Дракула. Кровь и Тьма. Глава 6

Рассвет над Саранке был не золотым, а кроваво-багровым, будто само небо истекало раной. Он стоял на самой высокой башне, Короне Ветров, и смотрел, как первые лучи солнца, ещё не набравшие ярости, бессильно скользят по его чёрному доспеху. Они не жгли. Не причиняли боли. Лишь оставляли ощущение прохладного касательства, как свет далёкой звезды. Ещё один миф, развеянный. Солнце не было его врагом. Оно было просто… фонарём.

Его взгляд опустился на внутренний двор. Пленные солдаты Карраса, человек пятьдесят, стояли на коленях, сбившись в кучу. Страх, выпитый Тенью, сменился оцепенением и пустотой. Они были живым ресурсом. И, как любой ресурс, их следовало использовать эффективно.

Слова Старого Война висели в воздухе его сознания: «Вырежи сердце. Стань абсолютным.» Это была не метафора сострадания. Это была инструкция по эксплуатации. Чтобы управлять стадом, нужно перестать быть частью стада. Нужно стать пастухом, волком, богом — чем угодно, только не человеком.

Он спустился с башни. Его шаги по каменным ступеням были мерными, неумолимыми. Во дворе воцарилась гробовая тишина. Пятьдесят пар глаз, полных животного страха, уставились на него.

Он остановился перед ними. Не для речи. Для действия.

— Встань, — сказал он, и его голос, лишённый эмоций, прорезал тишину, как лезвие.

Солдаты зашевелились, нерешительно поднимаясь. Они толкались, спотыкались, не смея поднять взгляд выше его поножей.

— Вы служили узурпатору, — продолжил он. — Ваша жизнь кончена. По всем законам войны, я должен был перебить вас, как псов.

В толпе пронёсся сдавленный стон. Несколько человек снова рухнули на колени.

— Но смерть — это расточительство. Мёртвый солдат не держит меч. Не несёт дозор. Не сеет страх в сердцах врагов.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в их ошеломлённое сознание.
— Я даю вам выбор. Не между жизнью и смертью. Выбора такого нет. Выбор между службой и… сырьём.

Он повернулся и жестом указал на большую пустую бочку из-под вина, что стояла у стены кухни. Потом — на груду пустых глиняных кружек, оставшихся от пиршества барона.
— Каждый из вас подойдёт. Возьмёт кружку. Наполнит её. И поставит сюда.

Он ткнул пальцем в землю перед собой.
— Кровью. Своей собственной.

В толпе воцарился леденящий ужас, потоньше и погуще того, что навеяла Тень. Это был ужас перед конкретным, безумным приказом.

— Вы… вы хотите, чтобы мы истекли кровью? — выдавил из себя самый молодой, с перекошенным от ужаса лицом.

— Нет, — ответил он холодно. — Я хочу показать вам цену вашей новой жизни. И получить плату за неё авансом. Полная кружка — это год службы. Год, в течение которого вы будете есть, спать и служить. Предадите — умрёте мучительнее, чем от потери крови. Половина кружки — полгода службы, и вы покинете эти стены калеками, которых нигде не ждут. Решайте. Но решайте быстро. Солнце поднимается, а моё терпение — нет.

Это был не акт садизма. Это был ритуал. Ритуал подчинения, выкованный из страха, боли и прагматизма. Они отдадут ему часть своей жизненной силы добровольно (пусть и под страхом смерти). Это создаст первую, примитивную связь. Это будет их первой «налоговой выплатой» новому хозяину.

Первым шагнул вперёд не самый храбрый, а самый отчаявшийся. Старый ветеран с лицом, изборождённым шрамами и морщинами. Он взял кружку, подошёл к бочке. Вытащил из-за пояса короткий кинжал. Посмотрел на лезвие, потом на своего нового господина.

— Год службы, — хрипло проговорил он, и перерезал себе вену на предплечье.

Тёмно-алая струйка ударила в глиняный сосуд. Звук был жутким — тихое шипение крови о стенки. Запах меди и соли поплыл по утреннему воздуху.

Ветеран наполнил кружку до краёв, лицо его побелело, но он не упал. Поставил её на указанное место. Кровь колыхнулась, отражая багровое небо.

— Имя? — спросил он.
— Янош, господин.
— Янош. Ты — сержант. Будешь следить за порядком.

Янош кивнул, зажал рану тряпкой и отошёл, пошатываясь, но с каким-то странным облегчением на лице. Правила были установлены. Цена названа.

Один за другим, по цепной реакции страха и стадного инстинкта, они подходили. Молча, с трясущимися руками, резали себя. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то просто смотрел в пустоту. Бочка не наполнялась — они резали вены, а не артерии. Но перед ним росла жуткая коллекция: два десятка глиняных кружек, полных тёплой, дымящейся на холодном воздухе человеческой крови.

Запах сводил с ума. Голод, всегда тлеющий под спудом, завыл в нём, требуя, умоляя, угрожая. Но он стоял недвижимо. Это был не пир. Это было причастие. И он должен был провести его с ледяным достоинством.

Последним подошёл тот самый юнец. Его руки дрожали так, что он трижды ронял кинжал. Он разрезал себе ладонь, неглубоко, и кровь сочилась медленно, капля за каплей.
— Пожалуйста… — всхлипнул он, глядя на едва наполненную на треть кружку.

Он посмотрел на юнца. На его детское, искажённое ужасом лицо. В памяти всплыл образ: молодой стажёр на его старой работе, который так же дрожал перед первым серьёзным отчётом. Человеческое чувство — что-то вроде жалости — попыталось поднять голову.

«Вырежи сердце», — прошелестел в памяти голос Стояна.

Он сделал шаг вперёд. Взял кружку из дрожащих рук парня. Юнец зажмурился, ожидая удара или смертельного укуса.

Но он просто поставил недолитую кружку в конец ряда.
— Полкружки, — произнёс он без интонации. — Шесть месяцев службы конюхом. С первым же проступком — твоя кровь дольётся до краёв. Из твоего горла. Понятно?

Юнец закивал, чуть не сломав шею, и отполз прочь, всхлипывая от непонятного облегчения.

Жертвоприношение было завершено. Двадцать три кружки. Двадцать три года служения, двадцать три порции жизненной силы, предложенные на алтарь его воли.

Теперь настал его черёд.

Он подошёл к ряду. Голод уже разрывал его изнутри, увидев такое изобилие. Но он взял не первую кружку. Он взял ту, что принёс Янош. Кружку ветерана. Кровь, отданную со смирением и пониманием.

Он поднёс её к губам. Запах ударил в ноздри — густой, тёплый, живой. Он сделал глоток.

И мир взорвался во второй раз.

Но теперь это был не слепой восторг первой добычи. Это было нечто иное. Глубокое, ритмичное, мощное. Вместе с кровью в него хлынула не просто сила, а… опыт. Обрывки: стук копыт в атаке, боль от старой раны в колене, вкус дешёвого вина у костра, тоска по дому, который он не видел десять лет, твёрдая уверенность солдата, знающего своё место. Это была сила, выкованная жизнью в бою и лишениях. Не яркая и взрывная, как у юнца, а устойчивая, как скала.

Он выпил кружку до дна. Сила разлилась по его жилам, уплотняя плоть, оттачивая рефлексы. Он чувствовал, как мышцы становятся плотнее, как зрение приобретает ещё большую глубину резкости, как память Влада о владении мечом сливается с мышечной памятью Яноша о реальных схватках.

Он поставил пустую кружку. Взял следующую. Кровь молодого, напуганного рекрута. С ней пришла иная сила: всплеск адреналина, животный страх, нерастраченная молодость. Она дала скорость, взрывную реакцию.

Он пил. Методично. Без жадности, но и без промедления. Каждая кружка приносила свой оттенок силы, свой кусочек жизненной энергии. Он чувствовал, как его сущность растёт, крепнет, становится многогранной. Он не просто насыщался — он апгрейдился.

Последней была недолитая кружка юнца. Жидкая, бледная, пропитанная чистым, неразбавленным страхом. Она дала мало физической силы, но, когда он выпил её, его связь с Тенью в замке вдруг стала кристально ясной. Он мог теперь чувствовать каждый уголок Саранке, каждую спящую мышь, каждую трещину в камне. Страх усиливал его мистическую восприимчивость.

Он поставил последнюю кружку. Двадцать три пустых сосуда стояли перед ним, как свидетельства заключённого договора.

Во дворе стояла абсолютная тишина. Солдаты смотрели на него, и в их глазах уже не было просто страха. Было благоговение. Дикое, ужасное благоговение перед существом, которое только что выпило жизненную силу двадцати трёх человек и стояло, не дрогнув, став от этого лишь больше, темнее, реальнее.

Он повернулся к ним. Его глаза горели теперь не просто красным — в них плавали отсветы пережитого: отблески стали, молний страха, твёрдости скалы. Он был наполнен ими. Он был их коллективной силой, воплощённой в одном теле.

— Вы заплатили, — сказал он, и его голос звучал уже по-другому. Глубже, убедительнее, с лёгкой металлической ноткой, будто в нём звенели все те мечи, что держали эти руки. — Теперь вы — мои. Ваша кровь — моя сила. Ваш страх — моя броня. Ваша служба — моя воля. Живите. Служите. И помните — я всегда буду знать, полна ли ваша мера. Я всегда буду чувствовать вашу преданность… или её отсутствие.

Он махнул рукой.
— Янош. Распределить по постам. Накормить людей. Восстановить порядок. Саранке снова будет крепостью. Не для обороны. Для начала.

Он развернулся и пошёл прочь, к донжону. Его плащ волочился по камням, сметая пыль. Он чувствовал себя… колоссальным. Каждая выпитая жизнь добавила кирпичик в его фундамент. Это была не иллюзия. Это был измеримый рост.

Он вошёл в тронный зал. Тело барона уже убрали. Трон стоял пустой. Он подошёл к нему, но не сел. Положил руку на резную спинку, где извивался дракон.

Первая жертва была принесена. Добровольно-принудительно. Первая сила — получена. Не украдена в порыве голода, а взята как законная дань.

Это был новый вид алхимии. Алхимии власти, где кровь была философским камнем, превращающим страх в силу, а людей — в живые батареи.

Он смотрел на свои руки. Они не дрожали. В них не было сомнений. Урок Старого Война начал приносить плоды. Сердце если и не было вырезано полностью, то точно заморожено и положено на хранение в самый дальний ледник его души.

«Колос Тьмы», — подумал он. Теперь это был не просто титул. Это было описание процесса. Он рос. С каждой жертвой. С каждой каплей страха и крови.

И это было только начало. Только первый, робкий глоток из океана силы, который звался этим миром.

Замок был его. Люди — его ресурсом. Знание — его инструментом.

Пришло время перестать быть реактивным. Пришло время действовать.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.