Лебединая песня Петровича

        Не знаю, с чего начать-то. С лебедей, наверное. Хотя нет, с лодки. Лодка у меня была, царствие ей небесное, совсем старая, ещё отец делал. Днище подгнило, я её смолил каждую весну, смолил, а она всё равно текла. И вот представьте: конец октября, холод зверский, что руки к веслу примерзают, а я в этой лоханке посреди реки, как дурак. 
       И вдруг крик услышал. Я сначала подумал, что показалось, у нас тут осенью тихо, только ветер иногда свистит в проводах. А тут крик, такой… не знаю, как объяснить, будто ребёнок плачет где-то
далеко-далеко. Пригляделся и увидел два белых пятна на чёрной воде, а вокруг уже лёд, тонкий как стекло. Стал разворачивать лодку, а она как заскрипит – я аж вздрогнул. Лёд вокруг лодки ломается, хрустит противно,  будто сухари кто жуёт. Грибу, а сам думаю: ну утону сейчас. И что соседи скажут? Петрович, скажут, дурак старый, за лебедями полез.  А жена моя, покойная, царствие ей небесное, она бы поняла. Она вообще животных любила. Раньше у нас и кошка была, и собака, и даже ёжик одно время жил.
        Подплыл. Они на меня смотрят  большими чёрными, блестящими глазами и не шевелятся.
Только шеи вытянули. Я руку протянул, взял одного за шею – а она тёплая, представьте, холод кругом, а шея тёплая. Я его в лодку, второго тоже. Легли на дно лодки, крылья сложили.  Помню, один лебедь крыло подвернул неловко, и перо выпало.  Я ему, его  бережно  поправил, а перо  положил в карман куртки, потом долго его хранил, пока не потерял.
         Дома занёс их в сени. А в сенях у меня мешки с картошкой стоят, и мыши. Вечно эти мыши, хоть кошку заводи. А кошка у нас была, Муркой звали,  её соседская собака загрызла. Я  тогда, ту собаку чуть не убил, но сосед извинялся, принёс самогона, выпили и замяли.
Лебеди лежат на полу, дышат тяжело, а мыши шуршат за мешками. И так странно: белые птицы и мыши. Как наваждение какое-то.
          Я печку затопил. Печь у меня русская, большая, дедовская. Кирпичи ещё те старые, с клеймом. Я их когда-то перекладывал, думал,  развалятся, а они ничего, держат. Налил  в таз воды, насыпал пшена. Лебедь сначала не ел, только пил, долго пил, аж захлёбывался. Потом  встал, пошатнулся, постоял и начал клевать. А Лебёдушка – я их так и назвал, Лебедь и Лебёдушка,- она лежала, смотрела, и не вставала. Я тогда боялся за неё, думал не отойдёт.  Положил ей соломы, укрыл старым, ватным  одеялом. Ночью, проснувшись, пошёл их проведать. Луна светила в окно и в сенях было светло.  Лебедь стоял  рядом с ней, наклонив голову, и что-то тихо-тихо говорил. Не знаю, как  объяснить,  но он её утешал. Птицы, они тоже умеют чувствовать. Я стоял, смотрел и плакал. Вот честное слово. Стоял и плакал от луны, от тишины этой, от того, что они здесь, у меня. В семьдесят  лет плакать, а?
          Выжила. К утру встала. Подошла к тазу, попила. Потом подошла ко мне, ткнулась клювом в руку. И так тепло стало, так хорошо, будто не я их, а они меня простили за что-то.
Зима долгая была. Морозы стояли под сорок. Я их в избу пустил. Соседка Зина, зашла как-то, увидела и руками всплеснула:
- Ты что, Петрович, сдурел? Лебеди в избе!
А я говорю:
- А ты, Зина, в церковь ходишь?
Она говорит:
- Хожу.
Я говорю:
- А иконы у тебя дома есть?
Она говорит:
- Есть.
Я говорю:
- Ну вот, а у меня лебеди. Какая разница?
Она плюнула и ушла. Не поняла. А чего понимать-то? Красота же. Живая красота!
       Они по избе ходили важно, переваливались. Лебедь любил к печке привалиться боком и стоять так, греться. Лебёдушка больше по углам сидела, но когда я картошку чистил, подходила, смотрела. Я ей давал очистки, она ела. Странно, да? Лебеди, а едят картошку, я этого  не знал. Думал, они только хлеб да зерно клюют. А они и картошку, и капусту, и яблоки даже. Яблоки у меня в погребе лежали - антоновка. Я им давал по яблоку, они расклёвывали и мякоть ели.
        Новый год я встречал с ними. Налил себе  сто грамм, им насыпал зерна. Сказал: «С Новым годом, ребята», а Лебедь наклонил голову – будто кивнул. И так мне хорошо стало, так спокойно. Думаю  вот оно, счастье-то. Не в деньгах, не в здоровье даже. А в том, что ты кому-то нужен. И неважно, кто это – человек или птица.
          А ещё был случай с батюшкой. Отец Михаил, наш поп, из церкви, что за рекой, прослышал про лебедей, пришёл. Я его уважаю, мужик хороший, не гордый. Пришёл, крестом осенил меня, осенил лебедей. Лебедь голову наклонил, стоит, не шевелится.
Батюшка говорит:
- Чудо Господне. Птица небесная, а в избе у человека.
Я говорю:
- Отец Михаил, а может, это души чьи-то?
Он подумал, помолчал, потом говорит:
- Всякое может быть, Петрович. Господь и в птице может явиться, и в человеке. А может, и не в птице вовсе, а в том, как ты о них заботишься. Вот  где чудо-то.
          Я тогда не понял до конца. А сейчас думаю, может и правда, чудо не в том, что они белые и красивые, а в том, что они живут, дышат, едят из твоих рук. И ты для них весь мир, и они для тебя тоже мир маленький, белый, тёплый. За окном мороз трещит, а у тебя в избе весна.
          А когда весна пришла, солнце выглянуло  и с крыш закапало, лебеди забеспокоились. Подходили к двери, крыльями хлопали. Я понял – пора.
          Отвёл их на реку. Река ещё не вскрылась, но у берега вода стояла. Я поставил их на лёд у самой воды. Лебедь, наклонив голову,  посмотрел на меня, расправил свои огромные, белые крылья, ударил ими и поднялся. Лебёдушка за ним. И полетели. Сделали круг надо мной, над домом, над огородом, где картошку буду сажать и улетели. А я стою и смотрю. И пусто так на душе, и тихо. Только вода журчит подо льдом.
          Домой пришёл, сел за стол, и сидел долго-долго. Не ел, не пил. Просто сидел. Потом встал, налил  чаю, выпил его и даже не заметил, что он холодный.
           Летом  работал в огороде, ходил на рыбалку, всякие там, на зиму делал заготовки.
А сам, каждый день всё на небо смотрел. Соседи смеялись: «Петрович, НЛО ждёшь?» Я отмалчивался. Чего объяснять?
           А в октябре, когда солнце уже опустилось низко, и на улице стало холодно, я колол во дворе дрова. Слышу – крик. Уронил топор и побежал за калитку к реке. Бегу, спотыкаюсь,  сапог потерял и не заметил даже. Смотрю – летят! Косяк большой, штук двадцать, наверное,  а от них отделяются двое. Снижаются. И надо мной сделали круг. Распахнули крылья – и я их узнал. У Лебедя на левом крыле, я заметил, перо одно торчало как-то не так, с осени ещё, когда нёс его. Или показалось?
Не знаю. Покружили они, покричали и улетели догонять своих. А я стоял босиком, в одном сапоге, и махал рукой. А Зина, соседка, смотрела в окно, и крестилась. Потом вышла, принесла мне сапог и говорит:
 - На, обуйся, дурак старый. И правда,  у тебя ангелы.
Я говорю:
-А я тебе что говорил?
          С тех пор каждый год так. Осенью прилетают прощаться, весной – поздороваться. Я их жду. Всю зиму жду, всё лето. Они  мне ту зиму подарили. Ту тишину. Ту луну в окне. Те яблоки, которые мы ели вместе. И я теперь не один. Даже когда их нет. Вот такие дела. А вы говорите – лебеди. Лебеди, они знаете… они как люди. Только лучше.

          Чай будете? А то я тут разболтался, а чайник остыл. Сейчас подогрею. У меня калачи есть, свежие, вчера пёк. С калачами-то оно лучше вспоминается…