Бутерброд

На столе, притулившись к бородинскому, стоит фарфоровая маслёнка. Она круглая, приземистая, с крышечкой, увенчанной пухлым бутоном-ручкой — такие лепили, когда фарфор ещё не научился притворяться тонким, а был честно-тяжёлым, добротным, с едва заметной рябью глазури. Белая, но не стерильно-больничная, а тёплая, с молочным отливом, в котором, если приглядеться, прячутся мельчайшие кракелюры — паутинки времени, делающие вещь живой. Крышка сидит на месте чуть неплотно, с зазором, чтобы масло дышало, и из этой щели тянет холодком и тем особенным, чуть кисловатым духом, который бывает только у настоящего сливочного масла, приютившегося в прохладной глиняной утробе.

Рядом, на дощатой разделочной доске, лежит ломоть, вчерашний, уже успевший отлежаться и набрать ту самую упругую мякоть, которая не крошится под ножом, а покорно расступается, обнажая тёмно-коричневый, почти чёрный мякиш с вкраплениями тмина и кориандра. Корка — твёрдая, хрусткая, посыпанная мукой грубого помола, пахнет солодом и патокой, обещая глубину и основательность. Если постучать по ней ногтем, отзовётся глухим, сытым звуком — хлеб не какой-то там проходимец, а честный крестьянский труд, способный стать фундаментом для завтрака.

Сама пачка ещё хранит холодильную стылость — матовый, слегка влажный пергамент на ощупь напоминает кожу младенца или утренний туман над лугом, если бы луг можно было свернуть в прямоугольник. «Крестьянское», 72,5% — на боку тиснёная надпись, которая звучит приговором для диет и отпущением для грешников. Уголки пачки чуть примяты — следы чьих-то нетерпеливых пальцев, которым не терпелось отломить кусочек ещё до того, как масло ляжет на хлеб.


Под пергаментом угадывается твёрдый, неподатливый брусок — он только начал сдавать позиции комнатной температуре, но держит оборону. Если провести ножом, срежется плотный, чуть крошащийся слой, который тут же начнёт таять на лезвии, оставляя маслянистый след, пахнущий топлёным молоком и детством. Сам запах — сдержанный, сливочный, без лишней сладости, но с глубокой нотой, от которой сводит скулы в предвкушении: вот сейчас этот холодный, благородный кусок ляжет на ржаной ломоть, и начнётся магия — масло будет проседать в пористый, чуть влажный мякиш, плавиться, растекаться золотистым слоем по тёмной корке, смешиваясь с ароматами тмина и солода, и становиться тем самым идеальным жиром, ради которого человечество придумало чёрный хлеб.

Отрезанный ломтик масла, толщиной в палец, уже дожидается своего часа в фарфоровом чреве маслёнки, сиротливо поблёскивая влажной поверхностью. По его срезу можно читать, как по годовым кольцам: ровная, чуть зернистая текстура, без вкраплений и пузырьков, обещает ровное таяние, без капризов. Если дотронуться до него языком, сначала почувствуешь только холод и гладкость, а потом вдруг накатит волна чистого, плотного сливочного вкуса, оставляющая долгое, чуть сладковатое послевкусие, которое хочется заесть мякишем. Даже тмин на хлебной корке, кажется, насторожился в ожидании, чувствуя родство: оба они — обещание вкуса, только один пряного, а другой — той самой основы, с которой начинается утро.