме меня… Когда я женился в 46-м году, мое дело заметно пошло на поправку. Маша всем жертвовала ради меня и, честно говоря, здорово поддержала. Буквально через год я почувствовал себя намного лучше.

«Медсестра прынесла все что обещала После дежурства мы сней поехали в горсад Когда я одел гражданский костюм то я испугался иду по улице и мне кажется что все на меня смотрят Ведь пять лет назад как я ходил в костюме Вот почему я себя чувствовал нехорошо…

В горсаде она танцевала а я сидел и думал вот скоро подойдет то время когда она под мою музыку затанцуе только не так После танцев поехали к ней на квартиру Она жыла одна… Она легла спать так бутто я с ней жынился и жыву 2 года Слушайте даже мне стало неудобно конечно не от совести а от другого все так внезапно и в противовес моим планам Думаю а вдруг Генерал сифон даже аж заикнулся отказаться что мол после тяжелого ранения машына не работае но потом решыл хватит чудить…»

— «Генерал Сифон» — это сифилис. Тогда еще братва смеялась: «Мандавошки, стройся! Сам генерал Сифон идет!» На Западе ходила еще одна венерическая болезнь — «испанский воротничок». Почему так называлась, не знаю, но слышал, что она намного тяжелее сифилиса. В конце войны для венерических больных открылись специальные госпитали. Врачи и сестры в таких госпиталях ходили почему-то в черных халатах. Попадать туда было небезопасно — после него можно было запросто оказаться в штрафной роте. На территории Польши в наш полк вместе с молодым пополнением иногда приходили те, кто побывал в таком госпитале. Они рассказывали, что лечили там без всяких медикаментов. Только кололи какую-то сыворотку, после которой тебя трясет как в лихорадке и поднимается температура до сорока градусов. В то время мы уже знали, что высокая температура убивает сифилис. Бывало, сифилитики, которые скрывали свою болезнь, вылечивались сами по себе после сильного воспаления легких или после ранения, которое вызывало высокую температуру.

Когда воевали на своей территории, такого количества венерических больных у нас не было. Да и о «черных» госпиталях я впервые услышал только в Польше. Наши солдаты подхватывали эти болезни в основном от интернированных девушек. В этих местах было много военнопленных французов, американцев, итальянцев и других, которые вели более свободный образ жизни, чем, скажем, русские или украинцы. И существовала такая закономерность — там, где меньше военнопленных, к примеру, в сельской местности, там реже встречались венерические болезни.

Когда ночью меня в госпитале не было, ребята обязательно прикрывали. Делалось это так. Во время обхода палат врачами ходячие раненые перебегали из палаты в палату и ложились на пустые койки. Соглашались на это всегда с большим удовольствием, потому что тому, кто прикрывает, доставалась пайка самовольщика. А я в госпиталях не встречал ни одного неголодного раненого.

«Она меня так прыжала что я крыкнул У меня ж ведь раны а она от блаженства все забыла Но хорошо что я не забыл Я ее хотел даже чем нибудь обидыть но ни тут то было она была как разяреный зверь Схватила зубами мою рубаху что мне даже нечего и думать вырваться с такими ранами Я тогда тяжело вдохнул и прытаился как котенок Я слыхал когда то розказывали за бешенство но я не верил Ну а тут попался Та еще с таким здоровем как у меня сейчас Последующие номера были лекше а утром она стала страшная аж посинела Батиньки мои Но я примерился мне здесь большая выгода стала Я накатаюсь как на паравозе а утром чего моя душа пожелае Носе чуть не на руках Когда она дежуре то мы частенько ходили в скверик за речушку в бур'ян. Я это место называл плацдарм Он полит нашей кров'ю и потом… Я с этого плацдарма уходил мокрый от пота и пяный Не мог удержать до утра А иногда ходили у церкву за ограду но здесь она говорить неудобно святое место Мне один раз казалось что на одной иконе какой то Бог смеялся во весь рот когда мы танцевали второе колено. Я ей когда это сказал она не стала туда ходить. Бога стала боятся… А почему я записываю хрен его знае в точности я не могу обяснить А во вторых мне не когда не встречалось «бешенство маткы» Правда один раз видел до войны в Батуме бешеную собаку Но ее сейчас же убили на улице…»

— Когда после ареста отца в 37-м году я скрывался в Батуми, на одной из улиц произошел такой случай. Иду и слышу крики, а потом выстрелы. Народу собралось много. Подхожу, спрашиваю: «Что случилось?» Один грузин отвечает: «Дурной собака убили…» Все вокруг одобряли, что застрелили бешеную собаку, говорили о том, что бешеная собака не имеет права на жизнь. На работе в госпитале, вообще в жизни Маруся вела себя обыкновенно, ничем особо не отличалась от других девушек, а со мной какое-то бешенство на нее находило.

«Но а мне такой и надо было Через нее я вылечился так быстро Я лутше всех жыл в палате продуктов госпитальских я не кушал и все мне завидовали и советовали чтобы я с ней расписался… Все знали что я безпрызорный родни у меня никакой нет это я им такую баланду пустыл и мне больше нечего не остается как жыть у ней и все поэтому тащит мне У меня правда иногда аж голова кружытся… Я все вижу как сквозь стекло чего она думае Но это все нечево а подошло то время что мне выписыватся и она узнала что мое ранение попадае домой Вот то здесь мне и дало подумать как мне отвязаться Я решыл обратно хитрыть Своего доктора попросил чтобы она прыписала морской воздух Вот она мне и прыписала жыть тры месяца в Новоросийске Туда мне и билет дали Ну это мне стояло блатом который носила сама же Маруся Ну а как извесно я не поехал в Новоросийск а слез в Стиблиевке. Комисовали меня 5 июля до 12 июля шли прощания все это время я ей только обещал без конца Когда я прыеду чего будем делать и как жыть будем И вот 12 июля ночю я уежаю все связано она меня провожает до станции Прыехали на станцию она все время плачет Не знаю чего или того что я уежаю или того чтобы поскорей сматывался Пасажыры на это обратили внимание Некоторые смеются некоторые сожалеют А я хоч бы скорей оторваться А поезд как нарочно на час опаздывает И наконец состав подошол Она вцепилась прямо зубами в мои губы я чуть не крыкнул и поскорей побежал в вагон а сумку забыл в нее Тогда вже она через окно передала мне Она думала что я от волнения забыл сумку а я от радости И вот этим и кончилась любовная драма Назад вертаться в Харьков я некогда не думаю так как я там головы не забыл Правда сын или дочь но это она угробит сатана полосатая»

— Не думал я тогда, что судьба снова сведет меня с Марусей и, кстати, все в том же Харькове. А произошло это так. В Харькове жил мой младший брат Мишка. В 50-м году он позвал меня к себе подзаработать — тогда шоферы требовались везде, а в колхозе платили мало, точнее, вообще не платили, только ставили в ведомостях палочки, которые назывались «трудодни». Ну я и подался. Шоферили мы с Мишкой на кондитерской фабрике, возили сахар. Заметил я, что вокруг Мишки стали вертеться какие-то незнакомые мне люди и все уговаривают его доить корову. Какая корова? И почему Мишка должен ее доить? Я на него насел: признавайся! Он и признался. Когда мешок с сахаром берешь за углы, как за коровьи соски, и дергаешь его, сахар из мешка высыпается в заранее проделанную дырку. Оказывается, эти темные люди «доили корову» в одном условленном месте, куда Мишка заезжал по пути с железнодорожной станции на фабрику. Мне стало страшно. Тогда за килограмм украденного сахара давали сразу десять лет тюрьмы. А тут такое. Я, конечно, знал, что Мишка вором не был, а пошел на это с голодухи — на те деньги, что мы зарабатывали за баранкой, прокормить семью было очень трудно. Написал я заявления «по собственному желанию» от своего и от Мишкиного имени и отнес их начальнику отдела кадров.

А в тот день, когда мы собирались уезжать из Харькова, я решился-таки повидать Марусю. И раньше об этом думал, но, честно говоря, боялся нашей встречи. Встретился с ней около ее дома. Поговорили просто как старые знакомые. Она рассказала, что вышла замуж, и, кстати, показала своего мужа, который якобы только что пошел на работу, — от ее дома по улице действительно шел какой-то мужчина. Так и не знаю, правду она тогда говорила или нет. Встреча была короткой. Я пожелал ей семейного счастья, на том и расстались.

С другими фронтовыми девушками, кроме харьковчанки Маруси, видеться после войны не доводилось. Может быть, конечно, где-то дети мои есть… Но если бы знал точно, где они, нашел бы обязательно. Нашел бы!.. Любыми путями!..

Домой!

«14 июля Я слез в Таганроге решыл навестит сестру Зою которой не видел 11 лет Ну встреча извесно какая бывает Я думаю каждому прыходилось когда небудь встречаться с родными которых давно не видеш Сестра меня попросила чтобы я пожыл в нее дня тры Я согласился Познакомила меня со своей подругой Марусей Маруся мне понравилась и мы с ней вечерухой пошли в кино оттуда я ее проводил домой Оказывается она суседка Чехова и кто мог думать что я по суседски с Чеховым буду… С таким великим писателем я провел тры ночи по суседски 15 июля ночю я розпрощался с Зоей а Маруся проводила до станции Я сам ее попросил а то я плохо дорогу знал К утру я был в Ростове В Ростове обычно зделал пересадку и взял курс на Кубань перед вечером я прыехал на ст. Кавказскую Здесь не медля пересел на краснодарскый поезд и покатил ближе к своей родине в вагоне розговорился с солдатами Н.К.В.Д. Они меня розспрашывали за Германию за бои под Берлином Я им охотно отвечал розказывал и не доежая Краснодара разулся чтобы ноги отдохнули а сам сразу уснул

В Краснодаре проснулся за сапогы а… портянкы одни осталысь Я портянкы в карман и вылез на перон ато поезд шол в Новоросийск Эх… народ на такую подлость гады пошли просто нищенство… Я сел на Ахтарскый поезд и утром без никаких проишествий босиком портянкы в кармане выгрузился в Тимашевке Сейчас же пересел в вагон на Стеблиевку забился в самый угол шенель у головы и стал досыплять…

Под Стеблиевской меня розбудил кондуктор говорит что мол пора вылезать ато вагон обратно пойдет Я вылез пошол на элеватор и сейчас же поехал машыной в Красноармейскую…»

— Из госпиталей мы выходили кто в чем. Из последнего, харьковского, я вышел в обычных солдатских брюках, стоптанных кирзовых сапогах, а рубашку мне дали короткую и почему-то черного цвета. Наверное, от какого-то умершего железнодорожника досталась. Шинель б/у (бывшая в употреблении), да такая подлая, что, видимо, не один солдат в ней на передовой ползал. А своих вещей я, конечно, не получил. Особенно жалко было добротные трофейные сапоги и новый солдатский ремень…

Выписывали меня досрочно и на том условии, что я живу в райцентре, где мне каждый день могут делать перевязку и в любой момент оказать медицинскую помощь. Это я специально им наврал — очень домой хотелось. Продуктов с собой не давали. Вместо них — два аттестата, один денежный, другой продовольственный. Отоварить продовольственный аттестат можно только на специальном продпункте. Первый такой на моем пути встретился лишь в Ростове. Дали мне там одной селедки, больше, говорят, ничего нет.

А с денежным аттестатом вышло все сложнее. Только дома от фронтовиков узнал, что не аттестат, а деньги должны были выдать мне в госпитале. И кстати, немалую сумму — за все время после последней получки, которую я получал еще до своего ранения в Германии. Ну, раз не выдали в госпитале, значит, выдадут по аттестату в военкомате. С этим я и пришел в Славянский райвоенкомат. Обратился к самому военкому. Он направил меня к своему заместителю, а тот говорит: «Сдайте аттестат в канцелярию и покурите пока…» Сдал и жду, пока начислят деньги. Не дождавшись, захожу снова в канцелярию. А моему вопросу там удивляются: «У нас нет вашего аттестата». Как нет? Только что сдавал… Нет, и все тут. Я — к замвоенкома. Тот: «Ничего не знаю». Ну, я их покрыл по-солдатски, плюнул и дверью хлопнул. А домой, в свою станицу, надо сорок километров пешком идти. Пока дошел, остыл.
Вот так нагло сволочи тыловые наживались на солдатских кровных рублях. Ведь отбирали, можно сказать, последнее. Тогда по второй группе инвалидности я получал пенсию — 170 рублей, а буханка хлеба на базаре (в магазинах хлеба не было вообще) стоила 250 рублей. Полагалась мне еще доплата за награды, которую мне тоже не платили. Сейчас можно услышать россказни о том, будто массовый патриотизм был у нас такой, что все фронтовики отказывались от доплаты за награды в пользу государства. Брехня. Кто же откажется, если с голодухи пухли? Да я не знаю ни одного такого фронтовика. Наоборот, у нас все станичники, что живыми вернулись с фронта, возмущались: почему тем, кто живет в сельской местности, надбавка положена меньшая, чем городским. По нас что, не свинцовыми, а резиновыми пулями стреляли?! Или наши раны не так болели?!

Все это делала тыловая бюрократия, за всю войну так и не понюхавшая пороху. Многие из них до 41-го года ходили в активистах. Вот кто — хуже бешеной собаки. Ведь до войны они просто затравливали нас, детей «врагов народа». Потом стали нашими захребетниками, а некоторые и предателями. Как, к примеру, наш гривенский партийный активист Зуб. Мой младший брат Павлик на фронт мне писал, как Зуб его травил. Павлику еще не пришло время призываться, но выглядел он старше своих лет. Зуб и написал на него, как на сына «врага народа», донос: «Ему на фронт уже надо идти, а он в камыши смотрит…» (спрятаться, мол, собирается). Но беда как-то обошла Павлика. В свое время его призвали на фронт, и он еще край войны захватил.

А с Зубом меня судьба столкнула в 45-м, когда я возвращался из госпиталя домой. На станции Тимашевская смотрю: идет Зуб. И рядом два солдата с автоматами. Ну, на солдат я вначале не обратил внимания, тогда почти все военные ходили с оружием. Хотел подойти к Зубу, но автоматчики преградили мне дорогу — это был конвой. Зуб тяжело так посмотрел на меня исподлобья. Ничего не сказал. Только через несколько лет я узнал его историю. Оказывается, когда немцы на Кубань пришли, Зуба, как партийного активиста, оставили в Гривенской для связи с партизанами. Как он эту связь держал, бог его знает. Но при освобождении Гривенской наши солдаты захватили переводчицу, которая работала на немцев в гривенском гарнизоне и не успела с ними убежать. От нее и стало известно, что Зуб выдал немцам все каналы связи и партизанские базы, которые знал.



 К читателям-Прочитав этот дневник простого солдата,солдата-победителя,давайте вспомним их,простых,безвестных героев той ужасной войны,которые отдали свои жизни за то,чтобы никогда больше войн на Земле не было!Но вот опять гремят бои и погибают простые солдаты России....Кто виноват?