Тот, кого я выдумал

Фантастический роман из двух тетрадок, одной журналь и одной диктофонной кассеты


 
  Буду считать: Жак Грильон никогда не существовал. Я выдумал Жака, прочитав множество книг о невыдуманной Великой Французской революции невыдуманного восемнадцатого века. А двадцать первый век объяснил всем нам многое из того, что всем нам в двадцатом веке казалось понятным без объяснений. Самыми сложными оказались самые простые истины. Каждая книжная аксиома потребовала жизненных доказательств.
  Но остальные мои герои…
  Пусть судит читатель! Рассказываю всё по порядку.
 
 
 
 
 
  1. Барабанщик Марсельского полка
 
  Сюжет возник 6 ноября 1977 года, около четырёх часов дня, во время предпраздничного концерта. Мы — вся наша страна, весь наш город, весь наш университет и лично я — отмечали день своей великой революции. Город был украшен плакатами «60-летию нашей революции — наши трудовые подарки!». Университетский актовый зал, где начинался праздничный концерт, был украшен плакатом «Конституция 1977 года — Конституция развитого социализма!». (Не успели его снять. Новый Основной закон страны принят недавно, в октябре). Были заняты все места. Среди знакомых и полузнакомых людей, которых я успел хоть по разу увидеть за короткое время моей учёбы, мелькали чужие лица. Однокурсник Витька, которого журфаковцы в колхозе на «картошке» нарекли — Мефистофель (за чёрную, с отдельными седыми волосками, супер-импозантную бородку), комментировал опереточным голосом:
  — Население! Из домов! Явились пялиться на Борисова! Слух по тайге прошёл — сам Борисов Борис Николаич изволят на концерт глядеть, вот и население на концерт явилось вместо того, чтоб дома пьянствовать! Запоминай, Мишка-юнкор, это всё для будущих фельетонов: недалече от тебя, грешного, в рядах зрителей по-простому по-заводски, в обыкновенном зрительском кресле сидя, глядит на концерт новый первый секретарь крайкома Борисов Борис Николаич, который, разогнав половину старых краевых бояр, скоро уволит «в связи с уходом на заслуженный отдых» вторую их половину! Свидетелем супер-исторического момента являешься!
  — Тишь, тишь! — цыкнуло на Витьку население. — Смотри концерт! Концерт! А ты за порядком, мля, следи, здоровяк, раз уж торчишь тут с повязкой!
  Здоровяк с повязкой, как и Мишка-юнкор, — это я, первокурсник факультета журналистики Хранцов Михаил Васильевич. Я поправил на рукаве красный сатиновый цилиндрик с жёлтым трафаретом «Добровольная народная дружина». Университетский оперативный комсомольский отряд «Идея» (членом которого являюсь с момента его создания) хочет внедрить свои оригинальные повязки. Но комитет комсомола не утверждает наш эскиз. Бюрократы! Такие молодые, чуть старше нас, «идейцев», а — бюрократы! Я дежурю в стандартной повязке. Наблюдаю за университетскими антисоветчиками-диссидентами, которые распространяют самиздат — перепечатанную на машинке, отксерокопированную или перефотографированную антисоветскую литературу. Вон они! Сидят в Витькином ряду вслед за Витькой. Сам атаман самиздатской банды и его есаулы — тройка самых наглых наглецов. Я здесь — ради них. Не ради концерта. И, тем более, не ради Борисова. Можно подумать, дядю Борю я впервые увидел! Он, до избрания в крайком партии, работал главным инженером северного пароходства, которым руководил мой отец. Жили через двор. Семьями на рыбалку и по ягоду в одинаковых «Нивах» ездили!.. Университетский хор «Хорал» исполнял новый Гимн страны. Самиздатчики во главе со своим вожаком Свинксом озирались в мою сторону. Я следил за ними… а попутно коллекционировал фактуру для нового моего фельетона о них. Студент идеологического факультета журналистики должен регулярно публиковаться в средствах массовой информации? Должен практиковаться? Должен оттачивать перо? Значит, отточу! В бою! Как штык при штурме Зимнего! Напишу фельетон в газету-многотиражку «Университетская жизнь». Заголовок: «Диссиденты-любители». Годится? Годится в виде первого варианта!.. Я сделал замечание двум старушкам-говорушкам и умолк, словно в засаде.
  Командир отряда «Идея», мой однокурсник Шурик (его здесь нет сейчас), настроен по отношению к самиздату жёстко. Шурик внушил «идейцам»: «Самиздат есть интеллектуально-духовная контрабанда пополам с интеллектуально-духовным браконьерством, надо его бить и не читать». В колхозе на «картошке» мы попытались захватить самиздат, я мельком увидел за койкой Свинкса возле печи тонкую пачечку плохих фоторепродукций книжки Оруэлла «Скотский хутор» и толстенный тюк нормальных фоторепродукций чьего-то романа «Час перед рассветом». Лишь увидел. Свинкс, заметив «идейцев», сразу всё сжёг. Как один браконьер у нас, на моём родном Севере, сжёг соболиные шкуры, заметив вдали вездеход участкового. Буду тропить самиздатчиков по-новой, хотя сейчас у них вряд ли что-то есть с собой… а заодно соберу материал для фельетона
  Свинкс у них — старший. Не просто главарь: старше их всех по возрасту. Дядя с лысиной. Лет эдак двадцать пять. Так называемый вечный студент: третий раз на соседнем историческом факультете учится! За что его дважды гоняли с истфака? Поинтересуюсь в их деканате. Фамилию знаю: Харитонов. Вот, поинтересуюсь!.. Выражение бледной дряблой физии — горделивенько-брезгливенькое. Похож на куклу «Конферансье Аркадий Апломбов» из спектакля «Необыкновенный концерт», который мы смотрели в Москве в кукольном театре Образцова, когда я был младшеклассником, а моя сестра Татьяна — дошкольницей. Я хотел прозвать Харитонова: Конферансье. Но истфаковцы его уже прозвали: Свинкс. Давно. Ещё на абитуре, во время вступительных экзаменов. Оставлю так. Свинкс — значит Свинкс. Большой лоб кажется ещё больше от боковых залысин. Губы выпячены. Странный тип. Кличка — тоже странная. «Вот уж назвали, как будто обозвали!» — говорил мой прадед Михаил Фёдорович. Но… удивительно подходящая кличка…
  — Опять ты, Хранцов! Пялься на хор! Чё пялишься на нас, мы же не поём! — плюнул в меня словами через свою оттопыренную нижнюю губу мой потенциальный антигерой, глядя бледно-серыми глазами куда-то мимо меня.
  Так, так, штрих в литературный портрет для фельетона: взгляд — почти бесцветный, глаза — минимально-серые, только-только лишь в той степени серые, чтобы не казаться вовсе белыми!..
  «Хорал», допев, скрылся за кулисами. На сцену вышли школьники в необычной форме: типа парадной морпеховской, под берет, но — с пионерским галстуком. Четверо. Двое старшеклассников-гитаристов, пацанёнок двенадцати лет и девчонка — его ровесница. Ведущий что-то крикнул, объявляя номер. Зал зашумел. Они запели под простую трёхаккордную музыку:
 
  — Как бы крепко ни спали мы,
  Нам просыпаться первыми,
  Лишь только рассвет забрезжит
  В серой туманной дали.
  Это неправда, что маленьких
  Смерть настигает реже,
  Ведь пулемёты режут
  Часто у самой земли.
  Есть о нас песни разные,
  Сложенные с любовью,
  Есть грустные, есть бодрящие,
  Звонкие как труба.
  Только нигде не сказано,
  Как это всё-таки больно,
  Пулю глотнув горячую,
  Падать на барабан.
  Много легло нас, мальчики,
  В травах и узких улицах,
  Маленьких барабанщиков,
  Рыцарей ярых атак,
  Но не могли мы кланяться,
  Жмуриться и сутулиться,
  Падали, а товарищи
  Шли, отбивая такт.
   
  — А-ы, «Бригантина», которую ненавидят учителя в школах… — проскрипели одновременно Свинкс и Мефистофель.
  — О-о! «Бригантина», которая плавает по водохранилищу на парусных лодках! — воскликнули со всех сторон зрители.
  — Тише, тише! — зашипел я на всех сразу.
 
  — Может быть, всё исполнится,
  Травы не вытопчет конница
  И от ударов пушечных
  Наша земля не сгорит.
  Но про тревогу вспомни ты,
  Вспомни про нашу бессонницу,
  Когда барабан игрушечный
  Сыну решишь подарить 1, —
   
допели тем временем четверо. Выслушали аплодисменты… ушли со сцены… а я завертелся на месте, не зная, куда бежать да что делать…
  ««Бригантина»! — стучало в моей думалке. — Та самая «Бригантина!» Та!».
  Незнакомая старушка «из домов» цокнула языком от восхищения:
  — Хорошо поют малыши!
  Витька Мефистофель скривился:
  — На своём уровне поют, тёть! Не особо. На уровне лишь. Концерт у них за вечер не первый… не второй даже… а ты, юнкор, возьми у бригантиновцев интервью для газетёнки для родной! Допроси ты хоть этих счастливых народных детей! «Бригантина» ж! Та самая, да. Которую создал твой любимый с детства пионерский писатель Полынин Вячеслав Павлович. Тот самый, тот! Беги, юнкор, беги, хватай горячие факты…
  Я побежал. Оглянулся на физматовца Вальку Достошкина, который временно исполнял Шуриковы командирские обязанности. Получил понимающе-одобряющий кивок. Дождался, пока другой боец, Юра-биолог, перейдёт на мой пост. И — рванул вдоль всех рядов за кулисы! Не остановился, когда пробегал мимо дяди Бори. Герой всего Восточного края, вновь избранный первый секретарь краевого комитета партии, в будущем (кто бы сомневался!) — Генеральный секретарь её, враг бюрократов всех мастей подпевал хору школьников в зелёных будёновках с алыми звёздами и в зелёных рубашках с алыми красноармейскими клапанами (хору, который вышел с очередным номером). Он кивнул мне, подмигнув. А я… я, даже не кивнув в ответ, пролетел мимо…
  Жаль, спешил юнкор Хранцов зря! Бригантиновцы уехали. Пришёл автобус, они надели поверх своей чёрной формы обыкновенные пальто и вязаные шапочки («менингитки» по-тогдашнему), сошли во двор служебной лестницей и уехали куда-то. Дети в будёновках спели лучше них. Но песня у детей в будёновках была обыкновенная. «Орлёнок». Тоже хорошая. Да — не та!..
  В звукооператорскую кабину за кулисами, возле которой я остановился, переживая свой болезненный промах, вошёл Свинкс со всеми ватажниками: видно, Валька Достошкин выгнал их из зала прочь. Есаулы гадко гыгыкали. Атаман Свинкс гадко речитативил: «Телёнок, телёнок, взбрыкни выше солнца и степи с высот обос… с-с-споём, споём вместе с то-о-оварищем Борисовым!..». Звукооператоры, открывая им дверь, солидарно перемигнулись с ними. Досиденты, входя, загоготали. В моей душе всколыхнулся протест. Жгучее несогласие с этой позавчерашней контрреволюционной пакостью, которая до сих пор выбирается из дальних тёмных углов, чтобы просочиться в завтрашний день. Существовали варианты. Первый, самый простой: спросить у Свинкса, почему он так антиобщественно себя ведёт и других студентов на антиобщественный путь толкает, зная, что вести себя в канун шестидесятилетия народной власти нужно по-другому. Второй, сложнее: а) спросить у Свинкса о том же самом; б) дождаться, когда он затеет со мной драку; в) накидать по ушам всей банде во главе с главарём; г) уйти прочь. За что по ушам? Есть за что. «Испортил песню, дурак!» — сказано у Максима Горького. Испортили песню, дураки, зачернили моё светлое впечатление! Шестьдесят лет боролись предки, одолевая одну волну врагов за другой, а тут — новая волна… самая грязная… самая смрадная!.. Третий вариант: уйти прочь сразу. Ну их! Невоспитуемы! Через тот же служебный вход сойду во двор, чтобы не светиться вновь там, в зрительном зале. Обойду универ. Войду с парадного входа. Предъявлю студенческий билет. Отвечу словоохотливой вахтёрше, откуда приезжают такие, как я, холодостойкие студенты, которые фланируют по улице в такой холодный день без курток, без шапок. Отвечу: холодно, тётя, — это когда плевок на лету замерзает, словно там, у нас, в моём родном Дежнёвске, а здесь пока — не холодно. Куплю у доброй киоскёрши ларька «Союзпечать» клеёнчато-бумажное творение местного полиграфкомбината, где сзади бледненько напечатано — «Тетрадь общая 96 листов». Перейду в читальный зал. Сяду на любимом месте у окна… и начну сюжет.
  Новый сюжет.
  Пока ещё — не фельетон о Свинксе и его команде.
  Мои жанры — не только газетные жанры. Фантастику тоже сочиняю. Для себя. Никому не показывая… кроме самых близких друзей.
  Я выбрал вариант номер три. В моём воображении разгорались факелы вдоль ночных улиц революционного Парижа I года Республики по новому революционному календарю (1791 года по старому, которым ещё руководствовалась малосознательная часть тогдашних французских граждан). Факелы — единственный вид уличного освещения, дорогой читатель! Представляете? Фонарные столбы вывернуты из грунта и употреблены как стройматериал для баррикад во время восстания против Бурбонов. Но света хватало, чтобы оценить обстановку. Ликующий народ толпился вдоль мостовой. Сновали мальчишки. Умытые и чумазые, минимально-прилично одетые и нарочито-неряшливые, они одинаково галдели, толкались, старались протиснуться сквозь толпу к мостовой. (Вариант: пробраться к мостовой под ногами толпы). Со Свинксом мы ещё увидимся в общей межфакультетской Большой аудитории на лекциях по предметам, общим для историков и журналистов… а солдаты знаменитого Марсельского полка так здорово чеканят шаг по парижской мостовой, по булыжнику, который перестал быть крепостью Бастилией и сделался дорожным покрытием! Марсельский полк перешёл на сторону восставшего народа первым из всех королевских полков. Марсельский полк — любимец восставшего народа. Грохот солдатских сапог (они служат старым кадровым бойцам до сих пор) и разномастных башмаков (они служат новобранцам с тех пор, как народ обул отважных, но босых бойцов согласно декрету революционного Конвента) слился с ритмом новой — пока ещё мало кому знакомой — «Песни войны».
   
  Allons, enfants de la Patrie!
  Le jour de gloire est arrive!
  Contre nous de la tyrannie
  l’etendard sanglant est leve!
  Entendez vous dans les campagnes,
  mugir ces feroces soldats?
  Ils viennent jusque dans vos bras,
  egorger vos fils, vos compagnes!
  Aux armes, citoyens!
  Formez vos bataillons!
  Marchons, marchons,
  qu’un sang impur abreuve nos sillons! 2.
   
   «Вперёд, сыны Отчизны! — вспоминал я преподавательницын подстрочный перевод со вчерашнего занятия по французскому языку. — Величественный день настал! Тирания подняла против нас кровавое знамя! Вы слышите в деревнях рёв беспощадных солдат? Они приходят, чтобы убивать наших сыновей, наших подруг! К оружию, граждане! Стройтесь в батальоны! Идём, идём, чтобы в наши нивы впиталась нечистая кровь!». Песню узнала от марсельцев вся Франция, песню узнает — под новым именем: «Марсельеза» — весь мир. Плывёт над строем народный сине-бело-красный флаг. Его несёт менее знаменитый, чем кадровые марсельцы, но известный в парижских кругах новобранец, силач Кузен Анри. При Бурбонах Анри был конюхом. Сейчас он — участник штурма Бастилии, свободный гражданин и революционный знаменосец. Ощущаете разницу? Вслед за Анри идёт в строю его младший двоюродный брат-барабанщик. Из толпы следят за мальчиком ровесники… и ровесницы. Завидуют. В строю, отбивая такт палочками, топает не двенадцатилетка банальной веснушчато-шатенисто-простонародной внешности: в строю марширует барабанщик революционного батальона! Батальон доукомплектован для отправки на фронт. Фронт — такая штука, враги (роялисты и союзники роялистов, австрийцы да пруссаки) могут запросто убить. A la guerre comme a la guerre! На войне — как на войне! Но ровесники и ровесницы завидовали юному барабанщику в восемнадцатом столетии, а я, сидя у окна университетского читального зала в двадцатом столетии, рассуждал: «Пулемёт будет запатентован Ричардом Гатлингом не раньше 1862 года, более чем полста лет спустя. Следовательно, в 1791 году младший брат Кузена не мог знать о том, что пулемёты режут часто у самой земли. Но было бы так классно, если бы герои запели ту песню о барабанщиках! Я — автор! Я — хозяин их судеб! Возьму да сделаю так, что двоюродные братья запоют её по-французски сразу после «Марсельезы»! Классный сюжетный поворот!.. Или… пока не надо?..».
  Читальный зал закрылся раньше обычного (предпраздничный день). Столовая — тоже. В общежитии я выпил из носика чайника почти весь чай, съел последний кусок батона, сел за стол под лампочку — и оказалось: в Париже времён Великой Французской революции уже никто ничего не пел. Вместо ночи наступил солнечный, но холодный полдень. Сюжет продолжался на берегу реки Сены, возле моста Конкорд, который строился из камней Бастилии. На ближней опоре недостроенного моста стоял знакомый мне барабанщик, готовясь прыгнуть в воду. Не знакомые мне мальчишки караулили его одежду, деревянные башмаки-сабо, алый якобинский колпак и пыльный простреленный барабан.
  «О чём они парле на своём франсе? — спросил я сам у себя, мысленно покидая общагу и мысленно выходя на парижский берег. — Я изучаю франсе в качестве второго иностранного. Мои познания распространились далеко за пределы фразы «mon nom est Michael, je suis un etudiant de premiere annee en Journalisme» 3… но мои герои всё равно обсмеют мой нижегородский прононс! Парижане — языкастая публика, derriere le mot poche, ils ne grimpent pas, за словом в карман не лезут! Подойду тихонько. Встану рядом. Прислушаюсь. Только тогда — заговорю».
 
  ***
  — Bon sang, Jacques Grillon va sauter, citoyens! Чёрта с два Жак Сверчок спрыгнет, граждане! — восклицал один из мальчишек, когда я подошёл к ним. — Вода Сены-реки бешено холодна! Март еле начинается… то есть, революционный месяц вантоз еле кончается!
  — Jacques Grillon va sauter en se foutant des cornes! Жак Сверчок спрыгнет, наплевав всем чертям на рога! — возразил ему другой. — Вы, граждане, плохо знаете Жака!
  — Mais vous, citoyen, connaissez bien Jacques? Но вы, гражданин, хорошо знаете Жака? — вступил в беседу третий.
  — Je connais bien Jacques, il compte plus pour moi que vous tous, meme s’ils te jettent en tas sur la balance dans la boutique du pere de la belle Marianne! Я хорошо знаю Жака, он весит для меня больше, чем все вы, если даже бросить вас кучею на весы в магазине у папаши Марианны-красотки! — заявил второй третьему и первому. — Я познакомился с Жаком ещё во время стрельбы под стенами Бастилии, а я уже тогда отвечал за мои слова!
  Ого! O-la-la, то есть! Автор понимает всё! Впрочем… сложных фраз тут покуда не слыхать, а вслед несложным зазвучали ещё более понятные. «Сейчас как врежу!». «Потом врежешь ему, а сейчас получше взгляни на Сверчка!». «Вы говорили — Жак не прыгнет! Смотрите! Смотрите сами! Жак сейчас скроется под водой!». Извлекаю информацию: моего героя зовут — Жак, его фамилия (или, может быть, прозвище) — Грильон, Сверчок, а прыгнул Жак Грильон хорошо. На пятёрку с плюсом. Пока барабанщик, вынырнув, плыл к берегу, я перевёл на французский язык фразу из московского спектакля по «Трём мушкетёрам». Он не известен в Париже XVIII века и даже мало кому известен в нашем университете XX века. На плёнку ещё не снят. По телевизору не показан. Но спектакль — отличный, я его видел, когда мы ездили всей семьёй в Москву, к отцу, который там в то время лечился… и я решил проявить информированность:
  — Qu’est-ce que vous faites, monsieur, au diable? Чего вас, сударь, к чёрту понесло? Неужто вам покой не по карману? Тёплая ванна барабанщику Марсельского полка не по карману, подразумеваю я?
  — Je suis un citoyen, pas un monsieur! Un nouveau temps arrive, mon auteur! Я гражданин, а не сударь! Новое время идёт, мой автор! — ответил барабанщик. — При Бурбонах, было дело, наши господа брали тёплые ванны, прежде чем издохнуть от подагры, а сейчас мы купаемся в холодных реках, прежде чем уйти на фронт!
  Шутки кончились. Меня кольнула тревога. Вспомнилась песня, которую пели ребята «Бригантины». На фронт? Как бы не глотнул ты пулю там, барабанщик Жак, прежде чем упасть на барабан и остаться навсегда в обгоревшей траве поля боя…
  — Citoyen de la Republique Francaise! Tu veux nous rejoindre dans le pays Sovietique? Гражданин Французской республики! Хочешь погостить у нас в Советской стране? — спросил я у своего героя.
  — Est-ce que les gars vont battre les royalistes sans moi?! А ребята уйдут без меня громить роялистов?! — возразил мне мой герой. — Ничего не боюсь, citoyen auteur, гражданин автор! Боюсь только прослыть трусом!
  Завистливые мальчишки (взрослый Париж не взял их ни в один батальон даже барабанщиками!..) принялись вредничать:
  — Lezards Grillon a aussi peur! Connard! Connard! Ящериц Сверчок тоже боится! Врун! Врун!
  Разговор о визите в двадцатый век — прервался. Жак долго (и успешно) колотил обидчиков. Сверху, с другой опоры моста Конкорд, долго (но безуспешно) взывал к их общей гражданской сознательности гражданин подрядчик Пьер-Франсуа Паллуа, который вёл стройку: «Moineaux, moineaux, en vain vous vous battez avec les votres, maintenant il y a beaucoup d’ennemis a combattre… воробьи, воробьи, зря вы дерётесь со своими, нынче вокруг столько врагов для драк… а вы, citoyen auteur, гражданин автор, их там хоть как-нибудь угомоните, пожалуйста! Я их даже не вижу отсюда, издалека сверху, вон какое облако пыли подняли они, но вы — там, вы — с ними рядом! Проявите авторскую волю! Возьмите на себя роль Национальной Гвардии, раз уж почти вся Национальная Гвардия — революционная полиция — ушла на войну! Восстановите законный порядок!». Я проявил авторскую волю и восстановил законный порядок: увёл Сверчка к собору Парижской Богоматери, где драться было не с кем. По дороге Сверчок согласился ненадолго слетать в двадцатый век вместе со мной. Он даже придумал, как мы слетаем. Я, согласно его совету, поднял над головой «Тетрадь общую 96 листов», город Париж восемнадцатого столетия исчез… и мы с Жаком очутились у меня, в комнате общежития двадцатого века.
  Время двадцатого века тоже мчалось вперёд. Наступал поздний вечер 6 ноября 1977 года. Студенты возвращались в общагу: кто-то — после занятий, кто-то — после… других дел. Через стенку от нашей с Шуриком и с Митхатом комнаты 333, в комнате 332, где жил мой однокурсник Радиогога, запел ансамбль «Boney M». Почему-то — не на ямайском портовом пиджин-инглиш, как обычно поёт. Сразу — на пиджин-рашен: «Я Ма-ма-ма-ма Бейкер! Два кольта с собой! Я Ма-ма-ма-ма Бейкер! Сынки рвутся в бой! Я Ма-ма-ма-ма Бейкер! Чего ты орёшь! Отдай сынкам все деньги, иначе умрёшь!». Через другую стенку от нас, в комнате 334, завели другую иностранную песню мои соотечественники во главе с Витькой Мефистофелем. Белоэмигрантскую песню, если конкретно да честно. Которую студентам идеологического факультета журналистики даже слушать n’est comme il faut 4. «А завтра, а завтра уйдём в эскадроны! На красную сволочь нам пуля дана! Поручик Голицын, раздайте патроны! Корнет Оболенский, налейте вина!» 5. Жак вернулся в «Тетрадь общую 96 листов». Я оделся по-уличному, сунул тетрадь во внутренний карман пальто и двинулся от этого шума подальше. В городскую среднюю школу №3. К моему классному руководителю Кларе Иосифовне.
  Там я никогда не учился, потому что с первого по десятый класс учился в школе №1 одного очень известного города на моём родном Крайнем Севере, где Клара Иосифовна была моим классным руководителем. Но в школе №3 работает клуб «Киноглаз». Там идут на языках оригиналов, то есть — без нашего русскоязычного дубляжа, фильмы сверх школьной программы. С лекциями о морально-интеллектуальных особенностях наших идеологических противников. Вчера была «Mickey’s Polo Team», «Команда Микки Мауса для игры в конное поло». Я переводил её с английского на русский вслух. Ну, кинец, аж капец! «Взрослый Дисней» так называемый. Для тех, кого российский сатирик Салтыков-Щедрин называл детьми изрядного возраста. Реплики героев я (по просьбе лектора) сгладил, но действие осталось таким, каким оно нарисовано. Череда злобных (пусть даже остроумных) гадостей. И это — положительные герои? Нацисты, отрицательные герои, в наших фильмах гораздо меньше гадостей творят… да и творят с гораздо меньшим удовольствием!.. А Клара Иосифовна, которая вела в школе №1 кружок юных историков «Полярная звезда», ведёт в школе №3 кружок юных историков «Клио». Переехала, выйдя на пенсию. У неё в подсобке кабинета истории — кипа специальной литературы по Великой Французской революции. Но литература — это во-первых. Primo, говорили образованные люди восемнадцатого столетия, знавшие латынь. Главное — это secunda, во-вторых: моё счастье, дорогой читатель, если «Клио» до сих пор заседает в подсобке! Я войду… я открою «Тетрадь общую 96 листов»… живой участник Французской революции явится перед кружковцами… дети сильно-сильно удивятся…
  — Пацан! — прорычало мне вслед хулиганьё на подходах к школе №3. — Дай двадцать копеек!
  — Ты где пацана увидел? — поинтересовался я, сбавив шаг. Реальную опасность представлял только один, местный тигр Шерхан, остальные были — варианты Табаки-шакала. Преступность в городе (говорят люди) зашакаливает… оно и видно…
  — Девка, волосы до плеч, двадцать коп сейчас и здесь! — внёс коррективу самый маленький.
  — На плечи смотри, не только на волос! — откорректировал его коррективу мелкоуголовный субъект средних размеров. — Битлак, дай двадцать коп на мороженко!
  Я остановился. Пусть шакалы заценят совершеннолетнего Маугли в исполнении Миши Хранцова. Метр восемьдесят два сантиметра по вертикали, шестьдесят два сантиметра по горизонтали, то есть — в плечах, длинные чёрные волосы. Кстати, читатель: группа «Битлз» и фанатская битлаковская любовь к волосне тут — не при чём. В школе №1 мальчишки старших классов специально растили волосы. Согласно приказу директора школы №1. Для съёмок фильма «Семён Дежнёв». Мы играли казачьих детей в эпизодах торга у скалы Сердце-Камень. Киносъёмочная группа хорошо сэкономила на париках и выставила нам часть своей экономии в виде шикарного чаепития на берегу пролива Дежнёва. Фильм скоро выйдет: реклама появляется. Волосня у меня так и осталась. Что касается плеч: батя мой — родом помор с одной из известных северных рек, фигура у меня — батина и только волосы — мамины (мама — из оленеводческой семьи). Ну, ещё в секции тяжёлой атлетики три года отзанимался. Внушаю уважение своим внешним видом? Если не внушаю, то сейчас внушу! Ко мне, мартышки Бандер-логи… то есть, шакалы Табаки! Видны потенциальные варианты. Первый вариант: без слов допинать всех до опорного пункта милиции. Второй вариант: то же самое, но с нравоучительными текстами. Вариант нравоучительного текста: «Лошата! Вот кто вы! Ускоренным маршем движетесь к параше, а понятия усвоены на дворовом уровне! Не верь, не бойся, не проси. Вот понятия! Но вы сразу: да-а-ай! Фу… труха береговая!..». Переведу при случае на французский язык. Для Грильона. Герои моей повести воспользуются городским фольклором. В своё время. А для местных бандюков, сейчас да здесь, — сойдёт и так, по-нашему!.. Третий вариант: размяться-разогреться-потренироваться, никого никуда не транспортируя и воспитательных бесед не проводя. Но командир «Идеи» Шурик считает, что «битьё иногда определяет сознание, коли конкретное сознание ничего не осознаёт, кроме битья, однако правовой нигилизм в целом вреден для дела борьбы за правопорядок»… а перед школой сработал вдруг вариант №4.
  — Auteur, soutenez le Tambour! On se Bat? Ou vous prenez la lanterne, les chiens? — спросил звонкий мальчишеский голос рядом с нами.
  — Чё-ё тут лопо-о-очет это чучело в красной шапке? — загудели в ответ прокуренные голоса. Загудели. Догудели. Умолкли. Справа от меня стоял Жак. Тетрадь была по-прежнему в моём кармане… а справа от меня, среди застывших луж на современном асфальте стоял маленький барабанщик Великой Французской революции! Он явился из сюжета, как был. Алый якобинский колпак, жилет-карманьола поверх старой дырявой рубахи, мешковатые штаны, сабо на босу ногу и барабан со следом от случайного randez vuoz 6 древесины с пулей.
  Что было дальше? То, что было дальше, в Первой Французской Республике называлось: obtenu sur les noix 7. Мелкоуголовная группа всех размеров драпанула с поля боя. Гражданин первой страны победившего социализма (то есть, я) сказал гражданину революционной Первой Французской Республики (то есть, Жаку):
  — Ты — такой, каким я хотел придумать тебя! Ты вытворяешь в моём сюжете всё, что тебе заблагорассудится! Свойство хороших героев! Очень хороших! Татьяна Ларина в «Евгении Онегине» — это произойдёт позже, «Онегин» будет публиковаться с 1822 по 1833 год, когда ты станешь взрослым, — тоже удивит своего автора, Пушкина: она возьмёт да замуж выйдет! Но и ты, Жак, — молодец! Ты реально совершил поступок, который я хотел бы выдумать! А я — не молодец! Я понятия не имею, как переведу твои колоритные выражения на понятный для моих читателей язык. «Автор, подержите барабан! Драться будем? Или на фонарь берёте, псы?». Вроде так…
  — Да ладно! — успокоил меня барабанщик Марсельского полка на понятном для моих читателей языке. — Мы — свои люди, а свои как-нибудь да столкуются!.. Холодно тут у вас! Зима? Месяц фример?
  — Осень. Ноябрь, брюмер по-вашему. Зима в нашей стране — такая, что не дай бог тебе, Грильон, угодить в неё на весь сезон без шубы! Идём греться к Кларе Иосифовне! Она включила свет, чай из электрочайника в подсобке гарантирован для «Клио». Значит, и для нас. Вероятно — чай с конфетами драже. Allons! Идём! Оттаешь!
  — Что такое э… лек…тр… о… чай… ни… citoyen auteur, гражданин автор, я всё это позже спрошу! Холодно! Идём скорей! Allons vite!
 
  ***
  В подсобке нас ждала новость. Три новости. Две плохих и одна хорошая. Primo, то есть — первая: кружковцы давно разошлись по домам. Secunda, то есть — вторая: на столе, среди книг, ждали нас не драже «Морские камешки», которыми Клара Иосифовна угощает кружковцев, а недоеденный торт и начатая коробка дефицитных шоколадных, серия «Большой театр» (как у Новосельцева в «Служебном романе»)! О-го-го! То есть, o-la-la! Но на глазах Клары Иосифовны, которая сидела в подсобке одна, блестели слёзы… и это было tertis, это была третья новость…
  — O-la-la! Так-так! — сказали мы со Сверчком. — Дама плачет! Сelui qui est а blаmer pour ses larmes versera des larmes lui-mеme! Тот, кто виновен в её слезах, прольёт свои слёзы!
  — Я не знала, что день рождения может быть грустным! Домой идти неохота, квартира — пустая, Виталий недавно умер… а законы галантности требуют представить женщину мужчине, только потом лишь — мужчину женщине. — Клара Иосифовна улыбнулась. Сделала вид, что улыбается.
  — На кой чёрт нам господские церемонии? Поздравим мы вас по-простому, без этих всех манер! — фыркнул Сверчок, протягивая ей руку (которую, кстати, галантно вытер об жилет). — И ещё. У вас есть розы, которые вам дарены сегодня в честь вашего дня рождения, а у меня нет роз! Поделитесь? Три штучки. Ну, одна штучка. Хотя, лучше, — сразу все! Будут танцы на парижской площади «Здесь танцуют»! Должна прийти… ну, в общем… elle doit venir 8!
  Клара Иосифовна удивилась. (До сих пор присутствие мальчишки в одежде восемнадцатого века среди книг обо всех веках и тысячелетиях воспринималось ею спокойно). Чтобы скрыть удивление, она дважды повторила, двигая в сторону Сверчка вазу с букетом:
  — Книги! Книги! Проверочный материал для Мишиной повести «Белый горностай»! Ты, Миша, спрашивал! У меня есть кое-что об Анжуйской династии, к которой принадлежали английские Плантагенеты, а значит, сам Ричард Львиное Сердце и его названный сын Артур-Иан, твой главный герой. Но: Анжуйская династия, тринадцатый век, и — сразу — восемнадцатый век, Первая Французская Республика! Слишком пёстр мир твоей фантазии! Я думаю, следует закончить один текст, а затем начинать следующие. Так поступала Жорж Санд, знаменитая соотечественница твоего Жака Сверчка. У неё существовала традиция, Жак: отходить ко сну в двенадцать часов ночи. Не позже. Она жила литературным заработком и берегла свои силы. Но «не позже» и «раньше» — абсолютно разные понятия. Когда без минуты двенадцать ночи мадам Жорж… прости, Жак, именно гражданка Жорж… выводила последнюю точку последней фразы старого сюжета, она доставала чистый лист и выводила первую букву нового заголовка. Я одобряю только такие методы и советую Мише перенимать только их.
  — Жорж Санд? — спросил Жак. — Это какой революционный департамент… или, хотя бы, какая из прежних королевских провинций?
  — Париж. Но — следующее девятнадцатое столетие.
  — O-la-la! Эх ты! — вздохнул Грильон — Так долго ждать, чтоб познакомиться? Одряхлею!
  Клара Иосифовна засмеялась, окончательно забывая о слезах и наливая нам ещё чаю:
  — Всё же я чего-то не пойму, о граждане двух разных республик! Приёмный сын Ричарда Львиное Сердце Артур-Иан Бретонский, которого подданные называли Белым горностаем, — славный мальчик, хотя он вряд ли имел отношение к Великой Французской Революции…
  — … и это всё — для другого раза! — спохватился вдруг Жак. — Танцы вот-вот начнутся!
  Барабанщик, с розами наперевес, крикнул галантное «Bonne nuit! A plus tard!» 9 и растаял в пространстве между полками книг, портретами исторических деятелей, картами великих битв.
  — Кто к нему должен прийти, Миш? — спросила Клара Иосифовна.
  — Честно говоря, не знаю… — ответил я.
  — А другие знают о твоих героях ещё меньше, чем ты! — попеняла она. — Ты должен продумать все подробности, Миша!.. Пей чай. Доедай торт. У меня холодильник сломался.
 
  ***
  В общежитии (когда я опять раскрыл «общую 96 листов», чтобы с шариковой авторучкой в руках обдумать слова Клары Иосифовны) выяснилось вдруг: сюжет дошёл до брюмера II года республики по новому революционному календарю. (До ноября 1792 года по старому не революционному). Действие продолжалось рядом с табличкой «Здесь танцуют и всё будет хорошо», которую гражданин подрядчик Паллуа установил возле разрушенной Бастилии, на том месте, где мостостроители забрали для моста Конкорд весь материал, освободив просторную ровную площадь. Народ там уже собрался. Бойкий парижский люд, который имел к разрушению Бастилии самое непосредственное отношение, потому что участвовал в штурме её. Пришёл туда и Сверчок. Но… пришёл он только для того, чтобы я, взглянув, понял: Жак — единственный, кто не желает следовать указаниям таблички. Остальные — веселы и нарядны. Веселы — как всегда. Нарядны — в той степени, в какой позволяла им сложная экономическая ситуация: фронты со всех сторон, блокада, новая Франция бьётся одна против всего старого мира!.. Но мой главный герой — только наряден. (Видавший виды алый колпак с новой кокардой, новая белая рубаха, новый жилет-карманьола из полосатого шёлка, новые суконные штаны, новые кожаные башмаки с белыми носками). А глаза у главного героя — воспалённо-красные. Il pleure? Он плакал? Встречный вопрос: а он плачет, еst-ce qu’il pleure du tout? Барабанщики революционных батальонов умеют лить слёзы? Искупался в осенней реке… простыл… глаза воспалены!.. Буду думать так.
  Явились знаменосец Марсельского полка Анри, известный читателям… и австрийский гусар, не знакомый даже мне, автору. Старший кузен стал поддразнивать младшего:
  — Жак! Она придёт! Как только ты станешь офицером, Мари сразу подскочит к тебе! Дочки владельцев магазинов, чтоб ты знал, пляшут только с офицерами!
  Гусар хотел вмешаться. Но Жак сам отбил словесную атаку силача Анри:
  — Равноправие у нас! Капитан Буонапарте танцует с Жозефиной-Розой, не дождавшись, пока Конвент проголосует за отмену рабства в колониях, а Жозефина-Роза, чтоб ты знал, — дочь чёрной рабыни! Во! Барабанщик и девчонка из семьи владельца магазинов тем более равны!
  Стоявший рядом худой загорелый гражданин в форме капитана революционной армии взял Анри за плечо. Привлёк Кузена к себе. Строго сказал, выговаривая слова не совсем как француз… или совсем не как парижанин:
  — Почему? Я возмутился и с этих минут перевёл твоего брата в батальон к лейтенанту с фамилией Гош, долой от твоих сельских шуток!
  Анри замолчал: капитан был, видать, его непосредственным начальником. Оркестр взял первый аккорд. К капитану подбежала черноволосая шоколадно-загорелая девушка в трёхцветном, как народный флаг, платье. Другая девушка в трёхцветном платье, рыжая и совсем не загорелая, повисла на шее Анри, чтобы провисеть до второй фигуры танца, дрыгая ногами в модных сабо, выструганных из самой сучковатой древесины. Конфликт (по формулировке командира «Идеи» Шурика) разрулился сам… но Грильон остался один. Tout seul. На этот раз с ним не оказалось даже роз из букета Клары Иосифовны…
  Через час, когда был объявлен перерыв, чтобы дать оркестру отдых, Сверчок подошёл к первой паре, чтобы спросить:
  — Гражданин новый командир полка Наполеоне, позволь… ну, да, разрешите обратиться к гражданке Жозефине-Роз! Жозефина, ты сможешь погадать мне твоими бусами на счастливый да на тяжёлый год, как недавно гадала самому капитану Наполеоне? Когда я сделаюсь офицер? Сколько лет проживу да прошагаю?
  — Сельские предрассудки это, гражданин Жак! — заворчал капитан. Я прикинул: не Наполеон Бонапарт ли это? Будущий французский император сейчас (помню по книгам) служит как раз-таки здесь и носит как раз-таки звание капитана революционной Франции. — Генеральская шляпа будет заслужена мне моим капитанским клинком и я советую тебе поступить так же точно с офицерской шляпой! Гадания — лишь дополнительные сведения…
  Смуглянка сняла свои бусы из кусочков панциря черепахи. Дважды подбросила их вверх. Дважды поймала на указательный палец. И — либо испугавшись, либо удивившись, либо то и то сразу, — воскликнула:
  — О, gag! Ой, смех! Офицер ты станешь в 1812 году… а вот в каком году ты, Жак, помрёшь, я даже не воткнулась умом! В 1919, вроде бы! Люди столько живут?..
  Беседу прервали уличные мальчишки. Те. Знакомые. Чуть-чуть подросшие.
  — O-la-la! — влез в диалог тот, который получил основную порцию тумаков весной, под мостом Конкорд. — Что за цветочек цветёт перед капитаном Буонапарте? Чёрная Роза Мартиники, ты много раз хвасталась, что старуха нагадала тебе — «вырастет мадемуазель Жозефина больше всех королев», а ты совсем не растёшь! Надо тебя поливать! Ребята, притащите водички из канавы!
  Красавица накинулась на него с кулаками. Кулаки были, между прочим, о-го-го… то есть, o-la-la… и, между прочим, тоже красивые, как вся она. Сверчок хотел принять сторону Жозефины-Розы. Старший кузен остановил младшего кузена, взяв его за плечо:
  — Тут, братец, — не интересные для нас с тобою разговоры! Интересный разговор идёт к нам с тобою под конвоем рыжей Люси!
  Вторая девушка, оживлённо жестикулируя веснушчатыми руками, вела к двоюродным братьям ещё двух не знакомых мне, автору, героев моего сюжета. Один имел при себе ящик с карандашами и красками. У другого при себе была большая, как классный журнал в школе, тетрадища. Я вспомнил: большие тетради, подобные этой, назывались тогда — журналь. Граждане, которые пользовались журналями, называли себя, соответственно: журналисты.
  — Да, Друг Народа! Мой жених Анри, вон он, жуть как забоялся, что сгиб Жак, что сгиб меньшой братец его! — повествовала рыжая Люси. — Напугались они там себе умом, повторюся тут вот! Анри — ладно, Анри стоял в строю. Первый батальон успел выстроиться а каре? Успел, хоть даже без пушек. Французы зарычали «Песнь войны»? Зарычали. Контрреволюционный роялистский бес, выйдя на нас из селения Вальми, не смог ковырнуть нас рогом. Я маркитантскую тележку мою тож отобрала у роялистов. Котелком дралась. Била их котелком. Командир расхвалил меня позже: «Люси, приду на вашу с Силачом свадьбу! Но где барабанщик Грильон?». Я осмотрелась. Жак-то, правду, — где? Жак-то, вправду, — как? Среди мёртвых — нет. Среди раненых в полевом госпитале доктора Ларрея — нет. «Конец Сверчку! — сказал Силач, мостяся под телегу спать. — Наш жирный маркиз, он третьего дня мелькал среди роялистов, оторвёт ему лапки!». Но я услышала в ночи: орудье вдарило…
  — Моё орудие вдарило! Моё, гражданин Друг Народа! Я нынче ведь уже артиллерист! — вступил в беседу Анри. — Голос моей железной красавицы я знаю, потому что на стволе у неё процарапано: «Люси»! «Ничего, ничего, — думал я сквозь сон, — будет заря, подойдут наши соседи по фронту, лейтенант Бернадот и лейтенант Дюруа, первый — лих, как все гасконцы, он отобьёт у австрийцев нашу «Люси», второй — запаслив, как все нормандцы, он поделится с нами своим комплектом ядер! Са ira! Работа пойдёт!..». Работа пошла. Хоть — мало-мало по-другому. Грохнул второй выстрел. Грохнул третий. А уж на заре, когда рыжая добудилась-дотолкалась меня…
  Гражданин с журналью, которого Люси назвала Другом Народа, обмакнул перо в чернильницу. Анри сделал значительное лицо. Жак, подойдя, спросил:
  — Что было на заре?
  — Э-э-э, собственною персоною герой наш тут! — объявил Кузен Анри Другу Народа. — Он лично доложит, озорник, как он, за компанию с вон тем венгром-гусаром Ласло, возвратился из плена в наш батальон близ селения Вальми, вызволив моё орудие!
  Жак буркнул первое, что явилось на ум:
  — Там было мало хорошего…
  Анри поторопил:
  — Пихай длинные речи — вырастешь депутатом Конвента!
  Те танцоры, которые ждали продолжения танцев, стоя вблизи от журналиста, художника и их информаторов, — прислушались. Те, которые ждали продолжения танцев, стоя далеко от них от всех, — оглянулись. Друг Народа предложил:
  — Герой будет думать над подробностями для текста, а гражданин Жак-Луи, вот он, сделает с героя набросок для газетной гравюры! Са ira? Дело пойдёт? Сверчок сядь сюда, здесь — светлее…
  — Друг Народа, вон там — ещё светлее! — возразил Кузен Анри. — Сверчок! Сядь туда! Где твой барабан? У нас в казарме? На ремонте? Это — отговорка! Барабанщики без инструментов — ноли без палочек! Как артиллеристы без пушек… фузилёры без ружей, хотел я сказать!.. Ма-а-арш за ин-стру-мен-том! Одна пятка — здесь, другая пятка — там и обе пятки — снова здесь, иначе ка-а-ак вреж…
  Сверчок помрачнел. Сник. Едва вымолвил:
  — Чего болтать, гражданин Друг Народа? Я узнал вас. Вы лечили мою маму, когда ещё были просто доктор Жан-Поль Марат. Сейчас вы — журналист и редактор, весь из себя во как непросты вы… хотя то, что было под Вальми, было всё простое… неинтересное… орудийных выстрелов было два, только два, не три даже… и какой я герой, если австрийские пули пролетели мимо меня?..
  — Говори о делах! Говори о делах! — дважды повторил, отвечая вместо Друга Народа, художник Жак-Луи (гражданин с карандашами, да, читатель правильно понял). — Перешагни через свой страх, солдат Революции… сделай это движение в первый раз, запомни его, и ты всякий раз будешь перешагивать через свои страх и боль смело!
  Кузен Анри тоже два раза повторил:
  — Жак расскажет! Жак расскажет! Я вос-хи-ща-юсь, видя, до чего ж сознательный гр-р-ражданин из него р-р-растёт! Р-р-распоряжения понятны во всех пунктах, гр-р-ражданин Грильон? Где ж бар-р-рабан твой до сих пор, э?!
  — Анри, кончай распоряжаться, у меня сейчас свой командир есть, лейтенант Гош именем! — буркнул Жак, смелея. Но принёс инструмент и, позируя для рисунка, вспомнил вслух своё недавнее прошлое. Под конец интервью Сверчок даже развеселился. Однако я, автор, под конец интервью чётчайше понял: Сверчок боится не только ящериц! Журналист записывал. Художник рисовал. В моей памяти звучало: «Есть про нас песни разные, сложенные с любовью, есть грустные, есть бодрящие, звонкие как труба. Только нигде не сказано, как это все-таки больно, пулю глотнув горячую, падать на барабан». Пули, действительно, миновали Жака. Случилось другое. Но оно, читатели, — случилось!
  …Когда Сверчка взяли в плен австрийцы, союзники французских роялистов — врагов Французской республики, злой тщедушный австриец-полковник бил его, вроде, без размаха. Не как в старое время, «до Бастилии», — жирный француз-аристократ. (Хозяин пригородного поместья, где Анри работал по найму, а Жак уныло-голодно существовал с тех пор, как умерла мать-служанка и погиб на войне в какой-то Канаде отец-солдат. На работу его не брали: мал. Воровать, рискуя оказаться под королевским судом, было бы ещё тошней, чем выпрашивать куски на господских кухнях. Хорошо, что революция случилась!). Но боль была жуткая. Дыхание замирало. Звуки сливались в один шипящий звук, хотя шипящих звуков во французском языке — не так уж много, а говорил австриец по-французски не так уж плохо. «С каждой минутой упрямство будет обходиться тебе всё дороже. Покорность тебя спасёт. Делай выбор, упрямец». Страх по-хозяйски — с документом на собственность, как папаша девочки Мари в дом, реквизированный у аристократов-контрреволюционеров, — вселился в душу Сверчка. Сердце притихло. Что же теперь? Как же оно дальше будет?.. Сверчок по чужим рассказам знал, что австрийцы делают с неразговорчивыми французами. То же, что и пруссаки. Всё, что захотят. Милостей от них не жди! Англия по ту сторону моря, Пруссия и Австрия по эту сторону моря — одинаково ненавидят Францию и Революцию! Обескровленные революционные батальоны вряд ли смогут проломить австрийский фронт. У них батальона тоже мало пушек. Мало ядер. Мало ружей и пуль. Совершенно нет времени. Сверчок это знал. И не надеялся на спасение. А о том, что победа при Вальми осталась за Республикой, он узнал только утром…
  Австриец выволок Сверчка на плац перед своей палаткой. Рассвет, который дрожал высоко в тучах, делал темноту на земле совсем уж тёмной. Лейтенант Гош — друг капитана Буонапарте — говорил: пленных расстреливают именно на рассвете, когда им особенно неохота покидать этот мир!.. Рявкнул в сотнях туазов от палатки осколочный снаряд: вторая пушка революционного подразделения Анри-Кузена, «Аннет», крикнула там этим снарядом в последний раз. А «Люси», первая пушка революционного подразделения… вот она. Венгр в австрийской гусарской форме, рыча непонятные ругательства, готовит молот: заклепать её. Вбить какие-нибудь железяки в ствол и в запальное отверстие. Клёпанная пушка — не пушка. Металл. Путь ей, бедной, — либо в мастерскую, либо… где ж сейчас мастерские, всё разбито артналётами… сразу под откос, в грязь…
  Полковник, уже без слов, хлестал Сверчка по лицу. Боль, тоже без слов, повторяла Сверчку: «Не лепи из себя героя! Не лепи из себя героя! Отвечай на все вопросы, пока тебе их ещё задают, позволяя тебе жить ради для ради будущих твоих ответов…». Впереди маячило самое худшее. Пока не был отменён бог, у малых людей мира сего была надежда на царство небесное. А бог отменён революционным декретом. Что начнётся здесь через минуту? Что — через секунду?..
  А началось, как пишут авторы романов, следующее.
  Враг-полковник взлетел над Грильоном.
  Куда он собрался? На небо? У австрийцев же, у них-то, бог не отменён, в отличие от революционной Франции, где чтят сейчас «верховное существо» вместо бога!.. Сверчок даже перестал бояться. От удивления. Полковник, ты куда? С грехами ты вряд ли долетишь до рая целым-невредимым!..
  Второй солдат в такой же гусарской форме держит двумя руками полковничий воротник. Полковник-враг — удивительно мелкий, тощий, слабый и не злой при взгляде со стороны — висит в своём воротнике, как в петле, хватается руками за материю, таращит вражеские бледные глаза и всё лучше, всё лучше соображает: вырываться — значит создавать себе боль. Жак, прикинув в уме, какая сила плюсуется к громадным фигурам этих двух солдат, чуть-чуть — немножечко, слегка, un peu! — посочувствовал полковнику!.. Вражеские гусары превратились в друзей свободной Франции!
  Вместо вредоносных железяк в ствол был вбит заряд. Жак поднёс к запальному отверстию раскуренную трубку первого гусара. Удобнее, конечно, подносить артиллерийский фитилёк… но и от трубки железная «Люси» запела басом! Палатка перестала существовать. Второе ядро улетело в сторону вражеских пехотинцев, которые, с ружьями наперевес, бежали спасать своего вражеского командира. Эх, ещё бы хоть один заряд! А лучше — сразу два! Или три! Или даже четыре! Но увы… то есть, helas… зарядов больше нету, а капитан Буонапарте много раз объяснял, как трудно делать в Республике порох при английской торговой блокаде, когда не купишь ни селитру, ни серу, ни… что там ещё надо, Жак опять забыл!.. Второй гусар впряг артиллерийских тяжеловозов в пушку. Оттолкнул полковника в сторону так, что хиляк упал без сознания. Вынес на общее обсуждение план дальнейших общих действий:
  «Здесь надо мне совсем нет, город Пешт один мой город надо родной каменный, моё село рядом, туда будет вернуться! Ласло я имя! Я — венгр! Едем вместе с ты твой дом Париж, от Парижа Пешт уедем я! Тудом?».
  Воздух был пёстр от вражеских пуль. Сверчок крикнул громче, чем сам от себя ожидал:
  «Что такое тудом?».
  Первый гусар, чьё имя осталось для Жака неведомым, — куда-то ушёл. Второй гусар, Ласло, — ответил:
  «Тудом есть наш слов для французский компрене, понимать».
  «Тудом! Я — Жак! Вперёд, Ласло!».
  «Слов вперёд — наш элёре! Я согласен! Вперёд к вам домой равно вперёд домой к нам!».
  Венгр понял француза. И в дальнейшем Ласло понимал всё… и Грильон понимал его… и в Париже венгра со временем поняли… а лейтенант Гош, который был учеником-отличником полковой школы, высказал мысль… а грамотно говоря, гипотезу: простые люди всюду разумеют друг друга, они — человечество, они — не злобно-агрессивные аристократы!.. Я хотел внести ясность: Сверчок, а Сверчок, венгр в Австрии восемнадцатого века — человек, как раз, не из простых! Дворянин! Пусть — бедный и, по тогдашним австрийским законам, неполноправный. Окажись Ласло простым человеком, он сказал бы: я — мадьяр. Разница? Такая же разница, как между благородным шевалье и взятым по рекрутскому набору солдатом-рейтаром, хоть и «шевалье», и «рейтар», в переводе, — «всадники». Гош, например, служил в королевском рейтарском полку. Но я, автор, передумал вносить ясность, зная, как скверно было Жаку в дворянском поместье… и мой герой о сомнительных подробностях не узнал.
  Сверчок был спасён. Качественные колёса (изделия королевских фабрик) и плохонькие подковы (изделия сельских кузниц) стучали по корявой израненной земле. Хрустели, ломаясь, виноградные лозы. Ах, знаменитые сорта «Шампань», «Кагор», «Коньяк» и «Арманьяк»! Terre de guerre, pardonne le soldat… земля войны, прости солдата!.. Прикрикнул на своего породистого вороного коня венгр. Юный сын свободной Франции, сидя на передке пушечного лафета, решил не понукать пёстрых французских тяжеловозов-першеронов, впряжённых в пушку: они добегут самостоятельно, вспомнив дорогу, самое главное — не рухни с передка ты сам, Жак!.. Гусарский конь в предутренней дымке почти растворялся. Зато — сверкала улыбка венгра. Ласло спросил:
  «Ты пугался кичи-кичи?».
  Сверчок уточнил суровым голосом:
  «Что такое кичи-кичи?».
  «Слово для франсе па вариме, немного то есть», — ответил Ласло.
  Жак сменил тему:
  «Как по-венгерски девчонка?».
  «Ланика», — ответил Ласло.
  «Красивые у вас ланики либо… как Люси у Кузена… рыжие?».
  «Не па вариме, не так себе! Всех красивей — моя Моника, селе моём осталась! Село еду, свободу сделаю, Монике женюсь!».
  Знакомый часовой окликнул Сверчка, возникая среди тумана. Дело пойдёт! Сa ira! Удачно всё сложилось, отлично всё закончилось… однако вспоминать об этом даже сейчас…
  Страшно, страшно, страшно…
  И ничего не хочется говорить никому!..
  Я это понял. Я придумал Жака, я — автор, я ощутил всё, что чувствовал мой герой…
  Шумит площадь «Здесь танцуют». Слышится песня, под которую танцуют на этой площади: «Сa ira, дело пойдёт! Освободился французский народ! Аристократа верёвка найдёт, аристократов повесит народ, а не повесит — то разорвёт, не разорвёт — так подожжёт! Нету дворян, нету попов, равенства взлёт, равенства взлёт, освободится австрийский народ, к чёрту провалится вражеский род! Крепко республика наша стоит, громко чумазая пушка гремит, дело пойдёт, дело пойдёт!» 10. Грильон, закончив свой рассказ, бежит куда-то в темноте, до которой еле достаёт свет факельных огней с площади… а я уже твёрдо решил: хватит со Сверчка таких страшных приключений! Assez! Хватит! История Жака пойдёт совершенно по-другому!
  Тоже — с подвигами.
  Но — по-другому…
 
  ***
  Клара Иосифовна, когда мы 7 ноября вместе шли домой с площади имени революции 1905 года, с праздничной демонстрации, — одобрила моё авторское решение:
  — Правильно! Романисты чересчур уж часто подвергают своих героев опасностям! Характер Жака вполне обозначился. Характер у Жака — твёрдый. И — хватит! Assez! Пусть Жак заканчивает вместе с Гошем полковую l’ecole primaire, начальную школу. Затем — городскую среднюю школу, lycee или college. Затем, например, — Сорбонну. Я уточню по литературе, действовал ли парижский университет Сорбонна в годы Великой Французской революции. Диспуты на занятиях. Споры после занятий. Студент Жак Грильон, сделавшись профессором медицинского факультета Жаком Марселье, проживёт долго-долго и научит своих студентов не только хирургии, но и психологии, в том числе — психологии общения, великому искусству мирного решения конфликтов. В дни революции 1830 года, которая описана у Виктора Гюго в романе «Отверженные», он спасёт их не только от смерти, но и от ошибок. Ты выдумал своего героя. Ты вправе дать своему герою многое из того, чего реальные участники реальной Великой Революции не имели. Благодаря мудрому, но юному в душе профессору проживут долгую жизнь те мальчишки… да, извиняюсь, Миш, те молодые парни, которые в 1830, 1848, 1871 году шли на баррикады умирать. Революционная идея — одно, гибель людей на революционных баррикадах — другое, война с баррикадами на улицах и окопами на полях — третье, а кровь — мальчишек — в любом случае — непомерная цена! Мой муж был самым юным среди партизанских пулемётчиков. Детская рана мучила Виталю всю жизнь… и убила в конце концов!.. Дети у твоего Жака будут? Я читала: в середине девятнадцатого века сорокалетние французы составляли незначительный процент населения. Мало их родилось. Отцы неродившихся погибли в начале девятнадцатого века или даже в конце восемнадцатого. В своей молодости. Давай, Миш, поспорим с этой закономерностью?..
  — Художник Жак-Луи Давид, истинный боец революции, прожил семьдесят семь лет и умер не от старости: его убили голодные соседи-эмигранты в городке под Брюсселем! — уточнил я, чтобы столкнуть тему, как железнодорожную стрелку, на менее печальный путь. Я знал: мне это вряд ли удастся. Но усилия всё ж не пропали даром. Клара Иосифовна успокоилась.
  Она даже улыбнулась, открывая двери школы №3:
  — Смело давай свой авторский приказ профессору Марселье: пережить Первую Мировую войну 1914-1918 годов! Начнутся революции двадцатого века, развернутся национально-освободительные движения, рухнут сразу четыре империи, но Французская Республика устоит. Жак Марселье совершит к тому времени много хороших умных дел, обращаясь к людям не с трибун, а с кафедр. Прежний пыл барабанщика, идущего — как пелось в песне моей юности — чуть-чуть позади знаменосцев, чуть-чуть впереди штыков. Вновь обретённая мудрость полководца. Мощь знания. Уважение и любовь учеников — учёных и политиков. Годится для финала?.. Обдумай. Жителям вашего общежития — моё поздравление с годовщиной!
  Ответы на такие вопросы не даются сразу. «Служенье Муз не терпит суеты», прав Пушкин. А общежитие, куда я вернулся, гудело от суеты мирской. Студенты идеологического факультета журналистики праздновали шестидесятую годовщину нашей Великой Революции, идею которой, по окончании учёбы, им предстояло отстаивать на страницах партийных, советских, профсоюзных газет. Абсолютно трезвыми в общаге были трое: командир «идейцев» Шурик, я и Владимир Валентинович, он же Пан Профессор, он же доцент кафедры истории печати, который пришёл на преподавательское дежурство. Факультетское партбюро направило Владимира Валентиновича на самый трудный участок педагогического фронта. Он, читая в основном историю печати, ведёт факультатив под названием коммуникативистика, искусство общения. Да как ведёт! Показывает выходы из самых безвыходных ситуаций. Бывалые «стажисты» — студенты, поступившие в университет после работы на производстве или службы в армии, — шёпотом удивляются, спеша записать всё в свои конспекты: «Мудрый мужик Пан Профессор!». А сам Владимир Валентинович любит повторять: «Говорю лишь то, что лично знаю». Он знает коммуникативистику. Знает на практике. Общежитские пьяницы ведут себя при нём, как трезвые, сомнительная музыка в общаге выключается, ехидные разговоры о преклонном возрасте членов Политбюро Центрального Комитета партии утихают, а какой-нибудь интересный и полезный разговор вмиг начинается. Когда я пришёл, общажные вольнодумцы на подоконнике в конце бесконечно-длинного общажного коридора дискутировали о контактах цивилизации планеты Земля с цивилизациями других миров (то есть, ни разу не о политике).
  — Моя гипотеза такова: Батый, Наполеон, Гитлер были под инопланетным управлением! — говорил Шурик. — Марсиане управляли ими, будто прожекторами с марсовой площадки на мачте судна! Всё выглядит так! Вплоть до мелкой конкретики! Отец, когда он защищал город-герой Ленинград, заметил: самые гибельные немецкие артналёты начинались в те часы, когда наши не успевали подвезти боеприпас для главных калибров крейсеров «Марат» и «Киров». Только крейсера могли подавить всех немецких дальнобойщиков. И подавляли. Но когда наши не успевали подвезти снаряды, начинался немецкий артналёт. Ладно бы один случай. Два случая. Три. Но ведь — именно всегда… и сразу!.. Немцам шептал кто-то из наших? Вопрос! Иуд на крейсерах не было! Ответ! А как немцы всё узнавали? Силой каких методов?.. Марс наводил! Марс! С Марса всё видать, была бы оптика на грани фантастики…
  Пан Профессор виновато произнёс:
  — Вы знаете, пора мне домой! Курсовые сочинения вечерников и заочников рецензировать. Водку вы тут без меня больше не пьянствуйте, пожалуйста, безобразие — не нарушайте, а вы, молодой человек, — Владимир Валентинович обратился ко мне, — записаны на конкурс студенческих научных работ о журналистах Великой Французской революции! Знаю, знаю! Я — ваш научный руководитель! Как двигаются изыскания? Есть материал. Могу принести всё на факультет, но таскать книги в универ, чтобы вы перетащили их из универа сюда, на соседнюю улицу, — нелогично, и мы пройдёмся по холодку! Должен выпасть свежий снег. Люблю снег. На родине, в Брестской области, он назывался: пакров…
  Мы с Паном Профессором повернулись, чтобы уйти. Шура Башлыков из группы 102ж — румяно-кудрявый, как персонаж мультфильма по русским народным сказкам, и мутно-хмельной, как студент в день стипендии, — возразил Шурику:
  — У нас — говорю, чтоб ты знал, — давно вахтёры правят вместо марсиан! Впускают народ туда, куда хотят впустить, но не впускают народ туда, куда народу надо! А Ленинград — говорю, чтоб ты знал, — давно перестал быть городом-героем. Лишь слывёт. Раньше там, образно, гремели над гранитной Невой большие колокола. Теперь там, образно, дрынчат с гранитных углов мелкие колокольчики. «Дрынь-дрынь, дзинь-дзинь, что нам скажет такое сердитое первый секретарь Ленкомитета партии то-о-оварищ Романов? Вообще ничего не сказал первый секретарь Ленкомитета партии то-о-оварищ Романов? Ладно, ещё раз дрынь-дзинь…» и… ы… ык… пардон, я на минуточку… ты, Притча, Нина, подвинься… вы, Владимлентиныч, сдитесь вмест мня сюд, чтб никто из них не прилип на моё нагретое местечко! Я счас…
  Мефистофель, уходя в туалет вслед за Шурой, проворчал знакомым комедийным голосом:
  — Марсиан зелёненьких на Марсе нету, и камни с неба не падают, их там нет, на небе, тож нету, так решила Парижская Академия, а всё иное остальное суть научные нефеля 11 !
  Шурик возразил Мефистофелю:
  — Вить! Один метеорит рухнул прямо среди двора Парижской Академии… а в песне о Гражданской войне, которую ты вчера орал вместе с теми городскими мажорами, процент политических нефелей зашакаливает. Очухайся! Профилактирую тебя, Витька, с учётом твоего рабоче-крестьянского происхождения! Думай, досидент! Мозгами думай, мл, а не головой волосатой, мл… извини, Притча, случайно!.. Ты родился там, где до соседних государств — вопреки Николаю Васильевичу Гоголю — три года скакать не нужно, рядом — иные цивилизации планеты Земля, они до сорок пятого года зырили на наших отцов-матерей сквозь орудийные прицелы! Кто защитит нас, если не родная страна? А ты ненавидишь её…
  Витька вернулся к дискуссионному подоконнику. Владимир Валентинович, виновато взглянув на меня, тоже вернулся туда и спросил у Шурика:
  — Досидент? Кто это?
  Шурик приказал мне:
  — Боец оперотряда «Идея» Хранцов, объясните ваши термины!
  — Есть, товарищ командир! — ответил я Шурику, вернувшись вслед за Паном Профессором. — Объясняю! Диссиденты делятся на досидентов, сидентов и отсидентов. Мефистофель ещё не влипал по-настоящему, значит — досидент, срок не отсиживал. В противном случае, он бы вёл себя поумней.
  — Закусывать надо, Миш! — вызверился Витька. — Я-таки займусь, млин, воспитанием молодых кадров! Молодые кадры очень медленно бросают школьную привычку пить без закуси!
  — Мих не закусывал, потому что не пил, — вступился за меня Шурик. — «Идея» соблюдает спортивный режим.
  — А… «профилактирую»… термин это чей, Миш?.. — глядя на нас плывущими глазами, переспросил Мефистофель, почти смиренный от внезапного удивления. — Тоже… термин Хранцова… ы?.. У-у-умное пополнение при-и-и-шло на первый ку-у-урс рядом со мно-о-ой, дурнем фабришным, оно та-а-акое вы-ду-у-мывает…
  Шурик покачал головой:
  — То не Хранцов сказал, Вить! То Андронов сказал, Вить! Слыхал ты о таком? Председатель Комитета Госбезопасности Юрий Николаевич Андронов двинул идею: не сажать мелких вражков сразу, а сперва вызывать их для разъяснительно-предостерегающих бесед. Усёк, Витёк? Сортир — вон там. Отсортируй по сортам всё то, чем твоя голова набита. Чистые мысли — в одну сторону, нефеля и дерьмо — в другую!.. Боец Хранцов, проконтролируйте обоих!
  Мефистофель в туалете смачно закурил, наблюдая, как облегчает свой желудок Шура Башлыков. Я, живенько отлив то, что во флоте называют техническими водами, вернулся к подоконнику. Шурик не обратил внимания на нарушителя командирского приказа, то есть — на меня. Потому что Владимир Валентинович как раз говорил:
  — Досидент! Досидент!.. Я — сын революции, 1917 год рождения, отец не всегда понимал моё словотворчество, но внуки революции общеголяют нас!.. Идём, Миш.
  — Трудно будет Михе в жизни! — изрекла Нинка Притчина из группы 102ж, широко известная в узких общежитских кругах как Притча, едва мы с паном Профессором сделали несколько шагов.
  Посвежевший Шура Башлыков вернулся на подоконник. Спросил, скверно имитируя франсе:
  — Пуркуа, Нинель?
  — Почему, Нин? — деликатно перевёл ей (учившей немецкий язык, потому что он — согласно школьно-университетским легендам — «проще всех») Шурик.
  — Не умеет жить, — объяснила она, щупая малиновый ярко-накрашенный рот зелёными ярко-накрашенными ногтями. — Верит во всё, что сказал. Не надо. Глупо. Зря.
  Шурик возразил менее деликатно:
  — Парижские полит-мещане упрекали Максимильена Мари Исидора Робеспьера, деятеля Французской революции: «Ты — опасный человек, ты веришь в то, что говоришь!». Робеспьер воспринимал это как похвалу, кстати говоря.
  Нинка возразила совсем не деликатно:
  — Жаль, Максимильен Мари Исидор плохо кончил… и вон тот благородный лорд счас напугает благородную леди мятой беломориной!
  Вернулся, докурив, Мефистофель. Выделил Нинке папиросу из своих. И то ли согласился, то ли законфликтовал:
  — Притча! Смолить папиросы вредно! Лучше — махорку! А пить надо самогон! Пока мы пахали в колхозе на «картошке», от деревенского самосада никто не кашлял и от деревенского самопала никто не блевал!
  Интеллектуалы заржали, как породистый табун: я вздрогнул и оглянулся, хотя мы — я и Пан Профессор — были уже далеко, возле моей комнаты.
  Шурик поднял указательный палец вверх, прежде чем напомнить Мефистофелю:
  — Кстати! Об Оболенских и Голицыных! Сергей Оболенский, отучившись в английском Кембридже, где хорошо поставлен спорт, создал первый российский отряд спецназа. В 1916 году. Во время Первой Мировой войны. Когда понял: немногие подготовленные бойцы способны заменить множество неподготовленных, сохранив их жизни 12. А братья Голицыны, Борис и Дмитрий, оказались в 1789 году среди революционеров, штурмовавших Бастилию. Тоже кстати говоря.
  Интеллектуалы заржали ещё громче. Мефистофель убыл в свою комнату, старательно изобразив шаг трезвого человека. Из комнаты зазвучали гитарные аккорды и политически-нейтральный текст: «Пулями пробито днище котелка, маркитантка юная убита» 13. Но я Витькиных стараний не оценил. Когда Мефистофель дошёл до слов «спите, спите, братцы, всё придёт опять, новые родятся командиры, новые солдаты будут получать вечные казённые квартиры» 14, я и Владимир Валентинович, одетые в своё уличное, шли мимо его окна по тротуару.
  — Ты слишком строг к ним, — попенял мне куратор. — Языки у них, я соглашусь, грязноватые, но в целом они формируются как профессионалы. Знаешь, кто такой профессионал? Тот, кто зарабатывает своим делом больше, чем тратит на своё дело. Ты думал иначе? Думай правильно!.. Формируются профессионалы средств массовой информации, низовое звено. Когда солнце взойдёт, их газеты выйдут в свет, а когда солнце не взойдёт… их газеты всё равно выйдут! Не делай строгое лицо перед товарищами. Чем гаже старается выглядеть твой товарищ, тем старательнее ты должен искать в нём золотую искру, которую он прячет от печали мира сего под внешней хулиганской бравадой.
  — Коммуникативистика ваша — великое искусство, но есть вопрос: каким окажется наше завтра, если наша современная история не разглядит в сегодняшних Витьках, Нинках да Шурах ничего хорошего? — возразил я. — Раскачают-разболтают эти болтуны советский идеологический фундамент, шлёпая грязными языками по нему, а враг этим воспользуется! Тогда…
  Пан Профессор остановился на миг.
  — Что тогда? Что именно? Кто именно? Кличка, пароль, явка? — спросил он, изо всех сил стараясь придать голосу шутливые ноты.
  Я тоже остановился, прежде чем ответить:
  — Владимир Валентинович, новых врагов у нашей страны — слишком много для юмора!
  — Новых? То есть?
  — Вот-вот! О старых вы не спрашиваете! Вы их своими глазами видели! Во время войны. В Белоруссии. А одного — даже щупали. Кулаком. У вас на родине, в Брестской области. Когда он явился грабить хату. Вы рассказывали в колхозе на «картошке», у костра. Сейчас те враги под землёй гниют. Но родились новые. Родились и сменили окраску. Если новый враг перестанет таиться и начнёт открытую бомбёжку, как те старые «двадцать второго июня ровно в четыре часа», — Витьки, Нинки да Шуры быстро поймут: всё, обведённое на карте мира красным контуром, на поверку оказалось дорого-мило мятежному сердцу… но прозревать-умнеть — поздновато!..
  — Рассуждаешь, как старый злобный унтер у Куприна! «Враги унешние», «враги унутренние», «вторые — опаснее первых»!.. — Владимир Валентинович остановился и отошёл с тротуара на обочину. — Командир «Идеи» Шурик служил в погранвойсках или в ВДВ?
  — В погранвойсках, — сказал я, останавливаясь рядом.
  — Чувствуется… м-м… специальный спорт!.. Родители Шурика — кто?
  — Отец — машинист мрамородобывающего комбайна в Белой Речке, мать — доярка Белореченского совхоза. Почему спрашиваете?
  — А твои родители — кто, Миш?
  — Отец — на Северном морском пути, мать — в народном контроле. Почему вы спрашиваете? Я сейчас возьму да спрошу здесь: Владимир Валентинович, за что вас называют — «Пан Профессор»? Вы — не доктор наук. Кандидат исторических наук, доцент. Дразнятся? Обзывают вас, называя Паном Профессором, как персонажа телепередачи «Кабачок «Тринадцать стульев»»? Вы не похожи. Но вокруг — «Пан Профессор», «Пан Профессор»… а вы бы хоть раз возразили!..
  — Пацаны вы все в вашем отряде в этом! «Идея», «Идея»!.. Па-ца-ны! Дра-чу-ны! За-ди-ры!.. Дам я тебе, Миш, одну хорошую книгу. Скучно было бы наблюдать, как студент третьего советского поколения в очередной раз переписывает своим почерком общеизвестные — пусть верные — истины о газете «Друг Народа» под редактурою Жана-Поля Марата, каковой Жан-Поль Марат не доредактировал последнюю передовицу в последний номер только оттого, что его убила лже-сотрудница Корде. Во всех учебниках — Марат и «Друг народа», «Друг Народа» и Марат, а Жозефа Агриколя Виала забыли…
  — Виала? Кто это?
  — Впервые слышишь?.. Сын редактора провинциальной якобинской газеты «Esperance de la Patrie», «Надежда Родины». При редакции возник молодёжный клуб. Он назывался так же. Это была французская «Молодая гвардия». Началась война с Пруссией. Подошла к городу прусская армия. Французские молодогвардейцы вместе со взрослыми ополченцами обороняли город. «Печатали и распространяли антироялистские прокламации, когда часть города была уже сдана врагу», — пишет автор монографии, которую я тебе дам. Но погибли… печатая и распространяя антироялистские прокламации… все до одного. Жозеф пережил своих хлопцев на час. Шестую пулевую рану он получил, когда выбрался к канатному мосту, по которому немец гнал через реку в город артиллерийские батареи. Хотел перерубить канаты и обрушить мост в воду. Не успел. Умер. Смог только крикнуть: «Мore per la libertat! Всё равно за свободу!». А о нём — полнейший молчок в современных учебниках. В рукописи нового университетского учебника, который наша кафедра готовит, — тоже молчок!.. Вот моя дверь. Звони, пограничник! Я ключ забыл, уходя: в общежитие срочно вызвали. Здравствуйте, Вера.
  — Здоровчики, Вер, — повторил (в своей интерпретации) я, мельком отметив, что мимо нас откуда-то с верхних этажей профессорско-преподавательской «сталинки» спускается по гранитной лестнице с красивыми чугунными перилами Вера Кабанова. Однокурсница. Только — из другой группы, из 103ж. На абитуре я узнал: она числится в особой группе, как «стажистка» с производственным трудовым стажем. Не как бывшая секретарь директора или (говорил Пан Профессор: «Крайности смыкаются, будучи противоположными краями одного единого явления») уборщица административных помещений. Именно: с производственным. Во время вручения студенческих билетов я сразу разглядел: значок в тонах ленты ордена Трудового Красного Знамени на её праздничном костюме — не значок, а колодка настоящего ордена Трудового Красного Знамени. Возник вопрос: напишу о ней очерк! Поговорить до сих пор не удавалось, разные группы, встречаемся только на лекциях… но сейчас она вдруг сама бросилась ко мне:
  — Хранцов! Ты лично знаешь певцов клуба «Бригантина»! Говорит народ, говорит! Слух по степи прошёл! Я давно, со школы, мечтаю встретиться с Полыниным и с «Бригантиной»! Перечитала всё, что есть в библиотеках! Узнала адрес! Кстати: недалеко. Троллейбус номер два. Я пятьсот миллиардов двести один миллион раз уговаривала себя сходить, но — страшно, страшно, он — такой знаменитый…
  Пан Профессор сам позвонил в дверь своей квартиры. Выждал, пока внук откроет, дотянувшись до замка. Сделал гостеприимный жест:
  — Вера, Миша! У меня докоммуницируете, пока буду книгу искать. Чай. Бутерброды. Масло — сливочное. Согласны? Согласны.
  Он угадал! Отвергнуть бутерброды с настоящим маслом, которое при дяде Боре Борисове проникло, впервые за годы, в обыкновенную розничную торговлю… это было выше наших сил!.. Внук помогал Владимиру Валентиновичу вести оперативно-розыскные действия на книжных полках. (Полки занимали все стены, свободные от иных предметов). Вера жевала и ждала, что я скажу. Я признался, слизнув всё масло:
  — Леди! Правда, увы, — такова, что моё знакомство с бригантиновцами — сплошь неправда. Они уехали, пока я бежал к ним.
  — Тяжёлый случай!.. — вздохнула Вера. — Вывод: надо действовать вместе! Съездим! Завтра! Я в одиночку не отважусь! Он — такой знаменитый! Он — лауреат премии Ленинского Комсомола!.. Решено? Отвечай: ре-ше-но!
  «А я не отважусь без тебя! Полынин, действительно, такой знаменитый… и так классно пишет… и руководит таким знаменитым детским клубом под названием «Бригантина»…» — чуть не сказал я вслух.
  Но всё же промолчал.
  Сказав вслух другое на ту же тему:
  — Лады. Уточним, как на рекогносцировке у маршала Жукова, кто к кому подтягивает фланги для совместных боевых действий. Где дислоцируешься? Не идти же вам завтра, леди Вероника, в похмельную праздничную общагу!
  — Дислоцируюсь там. — Вера показала чайной чашкой вверх. — Комнату снимаю у одной старушки на пятом этаже. Во сколь ноль-ноль нарисуешься? Давай прямо с утра!
  — Целую комнату — для одной?! Дорого! Рублей пятнадцать!
  — Ну, во-первых, спокойная жизнь — дороже, Миш, а деньги есть, я год после школы работала комбайнёром. Во-вторых: хозяйка — инвалид, одинокая, ей нужна не только материальная помощь. В-третьих: землячка, Танька Гладких, обдумывает идею о том, чтобы — как доктор Уотсон к Шерлоку Холмсу — подселиться ко мне и разделить со мной расходы, ей надоело стоять в очередях в столовой-растащиловке за полусъедобной жратвой, ходить по тёмным коридорам, где украдены лампочки, а особенно — просыпаться от пьяных ночных песнопений.
  — Говорит истинная леди, а не скромный сквайр типа мистера Майкла, вот он, перед вами здесь!.. Ты какой язык учишь? Кто такие сквайры, знаешь?
  — Немецкий учу. Хоть я его знаю с детства. У нас в районе много немцев, которые… ну, предки которых ещё при Екатерине Второй в Россию переселились.
  — Сквайр, по-английски дословно, — держатель. Бедный офицер, у которого нет своей земли, есть только поместье, которое отслюнил ему король на период его офицерской службы. Дал подержать. Наши портовики шутят: «Дай сотнягу подержать!». В смысле: «Дай взаймы».
  — Ты — не журналист! Ты — готовый историк!.. Заканчивай два факультета сразу! Мой батя после фронта отучился сразу на двух! Летом он — агроном, зимой он — второй зоотехник по вывозке скота на мясокомбинаты! Колхозу так выгоднее!
  Я вернул тему на прежний курс:
  — Леди! Слабо нам с тобой прямо сейчас в «Бригантину» прокатиться, если ты адрес знаешь?
  — Это как, Миш? — испугалась вдруг она. — Поздно! Вечер!
  — Вечер — поздно?
  — Хулиганов — разливанное море! Шпана расплодилась при старом руководстве!
  — А кто у нас главный специалист по усмирению шпаны? — спросил я, копируя голос артиста Ливанова. — Малыш! В секцию тяжёлой атлетики Карлсону ходить некогда, сходить записаться — и то некогда, уроков много, а сохранять спортивную форму надо по-всякому!
  — Хранцов… прошу без жертв с их стороны… а то тебя посадят из-за идиотов… — начала Вера и, не доканчивая фразы, мигом заменила её на две другие: — Серьёзно? Едем сейчас!
 
  ***
  На входной двери детского клуба «Бригантина» красовался герб — старинный парусник. За входной дверью, на пороге, возлежали чьи-то сапоги. Громадные. И самые простые. Солдатские. Кирзовые. Они ценились у мальчишек-школьников 1977 года наравне с самыми простыми хоккейными коньками под названием: «Как у Славы Третьяка в детстве». Особенно ценились (ты, читатель, прав), когда доставались меньшему брату от большего!.. Я и Вера, перешагнув через указанные предметы, вошли в коридор с двумя рядами внутренних дверей. На ближней двери пестрела фломастерная табличка: «Фотолаборатория. График работы: с утра до вечера. Но если Бец Коробов проявляет плёнку, то — даже сверх того». Табличка на второй двери гласила: «Бастилия. Работает круглосуточно. Слушайтесь старших и не хулиганьте!». За дверью, дальней от нас, — третья табличка извещала, что сие «Оружейная комната», — торчали в специальных подставках спортивные рапиры, качались на специальных крючках барабаны, а стена, не имевшая окон, была украшена масляной росписью: мальчишка в форме пехотинца восемнадцатого века, стискивая пальцами барабанные палочки, лежит в помятой обгоревшей траве рядом с разбитым барабаном и взрослые солдаты бегут к нему на помощь. Под картиной стоял, с рапирой остриём вниз, школьник в клубной форме. Он внимательно рассмотрел нас и сказал шёпотом:
  — Если к нему, то — вон туда. В самую большую дверь.
  На самой большой двери — двустворчатой — пестрела большая фломастерная табличка «Муравейник» с изображениями яхты, двух скрещенных шпаг, кинокамеры и барабана. Я (читатель прав!) не знал, что там, в «Муравейнике», происходит… а происходили там съёмки любительского фильма. Кинооператорствовал рыжий пацан лет четырнадцати. Незнакомый. Режиссировал Полынин Вячеслав Павлович. Тот самый. Автор целой полки замечательных книг. Тех самых. От «Космодром приписки — Орион» до «Барабанщики, марш!», включая «Горн вдали», «Старый дом» и «Оруженосец». У меня выползла на лицо смущённо-восхищённая улыбка, которая всегда выползает, когда вижу его портреты в журналах. Но тут был не портрет. Был живой настоящий Полынин Вячеслав Павлович. Разницу ощущаете, читатель? Я еле вспомнил: Веру как женщину следует представить первой…
  Детский клуб «Бригантина», все знают из журналов и передач, Центрального Телевидения, — это множество интересных дел. Яхтенный спорт, туризм, журналистика, фехтование, хор плюс киностудия «ФИГ ВАМ» («Фильмы исторические, героические в артистической манере»). За час до нашего прихода бригантиновцы сдвинули к стенам в «Муравейнике» корпусы двух недостроенных яхт, набросили поверх них самодельные тканевые декорации — и судоверфь превратилась в съёмочную площадку. Сценарий выдумывался на ходу. Под магнитофон с песней «Кто на новенького?» из фильма «Достояние республики». Мы с Верой появились, когда было снято следующее.
  Бригантиновец-четвероклассник Андрей Грехов решил перечитать в клубной библиотеке роман Александра Дави де ла Пайетри Дюма — и обнаружил: со страниц исчезли сразу трое мушкетёров. Там, где должны упоминаться Атос (прототипом которого является граф Арман де Силлег д’Атос д’Отевиль), Арамис (прототипом которого является аббат д’Эрбле) и Портос (прототипом которого является барон дю Валлон де Брасье де Пьерфон), светлели пустые прямоугольнички, а шевалье д’Артаньян (прототипом которого является маршал Шарль Ожье де Бац де Кастельмор граф д’Артаньяни) вёл в городишке Менг учтивую беседу о мастях лошадей с авантюристом Шарлем-Сезаром де Рошфором (прототип которого так и звался: Шарль-Сезар де Рошфор). Надо было что-то делать! Будущий враг — вот он, а где будущие друзья, на которых сможет положиться д’Артаньян через несколько дней, двадцать лет спустя и десять лет спустя? Вопрос!.. Бригантиновский закон №1, который крупно выписан белой краской на стене комнаты «Муравейник», гласит: «Я вступлю в бой с любой подлостью и несправедливостью, я не буду ждать, когда это сделает за меня кто-то другой». Ответ! Андрей, оставив книгу в библиотеке и перечитав белые строки в «Муравейнике», вернулся домой, чтобы прикрепить к бабушкиному сундуку бабушкин старый будильник с римскими цифрами на циферблате. Читатели знают, что такое межвременной портал? Знают. Не отвлекаемся. Идём вперёд. На будильнике был легко и сразу установлен нужный век: XVII. Чтобы установить, вдобавок, нужный год, 1647, Андрею пришлось утомительно-долго крутить стрелки назад. Один оборот — один час, 24 оборота — сутки и так далее. Но Андрей спешил во дворец Пале-Кардиналь к графу Арману-Жану дю Плесси с вопросом о королевских мушкетёрах. Трудности его волновали мало. Всерьёз волновал вопрос: вдруг граф Арман-Жан дю Плесси… да, да, кардинал Ришелье, читатель прав… откажется говорить о гвардейцах в голубых королевских плащах? Опасение подтвердилось. До кардинала Андрей ещё не дошёл, а часовые в алых кардинальских плащах уже оскорбили его: «Вы, шевалье Андрэ, рановато лезете во дворец! Может, сперва подрастёте, уважаемый малявка?». Что ж, Андрей подрос! На экране это всё, после киномонтажа со склейкой, должно было смотреться так: он перевёл стрелки будильника на пять лет вперёд, скрылся в сундуке, будильник зазвенел… и к гвардейцам вышел из межвременного сундука старший брат Андрея Борис. Зазвучало: «Ну, кто тут малявка? Шпаги к бою!». Откуда герой, даже увеличившись на пять лет, взял шпагу? У часового перед Пале-Кардиналь взял. Читатель помнит, как в фильме «Три мушкетёра» с участием Алена Делона кардинальский архаровец демонстрировал миланское фехтование, шпага плюс кинжал (пускаемый в ход куда как внезапно… и куда как предательски)? Этот — тоже продемонстрировал. Но рост девятиклассника Бориса Грехова — сто семьдесят пять сантиметров, вес — восемьдесят кило, кулаки — как у меня, он (как и я, к слову) одинаково легко действует обеими руками. В результате у киногероя оказалось два клинка сразу. «Мальчик со шпагой — не просто мальчик, — говорится в повести «Барабанщики, марш!», — соблюдайте правила вежливости». А парень со шпагой и кинжалом? O-la-la! То есть: о-е-ё!..
  Когда из магнитофона «Весна 303» в очередной раз прозвучал вопрос «Кто на новенького?», из портала-сундука вышла навстречу кинокамере, стуча тросточкой, Аня Мясникова, переодетая в старушечий наряд. Та девочка, которая пела песню о барабанщиках в университете. «Почему будильник вместо семнадцати часов показывает семнадцатый век? С историей нельзя баловаться! Кто научил маленьких детей хулиганить? Бабушка Катя вас спрашивает: вы научили? Вот я вам задам!» — пообещала она. Братья Лодыгины — те гитаристы, которые аккомпанировали песне, — взяли лист ватмана чертёжного формата 11, чтобы нарисовать этот текст красивым готическим шрифтом, отснять, а затем смонтировать где надо. Бабушка от слов перешла к делу. Из сундука тем временем вышли Санька Школьников (он в университете пел вместе с Аней) и Санькин друг Алёшка Поляков (он не поёт, но мы и Алёшку знаем, это — часовой, сменившийся с поста в оружейке). Оба крикнули: «Ты где застрял, Грехов? «Три мушкетёра» по телевизору начинаются!». Осмотрелись. Переглянулись. Крикнули ещё громче: «Здесь найдётся пара клинков для нас?». Оба текста были прорисованы готическим шрифтом на ватмане формата 11… а читатель готов задать автору вопрос: «Что за мобилы у бригантиновцев? Разве существуют мобилы, которые не записывают звук?» Вопрос — интересный. Автор благодарен читателю. Но у бригантиновского кинооператора по кличке Бец — или, официально, Сергей Александрович Коробов — была простая кинокамера. С плёнкой. Она не записывала звук, потому что никогда не записывала. Конструкция такая. А на дворе был 1977 год. Поэтому братья Лодыгины разрисовывали ватман, пока дело делалось, сказка сказывалась и увеличенный герой, напомнив ещё двум кардинальским антигероям кое-какие фехтовальные азы, бросал вражеское оружие Саньке и Алёшке.
  Когда Полынин перемотал плёнку в «Весне» и магнитофонный вопрос «Кто на новенького?» прозвучал ещё раз, шпаги гвардейцев в кадре устали возражать шпагам трёх друзей и тросточке бабы Кати. Мессир Ришелье, пронаблюдав свою битую гвардию, вдруг вспомнил, на каком этаже Бастилии можно встретить королевских мушкетёров, которые известны как Атос, Портос, Арамис. Но… возразила кинокамера. Плёнка кончилась. Вся. Все десять рулонов из десяти, с большим трудом (дефицит ведь!) купленных до праздника. Бец, получив сумму из клубных денег, рванул в гостиницу «Интурист». Обыкновенные магазины (праздник ведь!) не работали, а продавец киоска фототоваров «Интуриста» вовсю трудился, чтобы иностранцы не критиковали нашу страну. «ФИГ ВАМ» объявила перерыв. Бригантиновцы вскипятили древний-древний — пятидесятых годов! — электрочайник. (Санька Школьников его в музей забрал, когда вырос и стал директором музея). Напились чаю. Отдохнули. Разговорились. Грехов-старший — точнее, средний, потому что есть ещё их отец Сергей Иванович, — спросил у Грехова-младшего:
  — Шевалье Андрэ! На каком уровне исторической правды мы здесь фехтуем? Злости маловато! Предлагаю: Жан-Арман дю Пейрэ из Гаскони, широко известный в узких парижских кругах как де Тревиль, моментально расколет нас, когда мы трое — я, Лёшка, Санька — начнём подменять мушкетёров в полку. Скажет: «Ребята, вы — обыкновенные спортсмены, хва ля-ля! У вас не осталось настоящих врагов. Хорошо живёте. Отвыкли драться за честь и жизнь».
  Бригантиновцы посмотрели друг на друга. Аня (пришив к костюму бабушки пуговицу, оторванную во время боя) посмотрела на Веру. Вера обернулась в мою сторону. Я сам не заметил, как хвастнул:
  — Борька! Шевалье Бори! Существует гражданин, знающий, что такое настоящая злость в бою с настоящими врагами! Некий Жак Грильон. Живёт он не в семнадцатом, а в восемнадцатом веке, но я могу его позвать сюда прямо сейчас.
  — Командор! — сказал Саня. — Вячеслав Павлович! Как вы думаете?
  Полынин, который что-то писал в большой (больше, чем журналь Друга Народа!) тетради на широченном клубном подоконнике, молча оглянулся в сторону бригантиновцев. Бригантиновцы молча кивнули мне. Я произнёс известную в то время фразу «Держитесь до моего прихода!» из кинокомедии по рассказам Зощенко, поднял над собой «96 листов» — и очутился в революционном Париже.
  Застать бы Сверчка! Не ушёл бы он опять на войну… а если всё-таки ушёл, — вернулся бы он с войны живым-здоровым…
  Мне повезло.
  Я застал Сверчка.
  Жак опять позировал.
  Не возле площади «Здесь танцуют». В Академии Художеств. Свершался обряд увековечения героев для так называемого Пантеона, в котором, перед статуей «верховного существа», демонстрировались их скульптурные и живописные портреты.
 
  ***
  Рядом со Сверчком потел в горделивой позе краснощёкий дюжий лейтенант Луи-Лазар Гош. Читатели знают: Гош, бывший сержант королевской кавалерии, сделался революционным генералом на двадцатом году своей жизни. Правильно. На двадцатом. А в тот день Луи-Лазару оставался ещё преизрядный срок до встречи с генеральской шляпой. Аж год. Или больше года. Итого: на холсте, под кистью художника средних лет, который знаком читателю по площади «Здесь танцуют» и зовётся Жак-Луи Давид, возникал девятнадцатилетний лейтенант, командир батальона, в котором Жак Сверчок служил. Тогдашние лейтенанты, читатель прав, часто командовали батальонами. Даже — полками. Революционная армия росла за счёт добровольцев, командиры требовались постоянно, вакансии открывались регулярно!.. Молодой живописец по прозванию Антуан-Жан Гро занимался самим Грильоном.
  — Взгляд! Взгляд! Лицо! Лицо! — строгим, как у учителя, голосом повторял Гро. — Вы опять шаловливы, будто гамен, мальчишка с парижских улиц! На холсте возникнет Сверчок! А должен возникнуть герой! Ге-рой! Мой наставник, гражданин Жак-Луи Давид, вон он, сто раз на дню твердит мне: «правда и величие», «величие и правда»! Вы должны держаться ве-ли-ча-во, Жак, чтобы я изобразил вашу величавость! Луи-Лазар, сами гляньте, держится именно так вам в пример, а я уже расписался за большую сумму из фонда «Пантеон», я обязан правильно сделать мою работу.
  Гош величаво вздохнул:
  — Беззаботные гамены, счастья — полные карманы, не приходится стоять им, славу взяв на головУ!.. Тяжелее популярности — только власть! Русские мальчики Голицыны, которых мы помним по Бастилии, говорят: самая тяжёлая шляпа — шапка Мономаха — досталась русскому королю Иоанну. Он от тяжести этой шляпы сделался злым и ужасным. Его так и называют до сих пор: Иоанн Ужасный. А он был великий король! У него была великая сила!.. Не стремись ни к славе, ни к власти. Все стремятся нынче и к той, и к той, как к красавицам. Особенно усерден в своём стремлении Буонапарте. А ты не стремись, Грильон!.. Воз-ра-жа-ешь?
  Жак величаво возразил (обстановка — внеслужебная, а Франция — страна победившего гражданского равенства):
  — Не знаю, Луи-Лазар, на кой нужна власть, но о славе вздыхаю, как о девчонке. Скорей бы нам с Кузеном угодить туда, где люди выходят на поля боёв безвестными бойцами, а уходят с полей боёв героями, словно гражданин Гош, о котором ты наверняка слыхал пару раз! Я воюю, воюю… но я — всё барабанщик да барабанщик… и я сделал вывод: надо воевать в другом месте, Луи-Лазар! Не в обороне, а в наступлении! Нужен десант к англичанам. Десант к итальянцам. Десант в Пруссию. Город Кобленц, где французских роялистов стало больше, чем народа местного, который за чужие деньги служит чужим господам, — это Пруссия или Бельгия?
  Гош величаво прорычал:
  — Кобленц, где сливаются реки Маас, Кобленц, Рейн, — это дополнительное задание по географии для прогульщика Грильона из полковой школы! Укажешь их всех четверых рек мне указкою на большой карте в штабе. Заодно укажешь бельгийский город Брюссель, эмигрантское гадючье логово номер один! — Гош облизал губы. Помолчал. Спросил величавым шёпотом: — Ты никому не говорил об этом, ась?
  Грильон величаво заверил лейтенанта:
  — Твоё «на головУ» — тоже из-за прогулов, Луи-Лазар. Ты пропустил аж семь уроков в полковой школе, я — всего четыре… а Париж кричит о трёх десантах без моей помощи! Любая торговка салатом скажет: «Давить гусениц, не уничтожив кладку бабочкиных яиц, из которых они выводятся, — бесполезно». Сечь жала роялистским змеёнышам, не растоптав заграничных роялистских клубов, из которых они выходят, — всяко-разно бесполезная работа. Значит: вредная. Бесполезное ведёт к напрасным потерям настроения, времени, сил. Вредит поэтому.
  Гош величаво скосил глаза на художников:
  — Таковы дети Великой Революции! В школу бегать забывают, а после уроков учатся быстро!.. Ты, в самом деле, никому ни разу нигде не говорил и не шептал о трёх десантах?
  Сверчок покосился на художников ещё более величаво:
  — Париж кричит о трёх десантах без моей помощи!.. Давай распределим работу. Ты — в Англию. Я, если успею вырасти до уставных лет, — в Пруссию, где Кобленц, да в Бельгию, где Брюссель. Гражданин Буонапарте, твой друг, пойдёт в Италию — на Ватикан и Рим. Врагов у нас не станет. Всех задавим. Я ступлю на поле геройского боя рядовым, выйду с поля геройского боя офицером и прекращу стремиться к славе. Честно-честно, Луи-Лазар!
  — Таковы дети Великой Революции… а автор навестил нас! Умолкай, Грильон! Закончим составлять наши планы, когда останемся наедине.
  — Салют, — сказал я Жаку. — Люди хотят познакомиться с тобой. Хорошие люди на этот раз. Не хулиганы с улицы. Слетаешь в клуб «Бригантина»?
  Жак величаво возвёл глаза к небу:
  — Я был бы рад… и очень рад… но… программа «Пантеон»!.. Вы же видите!.. К слову, автор: ваша тетрадь называется — «общая», частных секретов в ней быть не должно, а гражданин Луи-Леопольд Буальи — вон он, очкастый, — всё время секретничает. Он не рисует на холстах, как все, он рисует только на бумаге и перед ним в студии никогда никого не бывает. Странный гражданин, да? Он подпадает под новый декрет «О подозрительных» или… что он такое, по-вашему?..
  Чуть в стороне от нас работал ещё один художник. Толстенький. В очках. Первый очкарик за всё время существования моего сюжета о Сверчке… и, наверное, первый толстяк, поскольку с продуктами в революционной Франции, окружённой фронтами со всех сторон, — проблемы. Он делал стартовый набросок не на холсте с жёстким подрамником, как двое других живописцев, а на ватмане, прикреплённом к лёгкому стативу, рамке для акварельных работ. Делал по памяти. Ну и что? Многие рисуют по памяти, в том числе — акварелисты! Ох, великое чудо!.. Я взглянул на Грильона. Грильон ответным взглядом обвёл ватман по контуру. Я всмотрелся. Луи-Леопольд рисовал Друга Народа. Oui, читатель прав, Друг Народа, доктор Жан-Поль Марат, — это наш знакомый журналист с площади «Здесь танцуют»!.. Следующий вопрос: много ли и здесь странного да таинственного? Буальи много раз рисовал Жана-Поля Марата. Я знаю много картин его кисти, написанных — следует полагать — на основе карандашных и акварельных набросков!.. Грильон обвёл ватман взглядом ещё раз. Я спросил сам себя: почему Друг Народа у Буальи дан в весьма… хм-хм… то есть, hmm-hmm… специфическом интерьере… и почему этого эскиза ни в одной книге по искусству нет? Ни его, ни, тем более, картины, написанной на его основе? Работа едва началась. Детали трудно различаются. Но я вижу: знаменитый журналист Друг Народа прячется в мрачном подвале, слабо похожем на редакцию. Слово «прячется» сразу пришло мне на ум. Друг Народа то ли пишет, то ли правит статью, занимается творческой работой в мало располагающем к творчеству месте… и косит одним глазом на входную дверь. Либо — не на саму дверь, а на молодую журналистку в трёхцветном платье, которая прислушивается к звукам за дверью. Жан-Поль Марат — персонаж Луи-Леопольда Буальи — встревожен и испуган! Чем встревожен Друг Народа? Кто способен испугать Друга Народа там, где революционный народ — хозяин своей судьбы? Хм!.. То есть, hmm-hmm!.. Автор до сих пор не знает всего того, что должен знать о своих героях — вымышленных, как Грильон, или реально существовавших, как Марат и Буальи?
  — Вы что-то затеваете! — сказал я толстяку.
  — О, наш автор здесь!.. — воскликнул толстяк, вздрагивая. — Объясню. Вам конкретному я объясню, когда вы прикажете Луи-Лазару и Жаку отвлечься. Только им двоим, Луи-Лазару и Жаку. Остальные, Жак-Луи и Антуан-Жан, — мои товарищи, которые не сдадут меня в трибунал!..
  Буальи глянул в сторону окна.
  За окном двигалось шествие. Алели колпаки на головах демонстрантов, сверкали острия пик над колпаками. «Затупились гильотины! — кричал сердитый гражданин, который маршировал впереди всех. — Подозрительных — на фонарь, suspect — a la lanterne! Вот уцелевший фонарь! Тащите сюда подозрительных! Революционный террор продолжается!».
  Гош и Сверчок ушли к окну. Антуан-Жан и Жак-Луи переглянулись. Луи-Леопольд зашептал:
  — Пишу я акварелью по одной-единственной причине, о гражданин автор, citoyen auteur! Акварельная бумага, в отличие от полотен для масляной живописи, легка и тонка. Здесь, в здании, я работаю без помех, никто не влезет своим острым носом в моё дело и не схватит меня своими цепкими руками. А когда приходит время возвращаться домой, я открепляю наброски будущих портретов несчастного Жана-Поля от стативов. Сворачиваю их. Сую в шляпу. Выношу из Академии. Прячу. Так я сохраню их… пускай — с трудом, с риском, сохраню… для истории…
  — Несчастного? С трудом? — повторил я. — Все портреты депутата по имени Жан-Поль Марат, которые принадлежат вашей кисти, без труда оказались в музеях! Я видел множество репродукций! Причём тут риск? Что за риск?
  — Де-пу-та-та?! — повторил Луи-Леопольд, и его толстые румяные щёки побледнели. — Кто изберёт в Конвент того, кто самим Конвентом объявлен в розыск как «подозрительный» и как «враг народа»?! Вы, отюр ситёен, живёте… oui, Сверчок говорил… живёте в далёком будущем. Грядущий светлый мир забыл всю тьму, которая клубится здесь у нас?.. Это — к лучшему, к лучшему, если забыл!.. Многое следует забыть!.. Марат не успеет стать депутатом! Автор — шутник! Автор — изрядный шутник и выдумщик!
  — Друг Народа является… станет одним из самых знаменитых депутатов… автор читал специальную литературу… — начал оправдываться я. Буальи, делаясь красным и злым, молча смотрел на меня сквозь свои быстро запотевающие очки. Он больше не мог говорить. У него сорвалось дыхание от злости, совершенно неожиданной для него, для добродушного толстяка. Демонстранты ушли. Крик за окном стих. Гош и Сверчок встали в указанные позы. Художники возобновили работу согласно республиканской программе «Пантеон». В «Бригантину» вернулся из «Интуриста» Бец Коробов. Без плёнок. Их даже там — в ларьке международной гостиницы — не оказалось…
  — Ну, бюрократия! Доконала страну! Кругом дефицит! — прозвучали сквозь время и пространство невесёлые итоги, которые подвёл Бец, наливая себе чай из древнего чайника. Его руки тряслись, как от холода. Он уронил горячую кружку на свои ботинки. Грехов-средний едва успел отбить её в сторону. Как мяч, летящий к футбольным воротам.
  — Экипаж! Тревога! Прячьте декорации! На нас совершает очередной наезд очередной дядька руководящей внешности! В «Волге»! В чёрной! «Волга» даже компашку местного хулиганья, которое здесь торчит, как приклеенное, отжала в сторону! — крикнул яхт-матрос «Бригантины» Алёшка Поляков, глядя в щель штор на клубном окне.
  Яхт-шкипер Грехов-младший молча разозлился.
  Яхт-матрос Школьников шумно обрадовался.
  — Пап! — закричал Санька в форточку. — Пап! Я ещё здесь!
  — Твой папа? Яков Самойлович? — спросила у Саньки яхт-матрос Мясникова. — Он же новую работу получил! У Борисова! Большую-большую! Сам он никуда больше ездить по выходным не обязан!
  — Поэтому он и приехал сюда, Ань, что у Борисова работает! — отозвался Санька. — Пап! Пап!
   Я молча загадал желание — пусть гражданин Французской Республики восемнадцатого века Луи-Леопольд Буальи забудет о том, что я существую! — и улетел в двадцатый век.
  Без Сверчка…
  Странные штуки творятся в сюжете!
  Я знал: Друг Народа Жан-Поль Марат убит… будет убит 13 июля 1793 года в момент работы над очередным газетным материалом. Наш знакомый Жак-Луи Давид создал… создаст свою знаменитую картину холст, масло «Смерть Марата». Доктор Жан-Поль на той картине изображён… будет изображён в ванне с настоем лечебных трав. Не в подвале. В ванной комнате. Хватит всяких прежних подвалов, чуланов, чердаков, по которым Друг Народа много прежних долгих месяцев укрывался от врагов революции! Он заразился чесоткой в тех подвалах. Он заболел. Он практически не покидал свою ванну. И — в ней был убит. Лекарств от смерти у доктора Марата не нашлось. Он знал множество лекарств. Он составлял и приносил их своим пациентам, в том числе — бесплатно, как матери Жака Сверчка. Многие недуги сдавались быстро. Многие недуги сопротивлялись усилиям доктора. Бывало по-разному. Но смерть, к сожалению, оказалась неизлечимой…
  Подождите!
  От каких врагов скрывался революционный журналист, пока шла революция?
  Клара Иосифовна говорила нам об этом?
  Вроде.
  На одном занятии «Полярной звезды».
  Кратко.
  А я…
  Я ездил на соревнования…
  Вроде бы…
  Точно не помню…
 
  ***
  Когда я влетел в «Бригантину», о Сверчке меня не спросил даже Грехов-младший. Ведь Полынин и Школьников-старший решали вопросы! Один вопрос за другим! Насчёт кинофотоматериалов… насчёт материалов для яхт… насчёт ремонта помещения!.. Школьников-младший увёл бригантиновцев — весёлых и счастливых — в библиотеку, где (пока меня не было) читала клубные фломастерно-машинописные журналы «Синий краб» и акварельные газеты «Парус» Вера Кабанова. Братья Греховы унесли туда же чайник с кружками, заваркой и сахаром. Автор (я, то есть) перевёл дух. О Сверчке не спросят! Тема спортивного и боевого фехтования перерастала в другую: в тему подвигов.
  Герои — это кто? Вопрос!
  Герои — это люди, которые совершают подвиги. Ответ!
  Яков Самойлович Школьников — герой? Герой! Он совершил подвиг: спас «Бригантину» от неприятностей.
  Но почему у «Бригантины» — неприятности?
  Я из этого разговора узнал: безвестные бюрократы из городского культпросветотдела ещё летом объявили всесоюзно-знаменитой «Бригантине» войну. Настоящую войну! Кинокружок городского Дворца пионеров за год не снял ни одного фильма. Шпаги в городском клубе «Мушкетёр» покрылись пылью: их некому брать. Яхты заводской постройки в городском яхт-клубе «Вега» за сезон вросли в берег: их некому спускать на воду. Но ни кинокружок, ни «Мушкетёр», ни «Вега» не виноваты в развале воспитательной работы. Кто виноват? А угадайте с трёх раз, гражданин читатель! Ответ по первому пункту: виновата «Бригантина». Дети не ходят в кинокружок, в котором заставляют зубрить, как таблицу умножения, рецепты проявляющих растворов, а к кинокамере допускают — и то ведь не каждого! — лишь через два месяца занятий, а бригантиновская студия «ФИГ ВАМ», где киносъёмкой овладевают все, овладевают незаметно, по ходу дел, выпускает весёлые добрые фильмы один за одним. Ответ по второму пункту: виновата «Бригантина». Как и по третьему (говорю, забегая вперёд). В ней всё держится на дружбе и дружелюбии, а обезлюдевшие «Мушкетёр» и «Вега» (знаю от детей из кружка «Клио») практикуют что-то вроде армейской дедовщины и флотского годковства: старшие запросто навешивали тычков новичкам. Итого? Дефицитную киноплёнку получил унылый кинокружок, а не весёлая «ФИГ ВАМ», судостроительную фанеру — злюка «Вега», клинки для фехтовальных рапир — драчливый «Мушкетёр»… а тяжко настроенные, придирчивые кульпросветские педкомиссии устремились в добрую «Бригантину». Санин отец Яков Самойлович удивился, когда узнал это всё от Сани. Не поверил. Решил собрать народных просветителей на совещание. Но начинался праздник. Культпросветчики, устроив чаепитие (оно называлось у них именно так, хотя чаю там выпили меньше всего), разошлись отдыхать. Санин отец позвонил дяде Боре Борисову. Дядя Боря спросил его: «Яша! Ты был пионером?». «Был, конечно, все были», — кивнул телефонной трубке Санин отец. Дядя Боря задал следующий вопрос: «Пионером-героем ты стал?». «Нет, не стал, хотя половина моего детства пришлась, как и у вас, на войну, — признался Яков Самойлович. — А что?». «А то! — засмеялся в телефонную трубку дядя Боря… то есть, первый секретарь краевого комитета партии Борис Николаевич Борисов. — Делай прямо сейчас полный список всего, что надо пионерскому клубу, о котором ты говорил, и — вызывай огонь на себя». Санин отец приехал в «Бригантину» делать список. Молодец Яков Самойлович? Молодец, конечно! Герой? Герой! По праву носил алый галстук! А враги…
  Враги у нас есть.
  У всех. У больших и у маленьких.
  Настоящие.
  С которыми надо бороться по-настоящему.
  Такой вывод сделала «Бригантина».
  Я тоже налил себе кружку чаю и сел в стороне. Буду слушать? Буду слушать! Это всё напоминает тему какой-то аналитический серьёзной статьи!.. А тема развивалась. Возникали новые вопросы.
  Откуда берутся враги, с которыми приходится сражаться героям? Врагов нет или почти нет, пока живёшь скучной зевающей жизнью. Когда начинаешь интересные и нужные дела, враги возникают-появляются со всех сторон сразу. Бюрократиха, которая в последний раз наезжала на клуб со стороны культпросветотдела, — враг? Враг. Настоящий? Ещё бы! Война, — вспомнили братья Лодыгины, которые знали все учебники за все классы, вплоть до десятого, — продолжение политики другими средствами. Вывод: у бюрократов разработана тайная политика, явно нацеленная против советских детей!.. Саня Школьников — именно он сформулировал этот вывод вслух — взглянул в сторону оружейной, хотя картина — барабанщик и друзья, которые спешат к нему, надеясь спасти его, — не видна из библиотеки. Умолк. Подумал. Заявил:
  — Хулиганьё — ещё одна враждебная сила с антинародной политикой! Хулиганами кто-то руководит. Мелкий преступник думает мало, да и мало что может придумать он, кроме мелких гадостей… но какой-то крупный тайный гад думает за хулиганов. Как в последнем рейхе — за нацистов! Помните стишок «Юный Фриц»? Мы учили его во втором классе. Помните?
   
  «Для чего фашисту ноги?».
  «Чтобы топать по дороге
  Левой, правой, раз и два!».
  «Для чего же голова?».
  «Чтоб носить стальную каску
  Или газовую маску,
  Чтоб не думать ничего.
  Фюрер мыслит за него!».
  Похвалил учитель Фрица:
  «Этот парень пригодится.
  Из такого молодца
  Можно сделать подлеца!» 15.
   
  Я, глядя на Саню, поймал в своей памяти ещё кое-какие свои впечатления. Хулиганьё, которое мы, «идейцы», задерживали во время оперотрядовских дежурств, — всё как бы на одно лицо. Тембр голоса — как бы один для всех: гугнивое нытьё с обилием звуков «ы», которое может стать и жалобным, и угрожающим. Приёмы шумных истерик, закатываемых для того, чтобы избежать привода, — одинаковые. Враньё в опорном пункте милиции (мы, мол, — просто мальчики, которые просто ловили свой мальчишеский кайф, как мы сами его понимаем) — одинаковое. Шурик спросил однажды: «Мих! В каком романе описана воровская школа? В «Графе Монте-Кристо» Дюма-отца? Правильно?». Я ответил: «Oui. Есть там Профессор, благообразненький дедуся, который учит детей воровать». И Шурик горестно усмехнулся: «Ты читал? Знаешь? Я только фильм по «Графу Монте-Кристо» смотрел… и у меня сложилось как раз такое впечатление: хулиганов обучают. Не так, как Профессор у Дюма. Жёстче. Как старшина курсантов в учебке. Но это — система! Помяни моё слово: это — система, Мих… и бороться со всем этим надо как с системой».
  — Алкоголизм — тоже антинародная политика? — воскликнула Аня. — У мамы в горкоме профсоюза есть лекция с цветными слайдами о вреде пьянства, я хотела посмотреть эти слайды вместе с тётками в мамином отделе, но убежала почти сразу! Жуть! Какие дети рождаются у алкоголиков! Жуть, говорю! А мама сказала: спаиванием советских людей руководит кто-то сверху, вино-водочная промышленность зарабатывает миллионы и миллиарды, потому что литр спирта — двадцать копеек, а поллитровка водки — минимум три рубля шестьдесят две…
  Я долил чаю в кружку, вспоминая, что рассказывала моя мама о рейдах народного контроля. Все задержанные одинаково врут народным контролёрам и следователям ОБХСС. У всех задержанных — одинаковая манера говорить, псевдо-вежливое «сю-сю-сю», которое может сразу — молниеносно, мгновенно, вдруг! — перейти в злобные маты. И у каждого из них, по маминому выражению, «виновата родная страна». Не они сами. А — страна. Государственное устройство, экономическая структура, идеология. Всё сразу. Один тип вообще изрёк: «Нас заставляют нас много работать, мало получать, плохо жить, а за бугром люди мало работают, много получают и хорошо живут, оттого мы — нечестные!». С бумажек всё заучили? Если не с бумажек, — то с магнитофонов… как новые слова по иностранному языку…
  — Баба Катя говорит: при Сталине меньше пили! — вмешался в разговор Борис Грехов, разворачивая тему, как парус, под новым углом. — И анекдотов таких дрянных, как сейчас, гораздо меньше травили! Притом — совершенно не потому, что срок схлопотать боялись! Да-да-да! Рано умер Сталин! Прожил бы он ещё лет сколько-то, — мы бы видели вокруг не развитое социалистическое общество, а развитой коммунизм! Но войну с фашистами Сталин выиграл, войну с остальными врагами выиграть не успел, рано умер! Придётся нам тоже воевать столько же лет подряд! Но бригантиновский закон — вот там он, белые строки на стене: вступлю в бой с любой подлостью и несправедливостью. А бюрократия, уголовщина, алкоголизм — тройная подлость и несправедливость. Трёхголовый дракон. Как в новой книге «Эра милосердия». Правда, сейчас драконовые головы — для маскировки — начинают притворяться, что не дружат друг с дружкой. Вывод? Вывод: пора объявлять войну всем трём головам!
  Слова насчёт Сталина я пропустил мимо ушей. На Северах по этому вопросу — своё мнение. Река Колыма — рядом. Ржавая колючая проволока и полусгнившие вышки над полусгнившими бараками — привычная часть пейзажа во многих районах. Но я обратил внимание на слова: «Эра милосердия». Что за книга такая, о которой слышу в который раз? Подсяду ближе!
  — Правильно, правильно, яхт-капитан Грехов! — зашумел клуб. — У тебя «Эра милосердия» есть? У отца есть? Принеси!
  Борис отрицательно покачал головой:
  — Отец её не даст. Взрослая книга. Суровая. Малы ещё. Слабы. Повзрослеете — прочитаете. Или, например, снимут по ней фильм, а вы его увидите, когда сделаетесь взрослыми.
  — Вот так всегда! — съязвил Поляков. — Расти для того, чтобы много лет воевать, мы — не слабые, а для того, чтоб умные книги читать…
  Бригантиновцы замолчали.
  Я обвёл их всех взглядом.
  Борис прав! Какие маленькие они! Борис, Бец, Лодыгины (которые сейчас дневалят, моют пол перед закрытием клуба) — седьмой-девятый класс. Четверо. Всего четверо. Из двадцати пяти. Остальным — лет по двенадцать, по тринадцать. Как моему герою Сверчку. Но глаза у всех — серьёзные, смелые, тревожные… и мне тревожно за них за всех.
  Вспомнился разговор с Паном Профессором. Отцы и деды в тяжкой битве одолели явных врагов. Тех, кто шёл на первую страну развитого социализма с оружием. А тайные враги у неё есть? Особенно — те, которые маскируются под своих, вступают в её комсомол, в её партию, сдают экзамены в её университетах, идут руководить и преподавать с её дипломами? Я отвечаю положительно. Тайные враги существуют… и могут сделаться явными. Я — большой, я — сильный, как медведь в тайге, зря ли назван Мишкой. Но мне страшно: вдруг, на самом деле, опять придётся воевать?.. А маленькие бригантиновцы? Как сложится их жизнь, если большие не отобьют новую атаку новых врагов? Придётся ли тем, кому сейчас двенадцать или тринадцать лет, подниматься из настоящих траншей в настоящую атаку?..
  Я оглянулся. Сам не знаю, почему. И — заметил: Вера Кабанова, стоя рядом, слушает разговор. У неё в руках — самодельный, из листов альбома для рисования сшитый, журнал «Синий краб» с забавными детскими физиономиями на обложке. Рядом с ней открылась входная дверь. Она посторонилась. Вошли Полынин и Школьников-старший. Полынин спросил:
  — Вероника Георгиевна! Яков Самойлович и Саня предлагают кого-нибудь подвезти. Кто-нибудь — это вы? Единственная леди среди нас, всё-таки!
  — Что?.. — переспросила Вера. — Куда?... То есть… это… да, я с Мишей! Рядом живём!
  — Мы, Борька и я, всё равно когда-нибудь проводим тебя на троллейбус, — пообещал между двумя глотками чая Грехов-младший. — Приходи ещё!
  — Тихо, ты! Мал ещё любезничать с такими красивыми! Щас как дам! — пообещал между двумя глотками чая Грехов-средний. Грехов-младший не обиделся. Вера засмеялась… а потом вдруг сделалась очень серьёзной… и всю дорогу молчала…
 
  ***
  «Тетрадь общую 96 листов» я взял в руки только через шесть дней. Читатель знает причину этого досадного промедления? Читатель знает причину. Автор (я, то есть) всю учебную неделю учился. Днём — лекции: понедельник, среда и суббота — три пары, вторник и четверг — четыре, одна из которых, совместная, — в Большой аудитории для журналистов, историков, филологов, философов и юристов. Свинкс там, к слову говоря, не мелькнул ни разу. Он вообще учится или считает, что в предыдущие разы он всю программу своего исторического факультета назубок зазубрил? Вопрос! Ладно, когда-нибудь попадётся! Ответ!.. После лекций, в любимом читальном зале, — рационализированный процесс конспектирования работ классиков марксизма-ленинизма. Работы классиков есть в любой библиотеке, но в университетской все тома удобно исчёрканы карандашами предыдущих студенческих поколений: этот абзац переписывай, этот — пропусти, взглянув. Движение рационализаторов и изобретателей — великая сила для движения в будущее! Не я сказал. Дядя Боря Борисов сказал. Ещё там. На Северном морском пути!.. Вечер? Общага утихает не вечером, а глубокой ночью, ближе к утру, народ бродит из комнаты в комнату, бубнят магнитофоны, спать невозможно. Я в эти часы спускаюсь в читальный зал. Он — через стену от общежитского красного уголка. В красном уголке — голосистый новый телевизор… а по субботам, дополнительно, — дискотека, во время которой танцуют, танцуют, танцуют, как на парижской площади… но я сижу в читальном зале и читаю, читаю, читаю, конспектирую, конспектирую, конспектирую, пишу, пишу, пишу, вырабатывая такую же силу воли, какая была у Жозефа Агриколя из «Esperance de la Patrie», деваться-то всё равно больше некуда!.. Сегодня — суббота, кстати говоря. Стена, разделяющая красный уголок и читальный зал, дрожит от музыки. Через пару часов наступит воскресенье. Я воскресным утром, как обещал, поеду к бригантиновцам. Они обязательно вспомнят о Жаке. Надо сегодня, хоть на полчасика, слетать в Париж да узнать, как там мой Сверчок…
  Однако прилетел ко мне из Парижа сам Грильон. Возник передо мной, когда в общажной читалке никого, кроме меня, не было, а на танцах за стеной было всем не до меня. Крикнул, перекрикивая застенную музыку:
  — Bonsoir, nous ne serons pas sans vous! Добрый вечер, мы без вас не обойдёмся! Что за пьянь там прыгает под неумелый дурной барабан?
  — Не пьянь прыгает, а хорошие люди отдыхают, Грильон! Студенты идеологического факультета журналистики! Будущие профессиональные агитаторы, пропагандисты и организаторы средств массовой информации нашей страны! — сформулировал я, вспомнив Пана Профессора.
  — Надо узнать, гражданин автор, какие идеи резвятся в славных головах! О чём все они станут рассуждать на страницах своих газет и кому будут принадлежать их газеты? А пьяные хари — всяко, автор, — хари контрреволюционные. Здесь сосут английский контрабандный джинн или… меньший грех, но тоже грех, говорила мама… роялистский самогон?
  — Принцип партийности литературы мы обсудим в следующий раз, Жак! Что стряслось на этот раз у вас там? Дай мне мои «96 листов». Merci. Какой у вас там год и какой месяц? — спросил я. — К чему именно мне, автору, следует морально готовиться? Понимаю, понимаю, герои снова творят, что хотят, таково свойство хороших героев… но чего вы там натворили?
  — Смекнёте, когда покажу! — (Сверчок вздохнул). — Год у нас до сих пор — третий. 1792 на старый счёт. Но наступил термидор. Кусок июля плюс август. Революционные трибуналы ловят уцелевших «подозрительных» и…
  — … ловить некого? — схохмил я.
  — Ловят только тех, кто в ответ не стреляет! — без хохмы ответил Сверчок. — On y va! Поехали! Увидите!
  — On y va, Жак…
 
  ***
  — Анри! — звучало в Академии, когда мы (Сверчок и я) финишировали там. — Сейчас тебе меня не взять, силач! Я — депутат Конвента! Стой смирно, прекрати дёргаться от злобы, пусть гражданин живописец тебя живописует! Понимаю твою злость! Хорошо понимаю! Тебе до сих пор хочется гильотинировать меня за всё, что я сказал со страниц газеты «Друг народа»! Но… что я сказал со страниц газеты «Друг народа»? Правду, Анри. Только правду. Объясняя вам и тебе: французы видели вдали сияющий лозунг «Свобода, Равенство, Братство», каждый из французов всеми силами души и тела стремился к нему, но французы ушли мимо свободы, равенства, братства по некоей другой дороге. По той дороге, Анри, которая хитро изгибается и уводит людей в некую другую сторону. Она уведёт французов столь гибельно-далеко, что ни один из французов не вернётся ни к свободе, ни к равенству, ни к братству! Отчего? Почему? Я вскрыл причины, мой любезный Анри-силач, и моё счастье — в том, что многие читатели понимают всё, чего ты никогда не поймёшь. Я перевожу и публикую дневник английского солдата из революционного полка «Железнобокие», который воевал под командованием Оливера Кромвеля в прошлом веке на английском берегу пролива Па-де-Кале. Я хранил этот дневник много лет, а сейчас — перевожу и публикую. Именно сейчас. Когда на французском берегу Па-де-Кале в точности повторяется английский зигзаг: от славной народной революции — к отвратительной колониальной империи! Кто столкнул французов на дорогу англичан, то есть — на дорогу людей, которые равно враждебны и нам, и нашей революционной свободе? Никто не толкал? Французы сами ступили на дорогу, в конце которой нет ни революционной свободы с равенством, единым на всех, ни братства, объединяющего всех? Почему ступили? Нужен правдивый ответ! Но тебе, Кузен, милы иные истины… и я рад, что автор смог навестить меня, пока я жив!
  — Со мной говорит Друг Народа, он же доктор Жан-Поль Марат, который брал у Сверчка интервью на площади «Здесь танцуют»! — воскликнул я… мысленно добавив: «И которого Луи-Леопольд Буальи торопливо рисовал в прошлый раз на лёгкой акварельной бумаге, чтобы прятать рисунок в случае обыска!».
  — Мой автор! — пьяно-скандально загнусавил поблизости Анри-Кузен. — С вами говорит не доктор, а шпион Жан-Поль Марат, который пря-я-ятался от якобинцев под газетою «Друг Народа» и теперь пря-я-ячется от революционного трибунала под депутатским мандатом! Родом швейцарец. Воспитывался у англичан за проливом Па-де-Кале. Вы воспитывались за проливом Па-де-Кале у англичан, швейцарец Жан-Поль Марат? Ах, только учили-и-ись на врача-а-а?.. Но Англия — враг наш. Английский премьер-министр Питт заслал вас к нам заранее как тайного агента, вы таились и уцелели, но трибунал огласит приговор Питтову агенту! Я добьюсь! Я попаду в вас ядром правосудия! Иначе старый артиллерист и вновь избранный присяжный заседатель Кузен Анри… Анри Тарндье — не солдат Революции!
  Сверчок тревожно взглянул на меня:
  — Видите, автор, почему Жак Грильон торопился? Свой подозревает своего, как если бы настоящие враги вдруг издохли! Выручайте! Мирите!
  Я встал так, что непривычно исхудавший со времён встречи на площади «Здесь танцуют», сутулый, близоруко щурящийся Друг Народа оказался по одну сторону от меня, а здоровенный Кузен Анри, который позировал незнакомому художнику во исполнение программы «Пантеон», высясь с артиллерийском шомполом в правой руке и медной солдатской фляжкой в левой, — по другую сторону. Художник воздержался от того, чтобы перенести фляжку на холст. Не перенёс он на холст и жарко-горящие щёки Кузена, и его блуждающие глаза. Но в реалиях всё это было!.. Так, так! Вон что! Люди, знающие мир сей, утверждают: les francais ne sont pas ivres et pas sobres, mais toujours ivres, французы редко бывают пьяными, редко бывают трезвыми, но всегда чуть-чуть под хмельком. А Кузен — пьёт не чуть-чуть… и — давно!.. Анри сопел носом. Друг Народа изображал молчаливый мыслительный процесс для картины и косился на Анри. Когда начнут драку, я заблокирую депутатские инициативы, как учил Валентин Достошкин во время последней оперотрядовской тренировки. Буржуазные депутаты до сих пор дерутся в своих буржуазных структурах. По телевизору был сюжет лондонского корреспондента нашего Центрального Телевидения. О том, как они свою английскую парламентскую инициативу обсуждали на языке жестов… ну, с помощью тумаков…
  — Кузен, — повторил Жак, — отдай британскую соску!
  Я догадался, что Жак именно повторил эти слова. Сказал их, то есть, именно в очередной раз.
  Анри засопел угрожающе.
  Я вмешался:
  — Флягу мне сюда, гражданин Тарндье! Живо! Дешёвый тростниковый джинн английских колоний — не ваши благородные, хоть и крепкие, виноградные напитки «Коньяк», «Арманьяк», «Лафит», ты убьёшь печёнку! Не отдашь? Выгоню тебя из сюжета! Герои вновь затеяли не то, что требуется в сюжете! Автор должен отследить ситуацию!.. Говори. Продолжай. Отслеживаю.
  Анри, молча швырнув прочь вожделенный сосуд, молча пронаблюдал за его полётом. Убедился: флягу можно будет поднять и допить, вытекло из неё совсем немногое. Хмыкнул.
  Я вздохнул.
  Друг Народа вздохнул вместе со мной:
  — Забрать у них мутное пойло — лишь старт! Отнимите у них мутный взгляд на мир и дайте им чистый взгляд, достойный идей Просвещения! Очи народной души — близоруки.
  — Слабые глаза требуют очков, доктор! — пошутил я, чтобы, отследив ситуацию, заодно разрядить её. — Пишите рецепт. Я иду в оптику. Проблема будет решена.
  — Ах, окуляры, citoyen auteur, гражданин автор… их, если даже говорить об очках в прямом смысле слова, всё труднее заказать по рецепту, блокада, блокада, фирменных линз нет, всё дано на откуп местным кустарям, которые сами выполняют шлифовку! — Друг Народа взял из кармана свои очки. Протёр ватой. Вновь спрятал. — Они могут оказаться более-менее пригодны. Могут оказаться абсолютно непригодны. И всегда стекло… helas, citoyen, увы, гражданин… чуждо для природных глаз. Посторонний фактор. Вдобавок: пациент может разбить окуляры или — исцарапать их до непрозрачности.
  — Нудная работа предстоит мне, когда мы свершим суд! Конвоировать слабого полуслепого врага к гильотине — ску-уч-но, ты не сможешь драться по пути! — деланно-печально вздохнул Кузен.
  — А кто-то из ныне здесь присутствующих называл меня своим учителем… — искренне-печально вздохнул Друг Народа.
  Ввалился в студию Академии Художеств разъярённый Гош при капитанских эполетах.
  — Опять позир-р-ровать?!! — зарычал он.
  Смуглянка Жозефина-Роз, которая вошла следом, ответила ему строго, как учительница:
  — Луи-Лазар! Ты у нас герой сейчас или ты у нас кто сейчас? Из тюрьмы, где мы с тобой подружились, ты вышел не через трибунал на гильотину с приговором «подозрительный», а через трибунал домой с приговором «оправдан», ты среди народа славишься, ты капитанское звание вмиг получил, увековечивайся же в капитанском звании!
  Кузен Анри, глянув на Гоша, присмирел. Марат раскланялся с Жозефиной, кивнул Гошу и сказал уверенно:
  — Рекомендую тебе забыть об идеях Просвещения, силач Анри! Забыть! Они для тебя, по меньшей мере, бесполезны. По большей мере, как всё бесполезное, они — вредны, прав Жак. Минимальный вред будет исчисляться количеством лет, зря потраченных на книгу, максимальный вред — загубленными человеческими жизнями, в том числе — твоей собственной. Что такое просвещение, Анри? Что такое ОБРАЗОВАНИЕ? Огранка. Придание ОБРАЗА ценному, но бесформенному — ювелиры говорят: сырому — камню. Горный кривоватый алмаз, теряя часть массы, превращается в бриллиант мирового качества. Но если взять на гранильный круг не кристалл, пусть даже кривоватый, а лишённый всех форм булыжник с обочины, потребитель увидит именно булыжник, по которому пустил бриллиантовую грань весельчак-ювелир! Весельчак… или бездельник, которому нечем заняться…
  Кузен вздохнул, качая шомполом:
  — Забыть о Просвещении?! Лучше сдохну!!!
  — Тема очков и алмазов предназначена для газеты? — спросил я в попытке перевести тематическую стрелку, как железнодорожную на родной Трансполярной магистрали. — Хрестоматия «Журналистика Великой Французской революции» не содержит подобных тем!
  — Буду рад, если успею закончить всё начатое, о коллега мой и автор мой… — с бессильным отчаяньем в голосе проговорил Марат, депутат всемогущего Законодательного Собрания.
  Живописец, который трудился над портретом Кузена, тоже захотел разрядить ситуацию:
  — Гражданин Тарндье! Хватит дёргаться и шататься! Вы, будучи артиллеристом, служили по-настоящему, я намерен делать то же в моей специальности! Стойте смирно! Не отвлекайте меня!
  Кузен принял стойку «смирно», а Гош, перед ещё одним молодым незнакомым живописцем, — стойку «вольно». Я мысленно сказал себе: citoyen auteur, вы до сих пор не всё знаете о своих героях! Возьмите стопу вновь изданной литературы о сложной эпохе, которую проживают они! Залатайте новую дыру в ткани знаний!
  — Анри, — сказал я Кузену вслух две-три секунды спустя. — Гражданин Тарндье, к вам обращаюсь! Пан Профессор… Владимир Валентинович говорил на своей последней лекции: надо искать врагов только там, где враги реально существуют. Среди своих нужно искать не врагов, а добрых парней, которые могут стать союзниками в дальнейшей борьбе.
  — Я уж не выйду в бой, citoyen auteur… — вздохнул Анри. — Моя правая клешня… вы сами видите, сколько процентов осталось от моей клешни после встречи с брюссельской широкой шпагой, когда мы присоединяли к Франции Бельгию…
  Я заметил вдруг: на правой руке Кузена — только один палец. Которым он удерживал знамя.
  — Молодец, вовремя напомнил… или, на конвентском депутатском диалекте, вовремя вопрос поднял! Пусть так. Пусть из-под огня ты вышел. Но кто-то до сих пор горит, чтобы ты здесь, среди глубокого тыла… — (Я сделал паузу. Стрелку перевёл… пора успокоиться… а говорю я не то, что надо сказать… и спокойствие не наступает!..). — Чтобы ты занимался исключительно полезным делом. Именно для этого дела, пусть мирного, ищи боевых друзей.
  — Сперва сыщите вы достойную работу для жалкого калеки! — рыкнул Кузен более громко и уверенно, чем тогда… но с меньшей злостью.
  — Контроль в торговле! — сообразил я. — Перестань ловить шпионов. Начни ловить спекулянтов. Хорошая штука ваш республиканский максимум цен: «Вот — самая высокая законная цена на продукты и промтовары, вот — суд за нарушение декрета о максимуме, сверх этой меры цену поднимать нельзя, потому что нельзя, вмиг угодишь на фонарь рядом с «подозрительными» или на гильотину рядом с аристократами». Но товары элементарно исчезают из нормальной легальной торговли, чтобы, как по мановению волшебной палочки, возникнуть на чёрных рынках. Вывод и лозунг: депутатский контроль в торговле, депутатский контроль в торговле, депутатский контроль в торговле!
  Жак взглянул на меня с благодарностью. Кузен удивился, ещё заметнее качнув шомполом:
  — Откуда знаешь о чёрных рынках, автор?! У вас чёрные рынки до сих пор есть?! Ну, позор нам, редко мы рубили спекулянтские головы! Автор, ты прав! Контроля нет, ловим только тех, кого найдём случайно…
  — Гражданин! Палка — вер-ти-каль-но, выражение лица — су-ро-во-е, в студии — ти-ши-на! — ещё громче крикнул живописец, который своими кистями оживлял на холсте артиллериста, очень похожего на Анри. Очень-очень, дорогие читатели мои… но не похожего до конца. Нарисованный артиллерист держал шомпол здоровыми могучими руками. Он был спокоен. Он был трезв!.. Я ощутил, что в читальном зале ХХ века кто-то раскрыл мою «Тетрадь общую 96 листов». Это — повод для того, чтобы исчезнуть из студии Парижской Академии, взяв со всех своих героев слово, что без автора всё будет здесь charmant, то есть — прекрасно? Чересчур уж тяжёлым удался академический разговор! Не думал я, не думал, что в моём сюжете будет столько ссор… ну, конфликтов… хотя конфликт в сюжете должен быть!..
  Дискотека кончилась. А тетрадку держал — сидя на столе читального зала — мой сосед Радиогога из комнаты 332.
  Мы с ним часто коротали заполуночное время вместе. Я учился или записывал приключения моих героев, он ловил и записывал на магнитолу «Панасоник» музыку, спускаясь из комнаты в читальный зал к началу ночного эфирного времени зарубежных передач. Друг друга мы не затрагивали. Делами друг друга не интересовались. Но сейчас Гога листал мою тетрадку! Одной рукой. «Панасоник», всеобщежитски известный как «Панов сонник», под мышкой другой его руки пел голосами знакомого ансамбля «Бони Эм» незнакомую песню: «Bravo, Rasput_I_n, Russian crazy love machine!». Шуршала кассета. Шла запись. Радиогога дочитывал историю встречи Жака с венгром, применяя метод студенческого скорочтения, когда глаза не бегают по строчкам, а как бы «фотографируют» всю страницу…
  — Ловишь, контра, ФРГ? Или сразу Окинаву? — голосом Высоцкого пошутил я, чтобы отвлечь Гогино внимание и вырвать у него «96 листов».
  Гога поставил передо мной встречный вопрос:
  — О чём поют? Да, Окинава, передатчик Ю Эс Нэви, ты же сам заметил, какое качество звука, все буквы слыхать… ну, грамотно, то есть, — все звуки!.. Транслэйтай! Переводи! Ты — знаток враждебных языков.
  — Тетрадку отдашь, если переведу? — своим голосом спросил я.
  Сосед откинул тетрадь на противоположный край стола, до которого я при всём желании не мог дотянуться.
  — Это ты наваял клеветническую статью о комиссиях культпросветотдела? А, н-н-новое двор-р-рянство? — спросил Радиогога. Зло ухмыльнулся. Согнул «96 листов» пополам вдоль. Со скрипом всунул в узкий карман своих спортивных штанов.
  — Вышла моя статья, что ли? — спросил я.
  Радиогога ухмыльнулся ещё злее:
  — Не вышла и не выйдет. Редактор мне — кореш. Скверно повлияли на тебя полынинские мальчики с их ново-дворянской мажорской тусовкой! Это, Хранцов, — не среда для формирования настоящего журналиста! Возьмусь за тебя! Сделаю из тебя человека!
  Я перебил Радиогогу:
  — Кто такие полынинские мальчики? При чём тут новое дворянство, если оно — сословие, которое выдвинулось в ходе Английской буржуазной революции триста лет назад…
  — Сам отлично знаешь, кто такие они! — перебил меня Радиогога. — Все полынинские мальчики! Все сразу! Те, кто в «Барабанщики, марш!» описан, и, особенно, те, кто в клубе наяву растёт! Школа, где моя тётка завучем, прокляла «Бригантину»! Как только в школе завёлся первый шкет, который посещал тот ненормальный клуб, — педагогический процесс завалился к чертям морским! На ребёнка крикнуть нельзя! Класс после уроков оставить на час за плохое поведение нельзя! Ничё нельзя! Они теперь — гордые! Аж дворяне, аж мушкетёры! — Радиогога опять исказил своё лицо злой гримасой. — Иди, оппортунист, гляди сны!.. Верну твою тетрадку! С рецензией! На крейсере ты мне, Хранцов, не попался! Иди! Кру-гом! Ша-гом марш!
  Я вышел, чтобы не дослушивать всё то, что досказывал вслед мне Радиогога злобно-бубнящим тоном (которого ещё недавно не слышалось у Радиогоги). Каждый шаг отдалял меня от заветных «96 листов»…
  В «Бригантину», когда закончилась ночь, я уехал без Жака. Тетрадку сосед не вернул, сам куда-то ушёл… и — счастье моё, что не до Жака бригантиновцам было в то утро! Яков Самойлович привёз судостроительную фанеру. Для яхт. Надо было сей драгоценный материал разгрузить и, проявляя чудеса смекалки, втащить в «Муравейник» через тесный коридор.
 
  ***
  Для помощи в разгрузочно-втаскивательных делах к Полынину приехали взрослые друзья. Трое. Двое дядек примерно такого же, как Свинкс, возраста и одна примерно тридцатилетняя тётя. Со взрослыми голосами. Пока шёл разгрузочно-втаскивательный процесс, они время от времени высказывались по адресу бюрократов и бюрократии, блистая флотским красноречием. (Без матов, кстати. Как и полагается. Севморпуть способен всё сказать с таким накалом, что палуба подпрыгнет, не употребив ни слова нецензурщины). А когда процесс был победно завершён, выпускник по фамилии Петропуло запел в «Муравейнике» под лодыгинскую гитару:
   
  Ночь молчит и сельва спит тревожно,
  Не слыхать ни шороха кругом.
  По тропинке очень осторожно
  Все мы — то есть, шестеро — идём.
  Мы идём тропинкой очень тесной.
  Звёзды сообщают: три часа.
  «Сеньор Антонио, как там по-одесски?».
  «Гр-р-ом в пар-р-уса!».
  Ночь, луна, москиты и трясина.
  «Босс, я чую: ловят наш отряд!
  Там — ЛавО, камзольная скотина,
  Губернатор, подлый бюрократ!
  Хвастал, что нам будет очень тесно!
  Неужели попадём впросак?
  Сеньор Антонио, как там по-одесски?».
  «Гр-р-ом в пар-р-уса!».
 
  Лодыгины, Борис Грехов, Бец смогли подхватить кое-какие строчки странной песни. Аня, Саня, Андрей Грехов, Алёшка Поляков и другие младшие бригантиновцы смогли подхватить только крайнюю пару строк. Тётя, улыбнувшись, подпела дядьке:
 
  Гарри Морган, гангстер из Чикаго,
  Был отправлен на электростул,
  Но Антоньо Моргана приметил,
  Спас и в снайперА перетянул.
  Гарри — парень молчаливо-резкий,
  Одна фраза в эти три часа:
  «Сеньор Антонио, как там по-одесски?».
  «Гр-р-ом в пар-р-уса!».
  Джонни продал ферму в Алабаме,
  Джонни записался в наш отряд.
  Он сказал своей старушке маме:
  «Мама, на Гаити — сущий ад,
  Но Лаво получит хрен в нарезке,
  Потеряв парик и волоса!
  Сеньор Антонио, как там по-одесски?».
  «Гр-р-ом в пар-р-уса!».
  Билли возвернулся из Канады,
  Он — ловец бобров, «Холодный Нос».
  В старой Филадельфии, где склады,
  Парня отыскал Антоньо-босс.
  Босс парнишку издали приметил,
  Сделал канониром в полчаса.
  «Сеньор Антонио, как там по-одесски?».
  «Гр-р-ом в пар-р-уса!».
  Джерри, наш талант, ступил на сцену,
  Стал отлично Гамлета играть,
  Но: «Стоп, стоп! Мы — дети минитменов!
  Надо гаитянцев защищать!
  Врежу губернатору я с треском!
  Будет знать, свиная колбаса!
  Сеньор Антонио, как там по-одесски?».
  «Гр-р-ом в пар-р-уса!».
 
  Вошли Школьников-старший и Полынин. Вячеслав Павлович что-то шепнул Якову Самойловичу. Взрослые — все трое, подошёл третий из них, — запели с особым вдохновением:
   
  Вдруг вдали раздался лай. Собака!
  По следам плантаторы идут!
  «Сэр Антоний! Нам конец, однако?
  Это называется: капут?».
  «Нет! Вон там — леса и перелески!
  Живо в гаитянские леса!».
  «Сеньор Антонио, как по-одесски?».
  «Гр-р-ом в пар-р-уса!
  Ведь вдали за синим океаном
  Есть одна чудесная страна,
  Вырвемся мы поздно или рано,
  Как героев встретит нас она!
  Будем кофе пить на Ришельевской,
  Вспоминать былые чудеса!».
  «Сеньор Антонио! Как же по-одесски?».
  «Гр-р-ом в пар-р-уса!!!» 16.
 
  Борис Грехов шепнул мне:
  — Миш! Присмотрись к этим трём людям! Хорошие люди! Первые выпускники нашего клуба!
  Я стал присматриваться. Возьму интервью?.. Или — говорил кот Перро в японском мультфильме про французского Кота в сапогах — «может быть, но скорей всего нет», какое здесь интервью, если Полынин читает мою «общую 96 листов»!
  Нужно ли конкретизировать, к кому я подбежал, едва стихла песня?..
  — В самом деле твоё? — спросил Полынин. — Ирина забрала из редакции. Её читали вслух во время пьянки в честь именин главного редактора. Смеялись. Ирина отняла её у них. Среди страниц — ваша с Верой фотография. Ирина спросила меня, не знаю ли я вас. Я решил заглянуть… извини, что без спроса…
  — Ну… как… вам?.. — еле-еле продавил я сквозь горло (которое вдруг пересохло хуже, чем после трансокеанского перехода на плоту «Кон-Тики»). — Плохо… пока… у меня… получается?.. Они правильно делали, что смеялись?..
  Полынин заговорил другим — неожиданно-холодным — тоном:
  — Не вижу причин для потехи, но повод для серьёзного разговора есть. Удивил ты меня, Миша! Я мог бы спросить, почему ты живописал именно Францию, которую представляешь себе только по книгам, но — не стану, я и сам вырос на романах Дюма. Спрошу другое: почему ты рассуждаешь о войне? Ты пережил хоть одну минуту войны? Я, по крайней мере, знаю, что это такое! Во втором классе учился. Делал уроки, сосед крикнул за окном во дворе — «Война кончилась!» — и я упал без сознания, потому что был, как всегда в то время, голодным, а для радости тоже нужна сила!.. Ты пережил хоть одну минуту войны?
  Подошла та тётя с двумя кружками чаю из того древнего электрочайника: для меня и — я понял — для Полынина. Полынин, сделав первый глоток, заставил себя улыбнуться. Я, сделав первый глоток, сообразил: знаю фамилию-имя-отчество-должность тёти. Пинегина Ирина Витальевна, собственный корреспондент «Комсомольской правды» по Восточному краю. Сделав второй глоток, вспомнил: «Лучше — просто Ирина. Я — ещё не старая». Она выступала в Большой аудитории №438 несколько дней назад.
  — Ты и есть автор? — спросила она у меня, взглянув на мою «96 листов». — Возьми другую историческую эпоху! Эпоху землепроходцев. Ты, говорит Гоша, приехал с Севморпути, а Севморпуть — сплошная история, от древней до новейшей! Представь: на одном из кочей Семёна Дежнёва, который, в числе других, прокладывал Севморпуть, идёт к мысу Дежнёва — мысу Аниан, так он тогда назывался, — молодой штурман, который знал океан лучше, чем опытные кормщики! Между прочим… — (Ирина внимательно посмотрела на меня). — Дежнёвцы могли знать человека по прозванию Савва Француженин. О нём мало известно. Хотя… — (Ирина посмотрела на меня ещё внимательнее). — Приезд Саввы в Москву: 1612 год. Король Франции Генрих Четвёртый погиб в Париже от руки фанатика Равальяка, на престол вступил его сын Людовик Тринадцатый, Галилей изобрёл микроскоп в дополнение к своему телескопу, Марий сделал научное описание туманности Андромеды, Гудзон открыл Гудзонов залив, Баффин ищет гипотетический Северо-Западный проход из Европы в Индию через Северный полюс, Ост-Индская компания создала в Индии первую факторию, шведы захватили почти всю Новгородскую землю, поляки удерживают Смоленск, в Москву идут наёмники со всей Европы во главе с гетманом Ходкевичем, нижегородец Минин произносит первое воззвание, а молодой француз — посланник некоего князя Руляка Хранцузской земли — сдаёт свои грамоты в московский Посольский приказ «для переводов»! Интересно? По-моему, интересно. Я сама хотела раскрутить этот сюжет, но… сначала — история и английский язык в сельской школе, где не хватало учителей, потом — газета… сам понимаешь!.. Далее: митрополит Ростовский Ефрем крестит Француженина в православную веру с именем Саввы. Не кто-то, а митрополит, который скоро подпишет Утвержденную грамоту Земского собора об избрании Михаила Романова на царский престол! Ты обратил внимание?
  — Обратил, конечно!.. — (Я кивнул, на ходу вспоминая, что такое Утвержденная грамота и Земский собор).
  — Well. — (Ирина тоже кивнула). — Вот 1615 год; Савва сослан в Сибирь. Вот опять 1615 год; сибирский воевода Матвей Михайлович Годунов жалует ссыльного Савву чином сына боярского, современный аналог — майор. Вот 1617-1618 годы; сын боярский Француженин ведает заселением пустующих земель в Сибири. 1620 год; сын боярский Француженин дарит сибирскому Знаменскому монастырю свои пашни. Не дёргайся при слове «монастырь», от сибирских монахов чаще пахло смолистым тёсом, пашней и кузницей, чем ладаном!.. 1637 год; сын боярский Француженин информирует нового сибирского воеводу князя Темкина-Ростовского: там, где я родился, — руда железная, медная, оловянная и мне горное дело за обычай, отпусти меня к железной руде, я царю прибыль для Смоленской войны учиню и царь тебя пожалует. 1638 год; сын боярский Француженин произнёс на воеводу государево слово и дело за «его, воеводины, изменные речи» — критику царской внешней политики вообще и войны за возвращение Смоленска в частности. Истинный француз! Не боялся ничего, из всех передряг, которых было — видишь сам — хоть отбавляй, выходил с честью и всегда добивался результатов, защищал идеи, которые считал правильными! Но кем он был во Франции до приезда на Московскую Русь? Моряком океанских кораблей, которые построил министр нового короля, Людовика Тринадцатого, кардинал Ришелье? Или дипломатом? Или кем ещё?.. Год его рождения неизвестен. Годом его смерти считается 1648 год, когда Дежнёв доказал, что пролив Аниан между Азией и Америкой — реальность, а Француженин уехал в Красноярск на государево кормление, на персональную — говоря современно — пенсию. Узнай! Вдруг он — твой предок? Ты — Хранцов. Народ звал французов: «хранцузы», «хранцы». Включи фантазию! Она у тебя есть, вот и включи! Ты пишешь не научную работу! Романисты имеют право и на домысел, и на вымысел!.. Скривился Миша! Нахмурился! Плохой сюжет? Малоинтересный герой? Будешь возражать? Найди другие варианты и возражай делами.
  — Буду возражать пока словами! Вячеслав Павлович, произнося слово «война», имел в виду только Великую Отечественную войну? — спросил я.
  — Не только. — Полынин взглянул на мои «96 листов». — Войны идут постоянно. Ты хотел сказать…
  Вспомнился тот разговор возле электрочайника. Я ответил, хватая тетрадку и пытаясь спрятать её в карман своей джинсовой куртки:
  — Oui, mon Comandor! Войны идут постоянно! Взрослые постоянно твердят детям витиеватые фразы, которые можно перевести на честный простой язык так: «Страна — опять в опасности, потому что вон тот бюрократ опять не смог решить политические вопросы политическими средствами, бросайте-ка живенько свои игры, дорогие юные граждане, проявляйте-ка вы героизм, достойный взрослых, и спасайте нас, жирных старых дураков, а мы вам горячо поаплодируем с трибун, поаплодируем, поаплодируем!..». Я живу в это время! И вижу всё это! И не хочу, чтобы мой сын, когда он у меня будет, вставал из окопа в атаку во имя спасения дрянных политиков! Можете сердиться, сколько вам угодно. Можете говорить всё, что вам угодно. Я допишу историю Сверчка.
  Полынин удивился… и растерялся:
  — Ладно, ладно! Взял да вскипел весь! Ничего не поняв, взял да обиделся на всякий случай!.. Где ты нашёл своего героя? Жак упомянут в литературе?
  — Не упомянут. Но, если герой вашей повести дружит с красным конником, который приснился ему… я придумал себе друга — барабанщика революционных батальонов, которые для роялистов были: синие пехотинцы. Вот и всё!
  Полынин молча ушёл в фотолабораторию (Бец сушил там обработанные киноплёнки). Ирина жестом попросила у младшего Лодыгина его гитару:
  — Миш! Командор согласен! Вот песня как стартовый материал для тебя. Слушай до конца. Не перебивай. Обещаешь слушать? — Я кивнул. Ирина запела, старательно и не очень умело перебирая струны:
 
  Над рекой закат — как будто угли
  Кто-то с неба на воду обрушил.
  И глядится в воду древний Углич
  С тёмно-красной церковью-игрушкой.
  …А игра была — не на свирели:
  У крыльца толпой бояре встали.
  «Покажи, царевич, ожерелье!»…
  И по горлу — с маху — острой сталью…
  Вот и всё. Легенда или сказка…
  От заката взгляды поднимите —
  Виден в небе храм в багровой краске:
  «Жил да был на свете мальчик Митя…».
  Жил да был… Над Волгою — затишье.
  Не спеша звезда в закат упала…
  …А за что весь мир губил мальчишек
  Сталью, ядом, голодом, напалмом?
  Жгли, травили, пулями косили!
  А мальчишки — всех невиноватей…
  Если б всю их боль и всё бессилье
  Слить в одном едином крике: «ХВАТИТ!».
  Тонкий крест стоит под облаками,
  Высоко стоит над светом белым —
  Словно там Господь развёл руками,
  Говоря: «А что я мог поделать…» 17.
 
  Затих последний звук струны. Я выждал секунду, чтобы Ирина не могла назвать мой вопрос нарушением слова, и — спросил:
  — Кто автор?
  Ирина ответила:
  — Авторство песни о барабанщиках, которую пели Саня и Аня в университете у вас, тоже принадлежит Командору.
  — Все считали и считают: Командор — железо или камень! — сказал второй дядька, по фамилии Новосёлов. — Но родился Пашка, родился Алёшка — и оказалось: характер — твёрдый, убеждения — ещё более твёрдые, а душа болит… и в душе рождаются стихи, которые не увидят свет. Он отказался печатать их.
  — О ком вы? Что за Командор? — спросил я.
  — Славик Полынин, — ответила вместо Новосёлова собкор Пинегина. — Когда создавался наш клуб, мы учились в последних классах, а он — на первом курсе. Поэтому — Славик. Сейчас у них со Светой растёт Алёшка, удивительный младший сын. Дети сейчас — вообще такие, что взрослый мир не может их понять. Третье советское поколение. Правнуки революции. Акселераты, говоря скучно-научно. Если через десять лет, когда Алёшка будет учиться, школьники начнут летать на другие планеты без звездолётов, я не удивлюсь. Но Алёшка даже сейчас — особенный! С виду — как все годовички. Мы приходим к Командору, садимся в кресла, младший Командорович прячется за спинками, мы должны делать вид, что сначала ничего не замечаем, а потом, заметив, удивляемся. Но иногда… как бы тебе сказать, Миш… иногда мне вдруг становится понятно: Алёшка наяву видит и двенадцатый, и двадцать первый век… а со Славиком ты на эту тему говорить не будешь.
  — Почему?
  — Потому что всё — очень сложно. Очень. Ты не представляешь, до какой степени сложно! Ребёнок — вершина пирамиды. Вся пирамида под ним — Земля, то есть — прошлое в виде множества предыдущих поколений… а вся Вселенная над ним — будущее. Когда прерывается жизнь, разрывается связь между прошлым и будущим. Славик сильно изменился после отпуска на Волге. Была пять лет назад семейная путёвка от Союза Писателей, Полынины — Славик, Света и Пашка, их старший сын, — втроём съездили, а год назад появился четвёртый Полынин… и с Командором что-то произошло. Славик перечитал множество научных монографий от «Детского крестового похода» до «Гражданской войны» включительно. Славик стал писать стихи, которых не писал со студенчества, и переживать за Алёшку. Пашка сердится: «Пап, за меня ты так не боялся, как за него! В чём причина? Алексей — девчонка, что ли!». А мы — Гера Петропуло, Серёга Новосёлов, ещё один наш парень и примкнувшая к ним я — знаем причину, но её невозможно изложить в кратких словах. Со временем поймёшь сам. Ты — на троллейбус? Иди с нами!..
  Когда я, среди бригантиновцев всех поколений, подходил к троллейбусной остановке, Командор обогнал нас. Посмотрел на всех по очереди, прежде чем сказать мне:
  — Миша! Извини. И обещай, что останешься в пределах правды! Основывайся на коллективном мнении людей, которые сами видели и пережили всё, о чём ты пишешь с их слов. Когда текст начнёт нравиться тебе самому, — неси рукопись в редакцию журнала. Интересно, что там скажут. Я — член редколлегии. Протекция там всякая разная — не в моих правилах, учти… но рецензию дам. Только пиши хорошо! А сначала — как следует думай.
  — Буду думать. — Я кивнул.
  — Бец слышал? — Командор оглянулся на Серёгу Коробова. Затем перевёл взгляд на младших мальчишек. — Вы тоже — мои свидетели!
  Подошёл троллейбус №1. Командор со всей компанией уехал. Мы — Бец и я — дождались «моего» №2… а когда я высадился возле общаги, Бец сказал мне через троллейбусную дверь:
  — Держи слово! Ты обещал не кому-нибудь! Командору!
 
 
 
  2. Белый горностай
 
  Я снова забыл о «96 листах»: надо было «к позавчерашнему утру» (сказал Пан Профессор), то есть — срочно (понял я сам) дополнять список литературных источников об «Esperance de la Patrie». Моя неумелая курсовая работа вдруг очутилась во взрослом… ну, я подразумеваю, в общеуниверситетском сборнике! O-la-la! То есть, ни фига себе! А какой там перечень источников? Старая книга (я её у Владимира Валентиновича брал), новая хрестоматия из библиотеки, собственный ум… вот вам перечень источников! Но Пан Профессор помог. Сказав: «Если будут сватать в аспирантуру сразу после окончания журфака, — наотрез отнекивайся. На-от-рез». Я удивился: «Почему? Новая аспирантура — это классно, Владимир Валентинович! Аспирантская общага — лучшее, что есть в универе, а по сравнению со старой студенческой, в которой я сейчас живу, — вообще рай! И вашей кафедре научная школа давно нужна, чтобы доработать новый учебник по истории печати!». Пан Профессор взглянул на меня… долгим-долгим взглядом взглянул… но ничего не ответил. Потом начался сам конкурс научных работ. Потом, в последние дни перед Новым Годом, — зачёты. O-la-la! То есть, о-е-ё! Чего стоила мне одна только логика, которую я ходил сдавать дважды, боясь, что пойду в третий раз!.. Потом, сразу после Нового Года, — экзамены. Четыре. Из них — две литературы, античная и древнерусская, громадное количество книг разных тысячелетий!.. Январь 1978 года перевалил за середину, когда я — уже на каникулах, дома, — выложил «Тетрадь общую 96 листов» из рюкзака на свой старый письменный стол. Туда, где пряталась когда-то среди школьных учебников тонкая двенадцатистраничная тетрадка с акварельным заголовком «Белый горностай» и акварельным портретом мальчишки в космическом скафандре поверх средневековой придворной одежды. Что за двенадцатистраничная тетрадка и при чём тут средневековая одежда, я вам расскажу… а в «Тетради общей 96 листов» был в разгаре август 1793 года по старому календарю и завершался термидор II года Французской республики. Действие перемещалось всё дальше от Академии Художеств. На северо-запад Франции. В департамент Вандея. В белокаменную — из белого камня атлантических скал построенную — деревню роялистов, сторонников свергнутой королевской власти. Бретонцы, местный народ кельтского происхождения, даже до войны едва-едва соотносили себя с цивилизацией восемнадцатого века: тут царил закон древнейших столетий, согласно которому король сошёл с небес и может уйти обратно, покинув подданных своих, если подданные не станут отстреливать или топить его врагов. А теперь-то уж, в разгар гражданской войны после казни свернутого Людовика XVI Бурбона 21 января прошлого года… o-la-la…
  Часы на башне шато — замка старухи-маркизы, феодальши местной, — пробили одиннадцать раз. Ночной Атлантический океан показался мне ещё чернее от дальних отблесков лесного пожара. Пустые белокаменные улицы (все три: четвёртой никогда не существовало) были тихи. Но, citoyen lector, гражданин читатель, о такой тишине зря говорят, что она — мёртвая! Мёртвой она не являлась! Умолкший мир был переполнен живым вниманием. Испуганная тишь. Затаившаяся. Готовая ко всему.
  Уточню, о мой citoyen lecteur, гражданин читатель: улицы (все три) не являлись и пустыми. Чья-то тень скользила вдоль каменных изгородей. Кто покинул относительно-безопасный кров? В мятежном департаменте Вандея, он же бывшая королевская провинция Бретань с главным городом под названием Брест, нет абсолютной безопасности. Ради какого дьявола… ради какого духа скал, лесов, болот, в которого бретонцы верят сильнее, чем парижане — в дьявола… он вышел под сырые северные звёзды? Там, где пролёг путь тени, засветилась на камнях фосфорная надпись «Vive la Republique!», «Да здравствует Республика!». В большом доме с настоящим якорем на углу и тесными, как пушечные порты военного корабля, окнами засветился другой огонёк, пробиваясь лучами сквозь щель тяжёлой деревянной ставни. Начал своё вечернее заседание контрреволюционный роялистский клуб. В недалёком прошлом — чисто питейное заведение «Якорь», а сейчас, по совместительству, — контрреволюционный клуб. Чёрная тень чиркнула по изгороди двумя английскими спичками, сложенными вместе. Одна спичка сломалась. Другая зажглась и зажгла короткую свечу на каменном уступе. Тень стала белой: завернулась в белый материал, который принесла за пазухой. Раздался её голос — тонкий, сипловатый, как у мальчика тринадцати лет: «Опять англичане дрянных спичек наделали! Пока спички делал сам изобретатель, гражданин нашей Республики Жан Чансел на нашем берегу Па-де-Кале, — зажигалась каждая, а украл технологию какой-то англичанин, превратил наши спички в английские, — они перестали гореть как следует!». При свече я заметил: белизна простыни — условна и относительна. Можно было получше отстирать. Вода в болотно-озёрном департаменте Вандея — не проблема, как не была она проблемой в старой королевской провинции Бретань. Полупрозрачные худые пальцы, тоже условно чистые, прикрыли огонь от ветра. С Атлантики всегда — ветер. Другая рука, такая же худая, держит под мышкой здоровенную (как в сказке о Сандрильоне-Золушке) тыкву с дырами в виде глаз и фосфорными полосами в виде волос… а я окликаю ночного путешественника:
  — Грильон! Я в пионерлагере пугал девчонок, рядился в плащ из простыни, но до глазастой тыквы со свечой дело не доходило! Вандейцы-роялисты умрут от страха! Примут тебя за древний призрак из кельтских легенд, за Белую Даму, которая носила свою голову в руках, держа её перед собой, — и умрут…
  — Пусть гады-злюки-роялисты издыхают, но пусть живёт наш окружённый батальон… то есть, наша окружённая дивизия! Вива! — ещё тише продекламировал Сверчок, внедряя источник света в овощ. Внедрил. Проверил монтаж. Закутался в простыню с головой, весь, оставив снаружи только руки и тыкву. Пнул клубно-кабацкую дверь — деревянную плиту с мощными железными петлями. Плита, злорадно скрипя, издевательски-медленно отошла чуть-чуть в сторону. Слаб был мальчишкин пинок? Или дверь матросской таверны была чересчур тяжёлой для мальчишки?.. Короче: гражданин Жак предстал перед господами роялистами в обличье Белой Дамы. Ненадолго. Едва из помещения зазвучали панические вопли, а затем — панические выстрелы, гражданин автор схватил своего вымышленного героя за руку и утащил прочь. Пускай все вымышленные, как весь этот сюжет, пули реально пролетят мимо, как тогда, близ Вальми!
  Поелику пьяные крестьяне-роялисты устали орать, а самый трезвый рыбак-роялист осмелился высунуть нос за порог, автор дотащил своего героя до второй улицы. Тащил я его теперь под мышкой. Руку свою из моей руки Жак вырвал, побежал, пришлось мне поймать его и сделаться носильщиком. На третьей улице я спросил:
  — С’est comme сa que сa s’appelle? Как это всё называется? Ты добыл запасную жизнь, если собственную жизнь ты совсем не бережёшь? Папа красавицы-капризули Марианны ввёз контрабандой дюжину сменных жизней, сменив буржуазный гнев на буржуазную милость?
  — Якобинский террор в логове роялистов, вот так это всё называется! — ответил из-под моей подмышки Жак. — Но маркиза — рядом, чую, засуньте меня в сюжет как можно глубже, citoyen auteur… или отпустите, чтоб я убежал сам!
  На улице номер один возобновилось то, что парижане называют «стрельбой по площадям», «tir sur les zones». Роялисты-вандейцы осознали: есть и контрабандное английское оружие, и уйма зарядов, а когда вооружённый человек начинает стрелять во все стороны, его труднее обозвать трусом!.. На улице номер три послышался испуганный голосок старушки:
  — Артур! Артур! Ужасная ночь, ужасная ночь, а мальчика нет в комнатах! Шалунишку пожрала Белая Дама? Или забрал в рекруты синий капитан? Ах-ах-ах, неужели он напрасно оживал?..
  — Породистая курица, ну хоть на миг перестаньте тут кудахтать! — оборвал эти стенания голос старика, прозвучавший там же. — Знаю я, где шляется молодой маркиз Артур! Если он опять занят тем, о чём я думаю, я ему опять а-та-та э попо, хоть я — ваш конюх, а он — ваш родной внук, чудом уцелевший после драк между синими и белыми в городе Шантоне!
  Я отпустил Сверчка. Жак снял простыню, сунул её в тыкву, бросил тыкву в овражек и напялил на свою косматую нестриженную голову косматую шапку из козьего меха, которая — в сочетании с косматой накидкой, что была под простынёй, — делала его похожим на Робинзона Крузо с картинок.
  — Убегай, Грильон, скорее убегай, ведь местные жители будут тебя искать, террорист ты хренов! — предупредил я. — И не с пустыми руками искать. А с дубьём по крайней мере.
  — Я думаю иначе, автор. — Жак смешно качнул головой в смешной шапке. — Маркиза сказала шуанам, что я и есть внук её, молодой маркиз Артур-Жан, который ожил после встречи с Дюмурье и растёт, чтобы сделаться наследником всех государств Европы. Мне мало что грозит, кроме старческого «ах-ах-ах». Но у маркизы есть настоящий внук, настоящий молодой маркиз Артур-Жан. Вот в нём — говорит командующий французскими войсками на западе страны генерал Гош — вся проМблема! Поможете ещё раз?
  Читатель догадался, как автор ответил герою?
  Oui, oui, так я и ответил:
  — С этого места, выражался Шерлок Холмс… герой одного литературного произведения у нас в будущем… излагай всё о-о-очень подробно! Ты что творил здесь, пока я там сдавал сессию?
  Жак медлил с ответом. Долго медлил. Выражение — стилистически-уязвимое, читатель прав, но верное по сути. Сверчок не хотел отвечать! А когда он, наконец, заговорил, путанная история принялась запутываться окончательно:
  — В комнатах шато — портреты настоящего Артура-Жана холст, масло. Артурова физиономия на портретах — моя физиономия. Совпадение. Случайное. Н — такое полное, что все легенды о Железной Маске из мозгов всплывают! Страшные легенды о двойниках с разными судьбами: один — король во дворце, другой — узник в Бастилии. Артур-Жан, пусть автор знает, — белый король на здешней шахматной доске, главный роялист, не чета остальным роялистам от графов до лесников включительно. У него — пергаменты. Особые. Очень важные. Документы о королевских наследственных правах. Его все боятся. А он — никого. Кроме маркизы. По годам Артур-Жан — ровня мне, но с недавних пор вдруг сделался силён, словно взрослый. Сказал, что пергаменты с печатями предков — защита и сила его. Сейчас он далеко. Дня два прежде чем шуаны втащили меня в шато, он уехал из шато к графу де Ларошжаклену, местному белому ферзю. Взял пергаменты, сделал горностаям приветик рукой и уехал. А когда вандейцы связали меня на болотах и притащили с болот сюда, всё окрестное население заплело сплетню о том, что синий капитан… капитан Национальной Гвардии Дюмурье устроил засаду на молодого маркиза Артура-Жана. Ещё бы! Декрет Конвента «О полной и безвозмездной отмене феодальных прав, привилегий и повинностей» велит предать сожжению все старые документы, а маркиз везёт графу даже не современные бумаги с сургучными печатями — старинные пергаменты с печатями из свинца! Ну? Как? Дюмурье обрадовался такой находке и подарил Артуру-Жану пулю. Прямо в лоб влепил. Если бы не знахарка-бретонка, настал бы конец мальчишке. Знахарку кличут: Буфо, Жаба. Вся она — бородавка сплошная. Артур-Жан лечит рану в хижине Жабы. Охотники видели. Говорили маркизе. Но маркиза, увидев меня под конвоем роялистов, вмиг сволокла мой барабан в свой замок вместе со мной… то есть, меня вместе с барабаном: «Артур жив! Смотрите сами! Маленький шалун — не там, а здесь, он — не лечится мерзкими колдуньиными зельями, а чудесным образом выздоровел! Ах-ах-ах!». Шуаны, хоть ничерта не боятся, онемели все враз, они — арендаторы, она — госпожа и владелица всех пашен, сколько уж здесь вообще пахотных земель среди трясины имеется… а я жду, когда маркиз Артур-Жан вернётся от Буфо. И занимаюсь якобинским террором, чтоб хоть кому-то, кроме меня, стало страшно, как мне. Почему вы замолчали, citoyen auteur?
  — Не знаю, как ругаться: «s’est hibou», «это сова» по-французски… либо — «ёлки-палки-моталки» по-нашему?.. Alle, alle! Внезапная сила. Каков вес меча, ты помнишь? Или — вес щита? Или — вес доспехов?.. Пергамент со свинцовыми печатями. Королевскими печатями. Монеты одно время тоже были свинцовыми. Пергамент… пергамент… бумага проникла в Европу лишь на рубеже одиннадцатого и двенадцатого веков, медленно вытесняя пергамент… медленно и не везде… а маленький герцог Бретонский, он был злодейски убит здесь в самом начале тринадцатого века, носил имя Артур-Иан! Его родной отец, король Франции Жофруа Плантагенет, погиб на турнире. Его родной дядя, король Англии Ричард Плантагенет Львиное Сердце, вскорости погиб в сражении, успев объявить племянника своим названным сыном и подписав документ о его правах на Анжуйскую державу, которую создал его отец — Артуров-Ианов, стало быть, дед — Генрих Плантагенет Короткий плащ. Сама бабушка, вдовствующая королева Элеонора Аквитанская, другим документом завещала Артуру-Иану Аквитанию. Сирота превратился в наследника громадных владений — половины Франции и половины Англии. Со временем к ним были… к ним будут присоединены половина Ирландии, половина Польши, Венгрия, Южный Крым, Ближний Восток, Северная Африка… хотя зачем я перечисляю, ты слово «Польша» don’t know, ты соответствующий урок географии в школе прогулял!.. Особенно чтили Артура-Иана Бретонского бретонцы. Звали его: Hermine blanche, Белый горностай. За светлые волосы и боевой нрав. Но трусливый брат Жофруа и Ричарда — Джон Плантагенет — был гадом не только в романе «Айвенго». Сделавшись слабым трусливым королём Иоанном Безземельным, он вообще омерзавился-оподлился. И наследник утонул. Утонул, типа! Монахини аббатства Ле-Бек на берегу Атлантики, вроде бы, даже выловили его труп… выловили и похоронили!.. Молодец, Артур-Иан! Зух! Так говорят сейчас, в восемнадцатом веке, в Речи Посполитой на крайнем западе бывших владений его!
  — Автор знает об Артуре-Иане, с которого берёт пример Артур-Жан? «К стенке ставить вас пора, слишком много знаете», — шутит Париж!.. Откуда вы взяли всё это?
  — Из книги «Легендарные короли: от Артура до Ричарда».
  — Видать, новая книга, у Артура-Жана её нет!.. Вы встречались с Артуром-Ианом? Маркиз говорит: Белый горностай до сих пор жив.
  — Да. Встречался.
  — Где?
  — В одной маленькой тетради.
  — Спасай меня от Артура-Жана, автор, если это так! — взмолился Грильон. — Случись молодому маркизу не вспорхнуть на небо раньше времени, как вспорхнул его дед, старый маркиз, десять лет назад с помощью дальних родственничков, судовладельцев Сюркуфов из местечка Осиное гнездо, — Артур-Жан станет всеобщий король Европы и Африки: у него — пергаменты, подписанные Ричардом и Элеонорою! «Податель сего обладает правом…» ну, и всё иное, остальное, прочее… автор должен знать, как такие документы пишутся!.. Пергаменты — у Артура-Жана! Где я спрячусь, citoyen auteur, если он сядет на трон половины мира?.. Кстати, о Польше знаю. От Ласло. Поляки — возле Венгрии, Польшей сейчас рулит королева России Екатерина Вторая, имя Ласло там звучит — Владислав… но мы отвлекаемся. Врагов у молодого маркиза Артура-Жана — к счастью для самих врагов — мало. Мало кто способен долго делать сердитое лицо. Друзьями становятся, как молодой граф де Ларошжаклен, которого маркиз спас во время боя в Шантоне, либо — инвалидами, как капитан Дюмурье, которому маркиз успел презентовать ответный выстрел. Но, когда Артур-Жан вернётся к своим воинам-горностаям, — я ему не понравлюсь! Сильно уж похожи мы!.. Идти некуда. Вокруг — мятеж. Во всей Вандее. Во всей Франции. Жду. Пугая роялистов. Чтобы ещё кто-нибудь дрожал, как заяц.
  — Сплошные s’est hibоu. S’est shuan. «Сова» в бретонских и нормандских диалектах звучит как «шуан»! — подвёл итог я.
  — Горностаи Артура-Жана — не шуаны! — возмутился Грильон с эмоциональностью, удивительной для ситуаций, когда людям становится не до терминологии. — Да, «шуан одной рукой — убийца, другой рукой — грабитель, а языком лишь — воин короля», правда напечатана в газете, пока печатались газеты… но горностаи — это полностью воины… и воинам не нравится, когда кто-то дразнит маленьким мужчину тринадцати лет, я заранее предупреждаю вас!.. Вон горностаи. Перед шато старухи-маркизы. Счастье наше: не весь их батальон разом. Только младший десяток. Хотя младшего десятка довольно, чтобы превратить остатки нашей дивизии в инвалидную команду! Если гренадеры генерала Гоша, командующего всеми республиканскими силами на западе Республики, метнут гранаты в горностаев, — то либо попадут, либо промахнутся, а если горностаи метнут гранаты в гренадеров, — то попадут обязательно! Если фузилёры генерала Гоша выстрелят в горностаев, — то либо попадут, либо промахнутся, а если горностаи выстрелят в фузилеров, — то попадут обязательно! О пушках говорить надо?.. А у горностаев ещё и луки есть! Горностаи своими стрелами наши пули на лету сшибают! Боевой десяток горностаев пускает стрелы так, что наконечники оказываются на пути ружейных или пистолетных пуль, свинец спотыкается и «уходит к свиньям», «ri cochet»!.. Сбегал я на болото, где наши окружены. Всё рассказал. Лейтенант Бернадот — новый командир дивизии он, прежний командир дивизии умер, — сразу скомандовал: «Досиживай войну в шато, Жак! Не спасай нас! Пусть хотя бы тебе повезёт! Мы, так и быть, утонем в кровавых трясинах. Есть за что. Есть грехи». Желаете задать вопрос? Слушаю. Отвечу. Из последних сил отвечу.
  — Сложно спасать тех, кто решил не спасаться, но надо попробовать… и… малый, это у тебя что?!! Tu es quoi, gars?!!
  Возник ещё один сюжетный поворот: Грильон сделал то, чего я вообще не ожидал от своего выдуманного друга. Он расплакался. Именно так, citoyen lector, гражданин читатель! Барабанщик революционной Франции расплакался навзрыд, fondation en larmee! Вот что значили слова о последних силах!..
  — Бесполезно нас спасать! — шёпотом закричал Жак сквозь слёзы. — Всех нас! Всех! Всех! И это не я сказал, citoyen auteur! Бернадот сказал! Ну, дотолкуюсь я с маркизом Артуром-Жаном… ну, разожмут горностаи кольцо окружения… а куда нам идти?! Вы знаете, что творится в Республике?! Свой своего уничтожает!!! Было время, ходили чихать сквозь гильотинную дырочку только виконты, графы да король с королевой, а сейчас идут на фонарь все: недовольство приравнивается к предательству, недоволен сейчас именно каждый! Никому не нравится то, что вокруг происходит, и никто не понимает того, что происходит вокруг! Спасайте нас, автор! Выдумывайте что-нибудь! У вас там, в двадцатом веке, существует… будет существовать жанр, который Чужак Роджерс называет: фан-тас-тика!..
  — Ладно. D’accord. Я — автор — за всех героев отвечаю. Даже — за тех, которые возникли без моего ведома. Пойдём в шато, Сверчок, и там, рядом с портретами Артура-Жана, дождёмся, когда на пороге возникнет Артур-Жан либо Артур-Иан. Я спрошу: «Как вы, мои персонажи, устраиваете свои сюжетные поворотики без меня, пока я сдаю экзамены?». Если придёт Артур-Жан, — он начнёт выдумывать правду на ходу. Если придёт Артур-Иан, — мы услышим в ответ настоящую правду. Он всегда говорит правду. Либо — молчит. Когда его рвал на куски дядюшка Иоанн Безземельный, вырывая отречение от наследства Плантагенетов, — Артур-Иан молчал. Но Пан Профессор учит задавать вопросы так, чтобы собеседники на них отвечали. А когда мы всё узнаем и, по ходу, оценим, насколько они оба похожи один на другого…
  Жак молчал, отсчитывая шагами последние туазы до ворот в стене шато — ветхого, старого, но красивого здания из белых камней с атлантических обрывов. Лишь у ворот он вновь обрёл голос и закричал (уже — не шёпотом):
  — Автор! Маркиз вернулся! Оглянись! Убегай в противоположную сторону!
  — Ты… — начал я. Нужно было спросить: «Ты кого конкретно подразумеваешь из этих одиннадцати низкорослых коренастых мятежников в козьих накидках с бурыми лоскутами «Сердце Иисуса» на груди? В какую сторону я должен убегать, если вандейцы наступают сразу со всех сторон, кроме той, где запертые ворота шато? Наконец: как ты намерен спасать свою жизнь без меня, Жак?». Но читатель давно понял, отчего автор сократил текст до одного вышеприведённого слова. Сделалось не до собирания информации. Секция тяжёлой атлетики + советы Валентина Достошкина во время тренировок = действуй без травм, гражданин автор, без травм, ты ненадолго сюда пришёл и вскоре уйдёшь, а вандейцам тут жить!.. Но травмы были. Кто-то из героев ударил своего создателя по затылку. То есть: меня. Больно. До крови. Жюль Верн в 1864 году получил реальный ожог рук, описывая путешествие по лаве выдуманного вулкана. Я в 1978 году ощутил реальную боль от выдуманного удара, нанесённого выдуманным врагом…
  Жак пострадал сильнее, чем я. В его лоб попала стрела. (Сверчок ведь говорил о стрелах?). Пока нас двоих тащили в каминный зал старухиного замка, скрутив и обшарив, кровь залила Жаку всё лицо. Сделать перевязку маленькие полудикари-вандейцы вряд ли догадаются. Обломали («чтоб не тряслась она») стрелу по край железного наконечника… вот вся их полудикарская помощь!.. Старик-конюх, споривший давеча с маркизой (я узнал его по голосу), имел авторитет у горностаев: при нём мальчишки расступились и умолкли. Но он никому не напомнил о принципах цивилизованной войны. А вскоре и ушёл, проворчав два слова, «издыхай» и «обманщик»: оставил нас (меня и Жака) наедине с человекообразными зверьками в древнем зале с распятьем на стене против входа, кабаньими, оленьими, медвежьими головами — охотничьими трофеями прежних маркизов — на остальных трёх стенах и громадным круглым столом под громадной незажжённой люстрой для ста свечек. Во дворе звучали, чётко слышные сквозь мощную, но щелястую входную дверь, голоса многих людей. В основном — тоже детские. Мало утешения, что детские! Я знаю-помню: бесчисленная мелкая мошка вредит оленю больше, чем один овод. От овода олень отмахнётся рогами. А бодни-ка ты мошку! Её летом в тундре — тьма! (В прямом смысле: тьма. Солнце меркнет).
  — Там попался лицедей! Беседуйте с раненым лицедеем на сон ваш грядущий, ваше величество, он будет разговорчив из-за болючей дыры в башке! — звучало за входной дверью, ведущей из зала на двор перед главной башней замка, в которой мы сейчас находились. — Пора идти. Ужин. Родные ждут. Скажите нам те ваши пожеланья! — крикнул самый молодой голос.
  Почти самый.
  Ведь (вношу поправку в текст) самым молодым был там голос, который ответил ему две-три секунды спустя:
  — Когда иду вперёд, — идите за мной, как в Шантоне. Случится так, что проявлю трусость, — убейте меня. Случится так, что погибну, — отомстите за мою смерть. Дозорный десяток остаётся там, мой десяток будет здесь, прочим — good appetite, как говорит Роджер!
  Во дворе за дверью мгновенно возник и так же мгновенно стих радостный гвалт. Дверь, ведущая с крыльца в каминный зал, скрипнула. Старинные бретонские двери (читатель вспомнил «Якорь»?) сделаны для взрослых. Не для каких попало. Для сильных. Для крестьян, лесорубов, каменотёсов, матросов, рыбаков… ещё — контрабандистов… и ещё — воинов, поскольку читатели знают: старая Бретань, современная Вандея, — именно тот регион, где кельтские бретонские легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола бытовали прежде, чем пересечь море и сделаться популярными у кельтов-англов на английском берегу. Но тот, кто хотел войти с крыльца в зал, не встретил тех трудностей, какие претерпевал Сверчок, открывая дверь таверны. Alle, alle… ну-ну… что за силач идёт к нам?..
  Вошёл второй Жак Сверчок.
  Увидев нас, он вскрикнул:
  — Это достойно удивления!
  Я, увидев его, процитировал фразу известного киногероя известного (у нас в будущем) фильма «Джентльмены удачи»:
  — Два штука стало!
  Беспечный юмор семидесятых годов ХХ века малоуместен в девяностых годах тревожного XVIII века, но Сверчков стало, действительно, двое. Je repete, citoyen lecteur! Повторяю, гражданин читатель! Вошедший со двора мальчик Жаковых лет оказался потрясающе, пугающе похож на Жака… а Жак зашептал отчаянным шёпотом:
  — Вот, вот, поминали нечистую силу на ночь, маркиз Артур-Жан и явился! Дождались Артура-Жана в шато! Получите целиком! Получайте, расписывайтесь!
  Одинаковые герои были одеты в одинаковые накидки, шапки, штаны, обуты в одинаковые сапоги с жировой обмазкой для передвижения по болотам. Причёски — парижская рыжая и северная светло-русая — в равной мере подтверждали характеристику, которую изобрела Клара Иосифовна: дикорастущая волосня каникулярного типа. Выраженье лиц оказалось тоже одинаковым (донельзя удивлённым). Но раны были разные. На одном и том же месте: среди лба выше переносицы. И — разные. У настоящего Сверчка, который лежал возле камина, — свежая, с жидкой блестящей кровью вокруг и кусочком дерева посередине, а у ненастоящего Сверчка — старая, заживающая, с сухой бурой кровью.
  Alle!
  Маркиз Артур-Жан в лачуге знахарки Буфо ещё не выздоровел. Это — Артур-Иан. Мой герой из маленькой тетрадки.
  J’ai compris.
  Понятно.
  Автор не знал, что три его героя так похожи между собой!
  Зачем Артур-Иан Бретонский имитировал эту заживающую рану? Настоящих ран на его лбу нет. И не было. Где угодно раны и ожоги были после встреч с дядюшкой Джоном Плантагенетом. Но — не на лбу. А он соорудил эту, как киношники говорят, визуальную деталь...
  Что затеял Белый горностай, короче говоря?
  Грильон №2 осмотрел Грильона №1. Как врач. (Опытный, притом, врач). Разорвал верёвку на его руках. (Oui! Верёвку, которую не смог бы разорвать я, семнадцатилетний студент ХХ века с разрядом по тяжёлой атлетике, разорвал в XVIII веке тринадцатилетний мальчик!). Глянул в сторону малозаметной двери, которая вела внутрь шато. Крикнул по-французски:
  — Кто-нибудь! Умывание сюда!
  — Перешагни через свой страх, солдат Революции… сделай это движение в первый раз, запомни его, и ты всякий раз будешь перешагивать через свои страх и боль смело! — всхлипнул настоящий Жак (вспоминая фразы художника, сказанные на площади «Здесь танцуют»).
  Я уложил Сверчка №1 (настоящего) поверх звериных шкур, которые были уложены поверх древней дубовой скамьи. Сверчок №2 (ненастоящий, то есть — Артур-Иан) отстегнул от своего пояса такую же, как была у Анри в Париже, флягу и бросил её на шкуры рядом со Сверчком №1. Медь слабо звякнула.
  — Ar re s glas! — сказал Артур-Иан по-кельтски, обращаясь к Жаку. Перешёл на французский язык: — Республиканец! Не стреляй в меня. Все хотят меня застрелить, предварительно упрекнув в том, что я намерен заставить их всех во всей Европе трудиться на меня в поте лиц их! Графы будут интриговать против герцогов, бароны — против графов, рыцари — против баронов, горожане — против всех перечисленных, крестьяне — против всех перечисленных с добавлением горожан, и все без исключения будут готовы к мятежу против меня. Но стрелять в меня бесполезно: я не умру прежде рассчитанных сроков. Пейте английский колониальный кофе. Фляга — в вашем общем распоряжении.
  Флягу настоящий Сверчок игнорировал. Он как раз оглянулся, чтобы спросить у меня:
  — Гражданин автор, что такое ar re s glas? Я, сколько ни бился, не смог запомнить говор бретонский! Кельты с того берега моря — валлийцы, ирландцы, шотландцы — понимают вандейцев с трудом, а я на этом берегу даже с трудом не понимаю, хотя мои предки — кельты-паризии, которые основали Париж!.. Артур умеет говорить на всех языках, на французском — в том числе, сами видели… ну, сами слышали… но он вздумал сделать официальным языком своего королевства именно кельтский говор, и вы обязаны теперь мучиться!
  — «Ar re s glas» — всего-то навсего «синий мундир», автор обязан понимать всё, что говорят герои сюжета, если он автор… — шёпотом ответил я.
  — А-а! — шёпотом обрадовался настоящий Сверчок. — Нас, республиканскую пехоту, вандейцы так дразнят: «синие»! Засуньте их всех и внука старой маркизы далеко-далеко в «Тетрадь общую», к самой-самой задней обложке…
  — Артур-Иан Плантагенет просит вас обоих разговаривать нормально громко, — произнёс ненастоящий Сверчок. — К чему заговорщические шёпоты? Дядя Джон, помню, вечно с кем-то шептался! Гадость! Благородные люди говорят в полный голос!
  Со двора вошла девочка Сверчковых и Артуровых лет, одетая… хм… слегка странно. В общем, в целом, — типичный наряд бретонской девочки знатного происхождения: непромокаемые вощёные башмаки, непромокаемые вощёные чулки, тёплая юбка, плотный бисерный жилет, хорошо проветриваемый головной убор, кисейная вуаль от комаров. Но для чего здесь кисейные рукавицы, которые она напялила? Бретонский женский костюм предполагает кисейные или кружевные перчатки вместо рукавиц! Даже сейчас (без специальной литературы) помню: пер-чат-ки!.. Пацаны-бретонцы, о которых я совсем забыл, расступились перед ней. Один из них пропел строку из боевой песни, которая звучала здесь в тринадцатом веке, когда Бретань узнала о гибели герцога Бретонского, названного сына Ричарда Плантагенета: «Выйдем на след крови Белого горностая, защитим чаек, папоротники и утёсы». Дух переводить рано! Детали противоречат друг другу, подчинённость вымышленных событий реальному хронологическому ряду не соблюдается! Безобразие! Как это будет по-французски? Ах, да: laideur!..
  Milord author (то есть, я) резко повернул голову, забыв о боли в ушибленном затылке:
  — Да, Артур-Иан, ты что-то задумал! Жениться хочешь? Династический ранний брак заключить? Татьяна Ларина у Пушкина, вот, замуж выскочила…
  — Моё сходство с маркизом Артуром-Жаном — изумительно. За всё время, пока я ношу грим, — (Артур-Иан коснулся своего лба), — ни один из горностаев не разоблачил меня. Грех не использовать это сходство, Milord author! Но, что касается упрёка вашего, — (он коснулся своего затылка), — вы виноваты более, чем я. Не следовало забывать нас с Родждром в старой тетрадке среди пыльных книг, уезжая на учёбу.
  — Артур-Иан! Хватит переводить стрелку! Отвечай на вопрос: что ты задумал? Я требую! Я — автор!
  Вошёл из каких-то внутренних помещений в зал паренёк-кельт в ливрее слуги. Артур-Иан, не отвечая мне, шепнул пару слов в его ухо. Слуга виновато развёл руками. Артур-Иан произнёс по-французски: «Умывание сюда». Паренёк, кивнув, убежал. Артур-Иан сел рядом со Сверчком на шкуры, привесил флягу к своему поясу и заговорил печальным голосом:
  — Изменился, изменился бретонский язык за столько веков… а бретонские слуги не изменились, приходят только после второго зова и понимают только со второго раза!.. Я вернулся в мою Бретань, чтобы действовать на общее благо. Я мог вечно летать из галактики в галактику… на корабле проходят месяцы, на Земле — сотни лет, космос — удивительный мир… но я обладаю первичным юридическим правом на титул! Первичным. В отличие даже от Бурбонов Французских, которые не удержали свой трон, случайно доставшийся им в прошлом веке от Валуа. Нужно ли рассуждать об иных остальных льноторговцах вроде Жака Кателино, которому даже до Бурбона like walking to the Moon… пешком до Луны… при условии, что Жак Кателино двинется в путь с удобным бретонским посохом ningles?.. Я благодарен Бурбонам лишь за то, что они прятали… хранили мои пергаменты, пока я летал. Как пергаменты оказались в департаменте Вандея? Иной вопрос. Но я и покойному старому маркизу благодарен. А выходки молодого маркиза умиляют и забавляют меня. Опасные выходки, yes: граф ранен всего лишь в руку, а маркиз — в голову, притом — серьёзно. Мы лечим его на орбите. Вылечим. Прошу не беспокоиться. Однако… титул, э автор! Титул! Я имею право на трон. Мне не нужны мятежники рядом с троном, и я не хочу избавляться от мятежников известными мне способами. Прошу, автор: удалите Артура-Жана из «Тетради общей»!
  — Это и есть твой ответ, Артур-Иан? — спросил я у него.
  — Автор, вам нужны эти мальчишки, которых маркиз Артур-Жан собрал по всем подвластным деревням? — спросил у меня Жак. — Разгоните их, как ос, вместе с самим маркизом! И… вместе с Чужаком Роджером…
  — Кто он такой? Где он?
  — Да уже здесь! Подгребает к нашему причалу! Вон он! Этот — ещё опаснее… с ним бесполезно и страшно спорить…
  В сюжет проник со двора ещё один самовольный персонаж: бодрый старикашка в модной английской одежде и немодном английском парике. Из его кармана торчал скальпель. Тоже врач? Пусть останется в сюжете. Раны тут — у всех. И у республиканцев, и у роялистов, и у авторов!.. Англичанин сел на шкуры перед Грильоном. Взял руку Жака своей бледной длиннопалой рукой, по-господски отставляя в сторону мизинец. Сосчитал пульс, глядя белёсыми английскими глазами на карманные часы с секундной стрелкой, которые в 1793 году имелись только у швейцарцев. Опять фактологическая вольность? Но ладно!.. Пульс был признан нормальным. Англичанин хмыкнул и другой рукой (манерно оттопыривая другой мизинец) взял часы за кончик цепочки, пристёгнутой к ним. Циферблат оказался перед лицом Сверчка. Горностаи, перешёптываясь и задирая кверху лохматые головы в косматых шапках, слонялись вдоль стены с охотничьими трофеями покойного мужа старушки-маркизы. Девочка и Артур-Иан о чём-то горячо и непонятно… на языке, которого я, автор, совершенно не понимал… опять laideur… дискутировали, оседлав громадные круглые табуреты, извлечённые из-под громадного круглого стола с полустёртыми готическими буквами каких-то имён на столешнице. Паренёк-слуга, вернувшись с лоханью воды и с мочалкой, неумело и не старательно умывал Жака. Сверчок пыхтел, выбирая секунды, когда слуга отвлекался и тем самым позволял ему хоть раз-другой-третий вдохнуть-выдохнуть. Измерение пульса Жак воспринял как очередное лакейское издевательство. Тем более, что англичанин, убирая часы, именно издевательским тоном обратился ко мне:
  — Милорд Артур-Иан, граф Ричмонд и герцог Бретонский Артур-Иан Плантагенет удался характером в своего родного отца Жофруа Французского и многое усвоил из уроков своего родного дяди Ричарда Английского! На звездолёте мы с милордом Артуром-Ианом стали и были — друзья… но он — господин. Добрый господин, конечно. Уважаемый господин. Бретонцы много лет мстили Иоанну Безземельному за гибель Артура-Иана, а поелику Иоанн Безземельный Английский вознёсся к предкам, завещали всему потомству своему мстить англичанам из поколения в поколение. Но… господин есть господин! Он прав даже автору забывчивому дать… говорится у вас… ту-ма-ка!
  — Ah, c’est donc ca! Вот оно что! — Я кивнул, страхуя затылок ладонью. — Шари Родждр У-Ату, академик Родждр из созвездия Девы в костюме и гриме англичанина восемнадцатого века говорит со мной сейчас! Я благодарен вашей научно-исследовательской экспедиции за то, что все вы тогда, в тринадцатом веке, спасли Артура-Иана Бретонского весьма аккуратно: ход земной истории не изменился, гад-король Иоанн искренне считал смелого герцога утонувшим во время побега из тюрьмы. Остаётся сущая ерунда. Остаётся придумать, зачем вы оба — ваш друг Артур-Иан и вы — лезете сейчас из старой двенадцатистраничной тетради в новую «общую 96 листов»! Места в ней на всех хватит. Но… зачем? На вашем родном языке выражаясь: ютю ё?
  Персонаж улыбнулся: продемонстрировал великолепные зубные протезы. Не естественные зубы, взятые им у доноров и вживлённые в собственную ткань. Именно: протезы. Alle, alle… так, так… при первой возможности проверю, бытовала ли в августе 1793 году сия технология у французских стоматологов. Ладно — часы с тремя стрелками (часовой, минутной, секундной), которые инопланетянин вновь достал и вновь поднёс к голове умытого Грильона: часы мог притащить вместе с остальной контрабандой папаша Марианны, парижской подруги Сверчка. Но стоматологи даже в следующем, XIX, веке вовсю вживляли пациентам естественные зубы, дёргая их (извиняюсь) у доноров или (снова извиняюсь) у покойников! «Зубы Ватерлоо» так называемые! Искусственных не бытовало!..
  Сверчок содрогнулся. Я — тоже: между Сверчком и часами заклубилось нечто типа цветной голограммы. Я видел в музее в Крыму объёмные чёрно-белые снимки предметов, найденных при раскопках дворца средневековой царицы Феодоро, чёрно-белые и неподвижные, как полагалось голограммам в 1973 году… а эти, в 1793 году, оказались цветными, движущимися, даже озвученными! Дым над Московским Кремлём вдалеке. Француз — офицер-гренадер старой наполеоновской гвардии ancienne garde Napoleonienne, — ведёт корову и несёт шубу со двора горящей деревенской избушки. Бедно одетая женщина бросается к офицеру. Гренадер отталкивает её. Из-за избушки выскакивает мальчик с пистолетом. Звучит выстрел. Офицер падает. Инопланетянин шевелит часами, голограмма исчезает, он подводит итог удовлетворённым журчащим голоском:
  — Все видят и свидетельствуют? Год смерти — 1812! Творите с республиканцем всё, что пожелаете вы, милорд герцог, ведь республиканец всё равно переживёт вас, а к автору я имею вопросец: как двадцатый век сформулирует проблему судьбы?
  Мальчишки, отворачиваясь от трофеев, повернулись ко мне. Девочка и Артур-Иан взглянули на меня: она — сквозь вуаль на головном уборе, он — открыто. Подошёл конюх. Охотничий шаг остаётся неслышным даже у старых охотников, а охотятся тут все! Я вздрогнул, когда старик заговорил рядом с нами резким древним голосом:
  — Маркиз! Я тут побуду. Мне разонравился доктор Чужак, хоть он и лечит наших.
  Инопланетянин взглянул на старика бледно-голубыми глазами, относительно удачно имитированными под глаза англичан. Старик перевёл на инопланетянина взгляд своих натуральных вандейских глаз: минимально-достаточно-серых, чтобы не казаться вовсе белыми. Взгляды встретились на секунду. Или на две. Или на две с половиной. Поскольку через три секунды Чужак Роджер — инопланетный учёный Родждр из моей двенадцатилистовой тетради — спрятал часы и отвёл взгляд от лица конюха. Его веки дёргались. А я обязан сказать: с рептилоидом из галактики М87 созвездия Девы бесполезно играть в детскую игру-гляделку. Рептилы не мигают. Вообще. От слова «совсем». Заявляю как автор. Я выдумал рептилов, когда выдумывал историю спасения реального Артура-Иана Плантагенета по прозвищу Белый горностай.
  — Надо, э Жак-старик, любить англичан запоздалой любовью, мы продолжаем сотрудничать с англичанами… — начал фразу Артур-Иан Плантагенет, граф Ричмонд с 1187 года, герцог Бретани с 1196 года и активный участник вандейского контрреволюционного мятежа с 1793. Автор (то есть, я) хотел тряхнуть головой. Но не тряхнул. Голова болела и без встряски.
  — Ваш Жак-старик из дома своего из старого, из Сен-Мало, удрал на королевский флагманский корабль юнгою в такие ж годы, как сейчас живёте вы, синьор маркиз! — перебил бретонского герцога бретонский конюх. — Ваш Жак-старик обошёл аж целый мир! Я знаю, каковы настоящие Britanniques 18! Скорей уж возлюблю еретиков-англичан… еретики ж, они хоть с одного борта, но христиане… чем ядовитую жабу злых холодных звёзд! Пока сидит тут жаба, сижу тут и я.
  — Оставь нас! — по-королевски властно произнёс герцог.
  Неучтивый полудикарь выволок из-под стола табурет для себя. Девочка с вуалью посторонилась. Разумное существо галактики М87, которое старый Жак назвал — «жаба злых холодных звёзд», широко развело в стороны руки с неудачно имплантированными мизинцами (которых у рептилов нет: рептильские пальцы, четыре на каждой руке, — функционально одинаковы).
  — Великих революционеров борют здесь упрямые революционеры, э друг мой Артур-Иан! Едва представляю, чтобы в Великой Порте старый раб ответил «нет» молодому вельможе! — воскликнул инопланетный академик, сияя земными протезами. — Но здесь, во Франции, старый крепостной слуга отвечает молодому королю вот такое! Дореволюционизируйся, э друг! Смертельную инфекцию убивают слабой инфекцией. Как смертельную чёрную оспу — не-смертельной коровьей оспой. Заверши антисептику, э Артур-Иан! Дореволюционизируйся с помощью суперреволюционности!
  — Я и не начинал революционизироваться, э шари Родждр, уважаемый академик Родждр, но я попал под обаяние труда Макиавелли «Государь», любимой книги Артура-Жана! — вознегодовал герцог. — Свободные государства и тиранические государства, друг! Я объединю Европу. Я соберу все куски, которые с кровью отодраны от неё жадными пальцами всех, кто в разное время правил на разных концах её, пока я летал. Но моя единая Великая Европа будет относиться к первому типу государств. Первому! А не второму, как единая Великая Порта, из которой вы прилетели вчера, всласть подивившись, как смелые воины забывают слово «нет», входя во дворец!.. Соблазн силён, э. Легко быть азиатским деспотом, отрицающим даже тень дискуссии управляемых с управляющим. Нелегко быть просвещённым монархом, чьи просвещённые подданные увлечённо дискутируют. И тем не менее! Primum — primae, первое — во-первых: Европа должна остаться Европой! Evr opa. Широкий взгляд. Широкий круг возможностей. Система, в которой omnia omnibus data sunt, licet non statim.
  — Всё достаётся всем, хоть и не сразу, — перевёл с латыни Чужак, глядя мимо меня в сторону Грильона.
  — Prorsus. Именно. — Артур-Иан ещё раз блеснул латынью. — Европа дерзает осуществить грандиозную идею Просвещения: все высоты знаний, все тонкости ремёсел, все глубИны духовности будут доступны и полезны всем, от верхов до низов, сначала — в малой степени, а затем — в степени нарастающей! Не-европейские системы обращают всю науку на потребу жрецов, чтобы жрецы запугивали молящихся, всё ремесло — на потребу вояк, чтобы вояки били своих ради устрашения чужих, а всю красоту всех искусств — на потребу лицедеев и словоблудов, чтобы те правдоподобно выдавали частно-желаемое за обще-действительное. В неевропейских системах один по-прежнему имеет всё, а остальные не имеют ничего, никогда, ни при каких обстоятельствах, зная с детства: требовать — бесполезно, требовательные не доживут до старости!.. Secunda. Секунда на циферблате, Жак, не при чём, я сказал — во-вторых. Революция освободила от тупой бурбонской тирании не только третье сословие. Дворянство — первое сословие — также получило синюю свободу. Которой, э автор, прежде не было ни у кого, даже у дворянства. В том числе — синюю.
  — Какую-какую? — переспросил я. — Может быть, зелёную или фиолетовую?
  Артур-Иан охотно углубился в разъяснения:
  — Свобода бывает чёрной — nug, красной — ruz, синей — glaz, и белой — blanche. Или: свобода имеет вид произвола, ярости, разумных действий и духовного раскрепощения. «Lakaat e voned ruz» у кельтов — «надеть красную шапку», «рассвирепеть». Что мы и видим на примере якобинцев, хоть Якобинский клуб с ужасными кровавыми колпаками создан по примеру Бретонского клуба, основанного моей бабушкой Элеонорой, где интеллектуалы дискутировали в синих колпаках. Зря республиканцы шьют себе синие мундиры! Нужно шить чёрные, по цвету произвола, который они творят!.. Но Артур-Жан и другие провинциальные маркизы, умалчивая лишь о том, что они — маркизы, на полных синих правах войдут в республиканскую Сорбонну. Республиканские новые правила, пусть это странно звучит, выгодны роялисту. Республиканские новые правила формально предоставляют всем и каждому одинаковую синюю свободу, от неё до высшей — белой — недалеко. Иной вопрос, как практически пользоваться декларированным правом, не попадая на фонарь…
  — Что, что?! — шёпотом (но очень злым и энергичным шёпотом) перебил Артура-Иана Грильон, шевелясь на своём ложе. Злиться в полный голос он не мог. Кровь перестала течь из раны, но вытекло больше, чем надо бы. Говорил он пока ещё с трудом. Но уже, в меру сил, злился. — Повтори мне клевету насчёт кровавых колпаков, я запомню всё, чтобы, говорит Гош, про-ци-ти-ро-вать перед якобинцами во время заседания!
  — Tertis, третье: пистолет, подарок де Ларошжаклена, совсем не там спрятан, где ты готов его взять, разговором отвлекая меня… — печально произнёс кандидат в короли всего континента.
  — Что?.. — повторил гражданин Французской республики. Ещё тише… и, на сей раз, без угроз. (Растерянным голосом. Совершенно растерянным). — Ты мысли читаешь, грамотник?..
  — Лекарство и тепло дадут Жаку больше пользы, чем ваши рассуждения, сэр Артур! — спохватился я. — Разожгите камин! Жак потерял много крови, ему холодно даже там, где здоровому человеку жарко!
  Артур-Иан что-то шепнул девочке. Девочка, уходя, показала Сверчку свой кулак в кружевной рукавичке. Это — не кисейная барышня… хоть и носит кисею!.. Артур-Иан усмехнулся:
  — Э Родждр, я овладеваю методом вашей матушки, кровь из раны, где торчит стрела, давно не льётся, Сверчок свободно двигает головой, а мои люди отвезут Сверчка в Париж с моим письмом. Он — любимая игрушка депутатов-якобинцев. Якобинцы не гильотинируют его, когда он расскажет в Конвенте то, чего Конвенту не хочется знать. А я возглавлю экспедицию. — (Артур оглянулся на рептила). — Квё. Да. Со временем. По результату голосования на академических выборах. И возьму судьбу Европы в свои руки, не позволяя всевсяческим субъектам прикасаться липкими пальцами к моей короне…
  — О коронах говори всё, что хочешь, но оскорблять наш Конвент и заговаривать мои зубы прекрати! — разозлился Сверчок чуть погромче. — Вы оба — кто? Откуда вы оба взялись на территории Французской Республики? Отвечай, Роджер! Не молчи! Всё равно путь английским шпионам — один: к фонарю!
  — Как ты возьмёшь судьбу континента в свои руки, о известный под именем Белого горностая Артур-Иан Плантагенет? — возмутился я в полный голос. — Ты имеешь право? Да, да, твой названный отец Ричард Плантагенет Львиное Сердце обладал правами на все владения своего родного отца Генриха Короткого Плаща: так называемую Анжуйскую державу. Но, во-первых, Анжу — ещё не вся Европа целиком… а во-вторых и в-главных, Анжуйская династия пресеклась в четырнадцатом столетии! Прошлое уходит. Даже — великое. Анжуйцы много дали человечеству: рыцарский кодекс, суд присяжных, городское самоуправление, интеллектуальный клуб, героическую поэзию, любовную лирику, портретную живопись. Но державы больше нет. Её территорию заняли другие государства. Живу в будущем. Знаю.
  — Коль живёте в будущем, messier auteur — господин автор, разузнайте-ка чего-нибудь о маленьком гусаре Жозефе Бара из местечка Фонтенбло в Нормандии! — спохватился конюх. — Нет вестей о мальчишке! Осенью того прежнего 1792 года он явился к столу записи республиканских добровольцев с какою-то газетою в руках. Развернул её. Там — рисунок, малец-барабанщик, герой боя какого-то. Бара сказал: «Пример, которому я следую!». Капитан Демар зачислил малого в восьмой гусарский революционный полк — и… нет о малом вестей никаких! Узнайте ж, месье автор! Там в дому, кроме Жозефа, пищит стая цыпляток!
  — Гусар Бара жив, — начал я… и долго хвалил сам себя за то, что не добавил: «Ваши друзья-мятежники убьют его лишь осенью 1794 года».
  Конюх встал на колени перед стеной с распятием. Долго так стоял, шепча — одну за другой — латинские молитвы. Поднялся. Вернулся на табурет. Грубо скомандовал Артуру-Иану:
  — Брось играться в свои игры, маркиз мой Артур-Жан! Пусть белые графы ведут чёрных шуанов на кровавый Париж, добив оставшихся синих гвардейцев, пусть санкюлоты в ответ травят маркизов, баронов, графов рыжим ядовитым газом с летучих воздушных шаров, пусть бог им всем будет судья… но твоё дело, маленький синьор мой Артур-Жан, — сторона! Сам знаешь ты из книг: трудно королям нести перед богом ответ за грех подданных! За грех, которого сами короли не совершали! Оставь дурную мысль заделаться королём Артуром Вторым, будь мне навек единственный мой синьор Артур-Жан!.. Далее: вот ты твердишь — «Европа», «Европа», «наследство», «наследство», а автор — прав, материнская страна автора — тоже Европа, мне королевский штурман Шарль Мессье карту показывал! У маркизы есть пергамент на российский край? И на испанский край пергамент есть? И на итальянский? Нет, нет, нет, трижды нет! Пусть прописанные по свиткам кельты-астуры в древности расселялись в нынешней испанской Астурии, пусть даже кельты-венеты когда-то расселялись в Венеции! Расселялись — не нынче! До них нет дела никому из нынешних жителей! Подумай-ка, малыш, ах, подум…
  — Кто малыш?! — одновременно крикнули Артур-Иан, все мальчишки и девочка, которая вернулась в каминный зал с охапкой дров в запачканных кисейных рукавичках.
  Старик Жак повернулся ко мне. Взгляд белых глаз был отчаянным.
  — Citoyen auteur, ну скажите им вы! Вас — послушают! — прошептал он.
  — Юнкор Хранцов, иди ужинать, мы садимся за стол! — позвала меня мама.
  Тетрадь закрылась, восемнадцатый век остался там. Я оказался в двадцатом веке.
  Увидит мама кровоточащую ссадину под волосами на затылке? Ссадина — о-la-la! Правда, космы у меня тоже — о-го-го! Как у моих героев! Хорошо маскируют!.. Но мама есть мама, обо всём знает… или, хотя бы, догадывается…
  — Где батька? — спросил я, чтобы сменить тему. — Вызвали в горисполком срочно?
  — Ещё срочнее, Миш! — воскликнула сестра Таня. — Дядь Борь Борисов его, по домашнему телефону позвонив, к правительственному телефону вызвал! Мы переезжаем! Ух, как здорово: я закончу восьмилетку в школе краевого центра, а десятилетку — в школе Москвы!
  — Сорокина ты, Тань, но не Хранцова! Болтушкина! Вперёдзабегалкина! Секретовыдавалкина! Вот! — рассердилась мама. — Замолчи да помолчи!.. Хоть, Миш, Танино хвастовство — правда. Дядя Боря собирает команду. Собирает людей, которые способны сделать его большое дело. Папу он рекомендовал на порт в краевом центре. Хотели дать телеграмму, чтобы ты ждал нас там, денег на перелёты не тратил, хоть вам, студентам, каникулярную льготу дают, но — раздумали. Благо, если человек узнаёт всё позже, а не раньше! «Медли «гоп» кричать, сперва скокни». Твой прадед говорил так. Надо молчать, пока дело срастается. Отец и молчал. А Таня-болтаня, как все болтуны — находка для шпионов…
  Мама не видит ссадину. Я забыл о ссадине. Новость заслонила всё! Я перестану быть жертвой пьяной общаги, я доучусь в нормальных человеческих условиях новой квартиры, которую отец получит вместе с работой, ура, ура, ура… хотя… это — ещё не главное! Отец получит работу в краевом центре, о которой он при старом краевом начальстве думать-мечтать принципиально не мог! Это — главное! Ради этого я согласен всё остальное забыть… забыть на время!..
 
  ***
  Около двенадцати часов, когда начался пятнадцатиминутный январский день, бывший юнкор Хранцов поднялся на второй этаж редакции газеты «Советский Север». Зав. отделом культуры и спорта Лёша Пономарёв (Алексей Николаевич, вообще-то; ведь он — старше меня) сразу спросил, какие темы раскрывает его бывший внештатный корреспондент. Терпеливо дослушал пересказ сюжета из «Тетради общей 96 листов». Посоветовал:
  — Миш! Сделай Чужака землянином! «Форт Ном» недавно выпустил radio play. Радиоспектакль. На русском языке. По рассказу Фреда Дудника «Мечты адмирала Джейн». Читал? Читал. Помнишь, как пастор рассуждал перед стартом «Глории» в звёздное скопление М87? Вспомни. «Озвучиваю моё мнение, о дочь моя адмирал! Внеземные космические народы суть фантазия от лукавого. Разум возник только у нас, на Земле, в мире, который спасён искупительной крестной жертвой. Насекомые, птицы, животные могут ещё где-то существовать, разумные люди — нигде, кроме Земли». Напоминаю, Миш, и дарю эту мысль как рабочую гипотезу! Со ссылкой на мистера Дудника в повествовании.
  «Что такое «спасён искупительной крестной жертвой», Лёш?» — хотел спросить я… но спросил о другом, более (как показалось мне тогда) важном:
  — Широки страны просторы и широк её размах, мы воюем с самиздатовским зловредным англичанином Оруэллом, а ты слушаешь заокеанскую инсценировку по американцу Дуднику, очень-условно-дружественному к Советской стране… и враждебному к братскому Вьетнаму, потому что агрессию США во Вьетнаме он с самого начала бурно приветствовал!
  — Но сравни, сколь чётко звучит «Форт Ном» даже во время магнитных бурь и сколь невнятно шепелявит наше городское радио после каждого шевеления спокойных январских циклонов! — (Лёша хмыкнул). — Да и люблю слушать русский язык без дикторского ста-а-аличнава ма-а-асковскава аканья! Настоящий русский язык, на котором говорили в старину во владениях Российско-Американской компании, а в современном штате Аляска до сих пор кое-где говорят!.. So. Итак. Роджерс — землянин. Из будущего. Историк. Специалист по восемнадцатому столетию. Retort to your captain, my longshoreman! Возрази капитану, грузчик!
  — Yes, Cap! I retort! Есть, капитан! Возражаю! Ты отправляешь мой груз в трюм с большими перекосами, поняв мою концепцию слишком по-своему. Я оставлю рептила рептилом. Учёный и писатель-фантаст Иван Антонович Вахромеев, у которого ты за месяц до его смерти взял интервью о его предвоенной экспедиции по изысканию Байкало-Амурской магистрали, допускает… допускал существование разумных негуманоидов. В его повести «Звёздный флот» описаны добрые умные рептилы без зубов, без волос, которые проявили внимание к земному травоядному динозавру, считая его чем-то вроде Энгельсовой обезьяны, из которой разовьётся человек. Один рептил даже отстреливал хищных динозавров, чтобы травоядные были живы, и сам погиб в конце концов!.. Буду базироваться на Вахромееве. Не буду базироваться на Дуднике. А рептилы останутся умными, но слабыми и, потому, злыми рептилами с холодной кровью.
  — Отечественный автор Вахромеев, столь уважаемый тобой, давно внесён в список нерекомендованных авторов. — (Лёша хмыкнул ещё раз). — Пять лет назад, когда он умер, в его квартире состоялся тихий ночной шмон. Почему искали, что искали, что отыскали, почему в первую очередь вывезли рукописные дневники периода Байкало-Амурской магистрали… пусть потомство наше судит, разбирается, а факт — вот он: не вздумай заказывать вахромеевский роман «Час перед рассветом» книжного формата 1971 года издания в нашей городской библиотеке! Принесут. Но куда надо сообщат. У меня в гараже валяется журнальный урезанный вариант 1957 года, выпущенный за сколько-то дней до полёта первого спутника. Он не подпадает под изъятие…
  «Свинкс привёз в колхоз фотокопию книги 1971 года! — понял я. — Именно книги! Только фамилию автора соскоблил!.. Странное дело, почему я никогда не держал в руках этот роман? Слышать о нём — слышал… очень мрачная книга, совершенно не вахромеевская, хоть, вроде бы, тоже космос, как всё или почти всё у него… а в руках не держал и даже не видел…».
  — Ладно, ладно! Запреты, как и строгие выговоры по партийной линии за аморал, со временем снимаются. — (Лёша усмехнулся в третий раз). — Прошлое пройдёт. Дам тебе пока урезанный журнальный вариантик. Там нет последней страницы с картами. Два дальних переезда равняются, Миш, одному пожару, а у нас и пожар на родной моей Камчатке был, когда вулкан решил поизвергаться, но впечатлешку для рекламы, говорят киношники, лепить можно: идея, которая тебе нужна, идёт буквально с первых строк. Звёздные пришельцы как звёздные ушельцы.
  — Звёздные пришельцы как… как кто, Лёш?..
  — Ушельцы. От слова «уйти». Атлантида, хлопнув глобальным ледником, как дверью, ушла в космос, чтобы не умнеть на Земле. Не развиваться от одной общественно-экономической формации к другой. Оставаться на прежнем уровне. Который ей казался идеалом. В космосе атланты по-новой наступили на все свои старые земные грабли. Наука, ты удачно выразился, — (Лёша глянул в «Тетрадь общую» ещё раз), — обратилась на потребу жрецов, чтобы жрецы запугивали молящихся, всё ремесло — на потребу вояк, чтобы вояки били своих ради устрашения чужих, а вся красота всех искусств — на потребу лицедеев и словоблудов, чтобы те правдоподобно выдавали частно-желаемое за обще-действительное. Ты на уровне интуиции, переоткрыл-переизобрёл формулировку, которую даёт Вахромеев в «Часе». А «Техника — молодёжи» тиснула статью «Космические ушельцы». Открыла аварийный люк к Вахромееву. Для тех, кто понимает. Завтра, в семь тридцать вечера, зазвучит мой «Мир эстрады и эстрада мира», январский выпуск, лично мною шитый. Городская радиоточка у вас в квартире жива? Не отключила маманя? Люди отключают. Я отключил. Звук — гадкий. Неохота зря платить за идею всеобщей радиофикации. Послушаешь, хотя бы, у соседей? Дослушаешь? Спасибное письмо на местное радио изваяешь? Как благодарность мне за скромные мои советы. Рукописное. Обратный адрес: общежитие. «Ох, ах, «Мир эстрады и эстрада мира» даже у студентов популярностью пользуется!..». Уговор, Миш? Ок? О’кей?
  — О’кей, Лёш… почти о’кей… полностью о’кей… а Свинкса так или иначе добуду! — ответил я.
  Зазвонил телефон. Лёша пододвинул к себе аппарат, но забыл снять трубку:
  — Что за Свинкс, Миш?
  — Есть там вечный студент, генетически-убеждённый антисоветчик, он профилактируется согласно планам, — просветил Лёшу я… и сделалось вдруг неуютно. Я вдруг ощутил: киносъёмочная площадка — не здесь. Лишние слова ни при каком дальнейшем киномонтаже не отрежутся, как резал наши словесные экспромты режиссёр фильма «Семён Дежнёв»! Начисто живём! Без черновиков и без монтажа!.. Хотя… хотя… что я здесь Лёше сказал такое сверх-супер-обидное?.. — Слуш, ты никогда не мечтал узнать, кем были твои предки? Мутные они, как спекулянт-браконьер Федот Алексеев Попов, которого Семён Дежнёв считал доверенным своим, потому что остальные торговцы и промысловики оказались хуже во сто раз, чем сам Федот? Или…
  Лёша развернулся ко мне на вращающемся импортном стуле. Телефон вздрынчал опять: неровным (будто азбука Морзе с разными сигналами для разных букв) «др-дры-ы-дры». Так звонит межгород. Лёша, одной рукой сняв трубку, другой рукой замахал на меня:
  — Сейчас, примерно ещё час, будет некогда разговаривать! Мыс Шмидт? Слушаю! Слышу! Нормально! Если можешь, то — да, да — громче! Спартакиада? Записываю! За… пис… ыва… ю… иди, иди, Миш…
  «Надо молчать, пока дело срастается», — прозвучал в сознании голос мамы. Я встал с другого такого же, как у Лёши, стула. Спускаясь по лестнице из отдела на первый этаж и застёгивая пальто, впервые пожал плечами… а при входе вдруг вспомнил о Достошкином. О Валентине-десантнике, у которого я жил, будучи абитурой, когда сам Валька являлся и абитурой, и кавалером ордена Красной Звезды. Было нам о чём поговорить! Мне, вчерашнему школьнику, и — ему, демобилизованному гвардии старшему сержанту ВДВ с боевыми ранениями! Сейчас мы встречаемся только на дежурствах «Идеи». Женился Валька. Стёрлись с его памяти (как запись с магнитофонной ленты) бессонные ночи, туго переполненные откровенным — прадед Михаил говорил: «подушевным» либо же «забольным» — разговором! Прошлое — прошло!.. Я пожал плечами ещё раз. Может, вообще не думать тут ни о чём из до-каникулярного куска жизни?.. Да, именно! Пока я — в родном городе на каникулах… не думать вообще ни о чём!..
  Совершенно.
  Совсем.
  Вообще.
  Ну, кроме сюжетов…
 
  ***
  Пока читатель Хранцов ждал заказанную литературу на втором взрослом этаже городской библиотеки, моё творческое подсознание сформулировало задачу ближайших дней:
  «Упустил ты инициативу, автор! Белый горностай ушёл из-под авторского контроля давным-давно, барабанщик Марсельского полка уходит из-под авторского контроля сейчас. Наведи порядок! Достошкин объяснял: «Пойми, кто владеет инициативой сейчас, и отними её». Пользуйся советом, автор! Используй совет с пользой для себя! Кто инициативен? Академик Родждр. Вывод? Рептил, стоп! Автор делает не так, как советовал делать Лёша. Автор делает всё по-своему. Выходи, Родждр, из сюжета! Убирайся! Ещё той зимой, переписывая в тетрадку с портретом Артура-Иана первый (неполный) набросок приключений герцога с отдельных бумажек, надо было вышвырнуть тебя. Дать тебе трибуну, выслушать твои заблуждения — и… avec des choses a la sortie, с вещами на выход! Артур-Иан — тоже не подарок. Феодал. Удивительно смелый, упорный и сильный. Решётку в тюрьме под цитаделью короля Иоанна Безземельного он ломал голыми руками. И сломал. И выбрался на реку, где качала воду для анализов шлюпка-автомат с инопланетного корабля. Ох, удивились рептилы, когда Артур явился в шлюпке на орбиту!.. Нетипично благородный для начала жестокого тринадцатого столетия, когда на Руси, к примеру, давно умер Владимир Мономах, ещё не родился Александр Невский, вместо половцев готовы были нахлынуть из степей ордынцы и все знатные Рюриковичи всех степеней родства увлечённо дрались друг с другом, объясняя всем, что «иначе жить — нельзя, жить как-либо иначе — опасно, глупо, доброта — это глупость, а глупость — именно не ложь, как говорили старики, но глупость — является родительницей грехов!..». Трагическая судьба. Герцогу тоже плохо, когда его мучают. Но — феодал. «Командовать, командовать, ещё раз повелевать!». С трудом перевоспитала его академикова племянница. В кого она такая? Её дядя, Родждр, — настоящий нацист… хотя, естественно, термина «нацист» в тринадцатом веке не существовало… а она — девчонка с добрым сердцем… вернее сказать, с двумя, сердец у рептилов — два, большое переднее и малое заднее!..
  Следующий вопрос: откуда в дядюшкиной сроду лысой рептильской голове, прикрытой париком из чужих волос, берутся равнодушные выводы о земном человечестве? Кто прививал ему мысли о том, что чужие страдания, чужие слёзы, чужая смерть — это даже не «статистические сведения» (как будет сформулировано у героев земного гуманоида Эриха Марии Ремарка), но всего лишь «данные, которые либо укладываются, либо не укладываются в концепцию»? У них ведь там, в их галактике М87, — будущее! Далёкое светлое будущее! Как Родждр посмел? Но вот… посмел он! Делал революции в разных странах разных земных материков так же, как нацисты-хирурги, военные преступники, будут делать операции в концлагерях. Всё, что не удавалось или просто не нравилось ему лично, — уничтожал. Я, автор, боюсь, что ректор Марселье, доучивая очередное поколение своих студентов, вдруг поймёт: «Мэтр Жак, а мэтр Жак! Будущие злонамеренные учителя, благонамеренно сдавая выпускные экзамены тебе, злонамеренно переучиваются у Родждра, чтобы натаскивать будущих нацистских преступников, фигурантов грядущего Нюрнбергского процесса! Поздновато выгнал автор из «Тетради общей 96 листов» переодетого рептила с пятыми пальцами, подклеенными к четырёхпалым рукам, да с зубными протезами, смонтированными в беззубом клюве… o-la-la, поздновато…».
  Sortez! Специалист по деланию революций в разных странах разных миров задаёт своему автору последний вопрос! По-след-ний. Е-дин-ствен-ный. Но затем — sortez, долой!
  Ух, как глянул на меня Чужак Роджер сквозь журнал со статьёй «Космические ушельцы», под которым, скрываясь от посторонних глаз, лежала «Тетрадь общая 96 листов»! Ух, как много вопросов молодой (по стандартам миров М87) академик хотел (по выражению землянина Дудника) о з в у ч и т ь! Много вопросов. О-о-очень много. Сверхмного…
  — За какие красивые глаза вас, гуманоидов, уважать, ю автор?! — проговорил он с мезозойско-динозавровым взвизгиванием в голосе. — Земляне носят горячую кровь, земляне переполнены энергией, земляне не обязаны греть организмы на солнце или в скафандрах, они — свободнее, чем мы, и двинутся по пути свободы дальше нас, если захотят. А они двигаются дальше? Они используют своё телесное богатство? Всё в мире либо используется, либо употребляется, либо тратится. А они… то есть, вы… не используете… не употребляете… даже не тратите… только рас-тр-ачи-ва-е-те!.. Мы в наших социальных эксперименториумах учили благоориентированных землян, а выходили из эксперименториумов злоориентированные моральные уроды! Наша экспедиция внушала каждому земному идеологу отборные идеи! Каждому! Отборные! Но… где у вас всё и куда вы провалили всё?..
  — Это — очередной вопрос, а вам разрешено было задать один-единственный, — напомнил я. И добавил нежданно для себя самого: — Хотя… лады! Продолжайте, академик Родждр. Автору интересно.
  — А академику Родждру, автор, не лишь интересно! СТРАШНО интересно! — огрызнулся рептил. — Я безучаствовал в делах, когда наша экспедиция при дворе Генриха Короткого Плаща в двенадцатом веке руководила процессом создания свободных — то есть, с диалектическим единством прав и обязанностей, автор! — основ европейской цивилизации: я едва вывелся. Мало участвовал в делах, когда экспедиция привнесла идею свободы на нидерландскую почву шестнадцатого века и британскую почву семнадцатого: я рос и учился. Но теперь наши старшие ложатся отдыхать, анабиоз, я продолжаю план нового восемнадцатого века сам — и всюду… и всюду… и всюду…
  — Так-так! Вы — землянин! Вы родились на Земле, во время работы рептильской экспедиции! — воскликнул я.
  — Прошу не сбивать, всё сам сговорю! — огрызнулся рептил с какими-то ну очень уж человеческими нотками в голосе. — Итак, автор мой: от Соединённых Государств Америке до Французской республики и Российской империи не вижу свободы нигде! Джордж Вашингтон забыл отменить рабство, Екатерина Вторая забыла отменить крепостное право, тюрьмы Французской республики переполнены под разговор о свободе. Обиженный уничтожает обидчика, встаёт в его роль и продолжает — говорите вы — его песню! Только всего! Понимаете причину песни только вы. Категория «рок» или «судьба» только у вас на Земле существует. У нас мы строим планы и выполняем планы, а у вас вы, земляне, — под диктатурой судьбы, ананке, рока, фатума, вы — обречены, вам не сделаться свободными, вам не доделать ваши свои дела! Я обязан… я должен… путаю, всегда путаю… уважать вас, гуманоидов, с таким вашим итогом?! Уважать с такой лениво-злой покорностью року и судьбе?! Акя! Assez! Прочь! Уеду! Будем считать: я выполню так вашу авторскую волю. Разбирайтесь вы, гуманоиды, сами! Сами! Я ль обязан… я ль должен… я ль вынужден год от года… год за годом… блуждать среди вас и мучиться от в моём рту зубов, похожих на человеческие ваши? Неудобно с зубами всю жизнь жить, готовя себя, чтобы один миг огрызнуться! До чего же ю-ю-ю это во всех смыслах, автор, прямых смыслах и переносных…
  Шари в «Тетради общей» под журналом вынул из своего рта стоматологический протез. Вид у рептила сделался сразу какой-то… черепаший… не кусачий… планктоноядный или травоядный. Глаза, которые недавно переливались гаммой самых гадких крокодильих чувств, глянули на меня беспомощно. Черепаха защищена панцирем. Да, если кто-нибудь сломает панцирь, черепахе придётся плохо… но у рептила ведь и панциря-то нет, утрачен в процессе эволюции ещё там, в водоёмах М87!.. Ю-ю-ю! Плохо-плохо-плохо (переводя на русский язык)!.. Дам академику из созвездия Девы ещё один шанс?.. Эрирю! Нетушки! С вещами на выход! Среди походных вещей может оказаться не только прибор-хроноскоп, стилизованный под швейцарские часики! Академик способен не только рассчитать будущее до 1812 года! Я это знаю! Это я придумал рептилов! Акю, акю! Знаю, знаю!
  Вернув на стеллаж «Технику — молодёжи», я стукнул пальцем по «Тетради общей»:
  — Avec des choses a la sortie!
  Рептил вышел из сюжета, хлопнув обложкой, как дверью.
  Как чувствует себя раненный Сверчок? Я наклонился к рукописным строчкам. Сверчок, лёжа на скамье, прицелился в Артура-Иана из пистолета, оснащённого барабанным магазином на шесть патронов. Артур-Иан ощупал кобуру под своим лохматым одеянием. Убедился: она — не пуста, однозарядный пистолет 1793 года изготовления — подарок графа де Ларошжаклена — застёгнут в ней. Сверчок болезненно-медленно произнёс: «Извини, аристократ, умный ты парень и, наверное, как-то где-то неплохой, но гражданин Грильон давал присягу Республике!». Я шагнул туда, где стояла в библиотеке энциклопедия, чтобы уточнить, через сколько десятилетий будет создан первый многозарядный пистолет системы «Кольт» на другом берегу Атлантического океана планеты Земля… и сообразил: у Сверчка — рептильский боевой лазер. С источниками энергии в барабане с отверстиями, как у «Кольта».
  Когда Жак успел?
  Откуда у него такие мелко-криминальные способности? Вовремя случилась революция! Не она бы, — он стал бы убийцей и каторжником, как один герой Александра Дави де ла Пайетри Дюма, учившийся у Профессора в романе «Граф Монте-Кристо» «всего лишь» на воришку!..
  «Брось мне лук, сосед! Я собью этот огонь!» — крикнула в «Тетради общей 96 листов» бретонская кисейная барышня сквозь вуаль на головном уборе. Звон тетивы… яркий лазерный луч… стрела пылает, отлетая в сторону… луч гаснет зря, пожрав стрелу… а Сверчок бежит по тетрадному листу к дверям для слуг! Там нет горностая-часового! Ура… viva, то есть… автор перехватил инициативу, э рептил-землянин Родждр!
  Том энциклопедии остался на столе рядом с «Тетрадью общей 96 листов». Я рванул из 1978 в 1793 год развивать сюжетное наступление.
 
  ***
  Когда я нёс Сверчка мимо «Якоря», за угол анти-якобинского клуба юркнул академик в серебристом рептильском скафандре вместо английского костюма. Нарушил волю автора ещё раз? Гад! Ну, то есть… каналья!.. Куда он бежит? В следующую главу? Will not work, ничего не получится! От моей авторской воли ты хрена с два уйдёшь… извините, читатели, прорвалось непарламентское выраженьицо… и ты сейчас, к тому же, безоружен!.. Сверчок почти терял сознание. Все силы ушли на трюк с лазером. Alle, что там впереди? Пять лье. Сначала — мимо «Якоря» до окраины, затем — по окраине до леса. Метрические системы мер ещё не действуют, Конвент занимается политикой, а не экономикой, одно лье, по-прежнему, равно 2000 туазов, а один туаз составляет 1,44 метра. Вот мне, со Сверчком на спине, как раз и хватит этого расстояния, чтобы сначала вспотеть, а потом высохнуть на ночном океанском ветру! «Не бойся устать, бойся вспотеть!» — учил дедушка Гирголь, мамин папа, который, как и все оленеводы, может идти двое-трое суток, почти не отдыхая…
  Там, где были пашни (не паханные из-за боёв, однако — ровные), Сверчок вдруг попросился встать на ноги. Рана слабо кровоточила. Совсем слабо! Работают заговаривательные методы Артура-Иана! Порядок в танковых частях!.. Среди деревьев возникли лохматые шапки. Сквозь конский топот послышался речитатив, которым бойцы Артура-Иана сообщают о своём появлении: «Выйдем на след крови Белого горностая, защитим чаек, папоротники и утёсы». Непорядок в танковых частях! Alle, alle, что обещал Артур-Иан возле камина? «ОТВЕЗУТ Сверчка в Париж»?.. Явились, перевозчики!
  — Верхом умеете, э автор? Кем хочешь стать после войны, э синий мундир? — спросил у нас (у меня и Жака) их офицер, долговязый нескладный мальчишка.
  Вопрос №2 не касался меня… но ответ на вопрос №1 оказался для меня труден. Лошадки-бретонки, знает читатель, — низкорослые меланхоличные пони, в самый раз для детей… и для малоопытных всадников старше шестнадцати лет… но мой кавалерийский опыт до сих пор укладывается в два десятка метров, кои проделаны в 1974 году верхом на олене. Дедушка усадил меня в бисерное седло своего верхового и отщёлкнул десяток кадров новым маминым фотоаппаратом «Момент», из которого выскакивают готовые чёрно-белые снимки небольшого формата. (Удобно для народных контролёров! С этой целью и куплен, когда мы были в Москве). Я, сказав торопливое «тпру», ссыпался на мох. Голова сильно кружилась. Верховой саркастически осмотрел меня странными оленьими глазами, у которых зрачки — не круглые, а овально-горизонтальные. Как будто спросил: «Что за «тпру»? Я — Савраска из поэмы Некрасова «Мороз — красный нос»? Я — олень! Кричи: «тор-тор»! А «но» по-оленьи — «чок»! Запомнил? Запоминай!..». В 1975 году, во время всесоюзной юнкоровской смены, портрет стал известен всему Артеку. Но мой кавалерийский опыт от этого не увеличился. А Жак рос рядом с лошадьми, за которыми ухаживал его кузен. Итог? Пока я молчал, Грильон взлез на бретонку и озвучил ответ на вопрос №2:
  — Политиком стать хочу, горностаи! Ваш Артур Второй правильно говорит… говорил, обладатели грязных рук не должны прикасаться к политике липкими пальцами, а вы зря смеётесь, я целил в его сердце! Хотите сказать: маркиз у маркизы ещё жив?!
  Самый маленький вандеец перестал смеяться первым, чтобы первым ответить:
  — Хвастай Бернадоту, э синий мундир, целил ты в самое в королевское сердце и видел, что середину прострелишь! Король невредим. Доктор Чужак предсказал ему вечный причал спустя два года. Ваш Конвент объявит всех наших, кто здесь выше четырнадцати лет, врагами Свободы, и — мы подпадём. Сюда приедут со своей гильотиной ещё не названные «Сыновья Марата» в ещё не сотканных чёрных колпаках. Я цифру на бумагах сельского старосты переправлю и уйду последним. Страшнее всех будут мучить. Сел бы ты сзади меня на мою лошадку, э автор! Болото для ваших ножек — сразу ревматизм!
  — Вот фаталист! Когда Лермонтов начнёт писать роман «Герой нашего времени», я попрошу взять тебя в герои!.. Ладно. Объяснил бы ты, как и с какой стороны местные жители садятся на местных лошадей…
  Когда отряд спешился, чтобы отдохнуть на кочкастом острове среди кривых деревьев, Сверчок размечтался вслух:
  — О-ля-ля, до чего тут жизнь красивая! Звёзды тут какие! Надо их вместо политики изучать! Дерёмся мы, дерёмся, бесы всё смеются и смеются с нас, с дураков, а мы опять уродуем друг дружку!.. Где созвездие Дева? Что такое утро стрелецкой казни и день Полтавы? Я сквозь открытое школьное окно слышал, как он втирал вам в мозги: «Нельзя ходить против исторического процесса! Сворачивать в сторону — тоже нельзя. Утро стрелецкой казни стало последним в их жизни. Стрельцы не увидели Дня Полтавы ни как подданные Петра, ни как подданные Карла». Что это значит? О ком он говорил?
   Юные роялисты восприняли слова юного республиканца без обид. Засияли понимающие улыбки на грязных лицах.
  — Созвездие Девы, лето же, будет только вечером, вон тама, на западе, и недолго. — Самый маленький показал пальцем в небо над лесами, за которыми шумел океан. — Стрелецкая казнь, виноват император Пётр Первый, — век назад. Разгром шведов и их сторонников при Полтаве, виноват король Карл Двенадцатый, — восемьдесят четыре года минуло. Ты в школу-то в нашу там входил хоть раз? Довольно уж подслушивать за углами! Войди разок-другой, войди! Коль тут жив останешься!.. Как разумеешь себе умом исторический процесс ты сам?
  Я осторожно ощупал голову и ещё осторожнее кивнул в ответ своим мыслям:
  «Автор согласен с Ириной Пинегиной! Если учитель деревенской школы восемнадцатого века растолковал классу, что такое исторический процесс, на успехи школьников двадцатого века надо смотреть без удивления! Кроме того… кажется… тут внедрён в программу церковноприходского преподавания новый принцип жизнеёмкости, который в двадцатом веке с трудом и с дискуссиями внедряется во взрослую академическую науку. Ирина пересказывала мне в кратких словах одно большое интервью, которое дал ей очень старый учёный со множеством орденских планок и юбилейных ветеранских значков на груди. Главный его тезис: все дела, все успехи следует оценивать по тому, сколько жизней прервалось в процессе великих свершений. «Была построена в 1940 году ГЭС на Волге, к 1941 году возникло Рыбинское водохранилище. Сколько деревень, в том числе моя родина, исчезло с карты? Была в 1942 году на несколько часов освобождена Евпатория, о которой поёт Высоцкий в песне «Чёрные бушлаты». Сколько мирных жителей и морских пехотинцев, в том числе моя сестра и мой командир, погибло за эти часы, а особенно — впоследствии, когда нас контратаковал немец?». А Ирина, всё это мне пересказав, печально развела руками. «Не знаю, что делать! Чувствую: тема, тема, тема, надо публиковать, он — фронтовик, он — крупный учёный, его слова — не мещанская блажь, надо выслушать и проанализировать! Но… кто опубликует неудобную правду?..».
  — Война вскоре закончится, болотные чудища, так разумею исторический процесс я сам! — ответил вандейцам вместо меня Жак. — Исторический процесс состоит из людей и людских взаимоотношений. Он там правильно сказал. Из людей и людских взаимоотношений. А весёлые простачки вроде меня, к которым все относятся как к дурачкам, — быстро вымирают. Заканчиваются. У Жака-простака — широкая спина, Жак-простак всё терпит, он идёт, веселясь, туда, куда его посылают, а делает, веселясь, всё-всё, что ему велят… но это вредно для здоровья. Простаки мрут один за одним. Когда их совсем не станет, — война законч… ч-ч-чёртова коряга!.. — Жак упал носом в мох.
  — Тише! — скомандовал я, оглядевшись. — Синяя… республиканская дивизия близко! Я сам дотелепаюсь, горностаи! И Сверчка дотащу! Галопируйте отсюда, фаталисты! Если вас заметят часовые в синих мундирах, — вы обречены. Жалко будет. Вы нравитесь мне… хоть вы у меня, вроде бы, — отрицательные персонажи. Автор авторской волей освобождает вас от королевского указа.
  — Кто обречён сегодня, если нам суждено отжить ещё много месяцев?! — возмутился малыш, пока горностаи верхом на своих лошадках растворялись в темноте. Именно растворялись. Oui, citoyen lector! Да, гражданин читатель! Прирождённые лесные воины! Как партизаны в кино! Хотя… они — тоже своего рода партизаны. С отрицательным знаком. Валентин Достошкин упоминал о контрреволюционных партизанах, с которыми воевала его рота в Африке. Аналогия: подпольные библиотеки бывают и революционными, и контрреволюционными. «Скотский хутор» Оруэлла, «Час перед рассветом» Вахромеева, которые сгорели в печи в колхозе этой осенью, — предназначались для вражеской библиотеки. Свинкс вёз эти фотокопии в колхоз по заранее сделанному заказу. Довёз. Но — не передал. Или — не взяли. Кому он их вёз? Почему не взяли?.. Втолкну эту тему в глубь сознания. Пускай лежит там. История Жака Сверчка и без неё вон как буксует…
  Сверчок, сделав горностаям насмешливый оревуар рукой, ушёл «вспоминать дорогу». (Так он выразился. Он шёл по ней в дивизию получать приказ на жизнь. Но — забыл её. Лесные болотные тропы… эх, дороги, мох да туман… надо и пройти, и, пройдя, снова вспомнить!..). Я сказал, отгоняя комарьё:
  — Стоп! Детей-роялистов учит академик Родждр! Ну, рептил, погоди! Хотя… научил он маленьких гуманоидов и отдельным правильным вещам. Случайно. Но — правильным. Случайности, говорит Пан Профессор, суть проявления закономерностей из других неявных причинно-следственных рядов. Не стойте, ребята, на пути Истории! Ходить против Истории — вредно: верная смерть. Уклоняться вбок — бесполезно, то есть — опять-таки вредно как всё бесполезное: в Бретани восемнадцатого века может сорганизоваться «Ирландская революционная армия» века двадцатого и месть начнёт переходить из поколения в поколение, абсолютно теряя первоначальный смысл. Но страшней всех страшных вариантов — это когда человек торчит на пути Истории колом, никуда не двигаясь. Стоячего пинают все. И попутчики, и встречные. Двигайся, человек, в общем историко-политическом русле, но добивайся своих конкретных человеческих целей! Это — правильная вещь? Это — правильная вещь! Ленин советовал двигаться вместе с массой и подталкивать массу в нужную сторону, в сторону прогрессивного развития. Но для вас это — чересчур сложно, шари Родждр. Для вас это был бы трудный максимум. Я ограничу вас более простым минимумом. Скажете своему классу в школе: дети, перемещайтесь вперёд в общем историко-политическом русле восемнадцатого века, где свободы, равенства и братства, получается так, до сих пор маловато, но при том добивайтесь своих конкретных целей, достойных звания человека. Скажете, шари! Я велю! Я — автор! Следующий вопрос: как именно добиваться своих конкретных целей? Ответов на этот вопрос ищут все, решают его по-своему все, никаких рекомендаций быть не может, хотя…
  — Хотя вы, знатно верно рассуждаючи, всё ж нагнали дядюшку Родждра из сюжета-с! — возразил рядом знакомый голос. Молодой. Не как у конюха в каминном зале шато маркизы. Но… слышанный тоже там! «Брось мне лук, сосед! Я собью этот огонь!» — напомнило подсознание. Вот оно что! Не академик Родждр, переодевшись в скафандр, расхаживал возле «Якоря»! Академикова племянница! Только она могла там оказаться! Другие рептилы — далеко… и я ещё не придумал, где сейчас спят в анабиозе другие рептилы!..
  — Привет, кисейная барышня, — сказал я строгим авторским тоном. — Ты, как и дядюшка твой, — земная жительница рептильского происхождения, ты тоже здесь, на Земле, родилась… ну, из рептильского яйца вывелась?
  — Дядюшка уезжает, — отозвался голос с другой стороны и гораздо ближе ко мне. — Он обижен до глуби души. Он уезжает, не дочтя курс в школе и не доправя в исследовательском отряде. Я — вместо него. Революция сия отойдет спустя три годы. 1793 год сейчасный — вершина. Ни единая из революций, над которыми работал наш отряд, не шла долее семи годов. Нидерландская: с 1572 по 1579. Английская: с 1642 по 1649. Ваша, кличете Смутным временем: с 1605, когда Григорий царём нарёкся, по 1612, когда податной люд изгнал из Москвы всех враг, не слушая их врак, чтоб истинного царя на чистом месте выкликнуть и Утвержденною грамотою утвердить. Сией революции то ж предстоит. В 1789 году началась, в 1796 завершится. 1799 год, когда вы вновь прилетите к Сверчку, будет уж послереволюционное складывание буржуазной колониальной империи. Но я возьму Сверчка под собинный мой надзор. А вас проведаю я, э автор… ну-у-у, скажем… где ж она, серединка та меж 1989 и 1996… квё, квё, 1993 аккурат!
  — Не криво стреляешь, прекращай кривить-коверкать и русский язык! Что за пещерные речевые обороты? «Нагнали» вместо «прогнали», «собинный» вместо «собственный», «тая» вместо «та», «всех враг» вместо «всех врагов», «три годы» вместо «три года», «сейчасный» вместо «нынешний»! — передразнил я… и сообразил: голос говорит на нормальном русском языке. Нормальном русском языке восемнадцатого века. Так или, максимум, чуть грамотней императрица Екатерина Вторая, например, изъясняется днесь, Второй раздел Речи Посполитой обдумывая и Дмитрию Григорьевичу Левицкому да Иоганну Баптисту Лампи Старшему для портретов своих известных позируя!.. Ладно! Туруф по-рептильски! Оставляю! Не исправляю и не вычёркиваю! Контакт двух миров, о котором с надеждой рассуждали… будут рассуждать фантасты ХХ века Дудник и Вахромеев, дважды за эти сутки реализован в веке XVIII! Остаётся узнать, кто разрешил юной рептилке переход из сюжета о юном герцоге в сюжет о юном барабанщике, и — ладно уж, ладно, пусть добрая племянница злого Родждра остаётся в «Тетради общей 96 листов»!
  Возник другой звук: над вандейским болотом 1793 года заработал электрический компрессор вроде того, который в библиотеке 1978 года нагнетал воздух в аквариум для золотых рыбок. Только здесь нагнетается не воздух пузырьками, а вода каплями. Каплями росы. Роса ложится на мох, быстро и надёжно маскируя следы горностайских пони… а работает компрессором персонаж в скафандре. Сообразив, что автор его видит (и, стало быть, Грильон — коли вернётся — узреть тако ж способен станет), персонаж взял компрессор одной рукой в перчатке, чтобы второй рукой в перчатке прикрыть нижнюю часть прозрачного шлема. Хотел остаться неузнанным? Афафы! Ха-ха-ха! Рептильские перчатки — четырёхпалые, для четырёх ваших пальцев! Всё вполне узнаваемо и разоблачаемо!
  — Убери руку! — сказал я ей. — Я вас придумал, я готов к тому, что я сейчас за стеклом твоего шлема увижу…
  Инопланетянка опустила руку, стискивая по ходу действия пальцы в кулачок, чтобы труднее было пересчитать-уточнить, сколько их у ней. О-е-ё… то есть, o-la-la… рептильская физиономия — зрелище из зрелищ, мельком взглянёшь — до утра не уснёшь, говорил прадед Миша!.. Я сам виноват. Я сам их такими придумал. Нос — две дырки. Кожа — серая. На голове нет даже искусственных волос. Нет и вставных зубов: только природный острый (острее, чем у черепахи) клювик. Но клювик обаятельно улыбается. А большие тёмные глаза без белков — именно такие, какими описывал их Вахромеев. «Озёра мысли». Глаза разумного существа. Пусть остаётся в «Тетради общей 96 листов»! Этот сюжет скоро закончится. Начнётся следующий. Вернее: продолжится. Она и Артур-Иан вырастут. Поженятся. Дочь родится… ну, выведется из рептильского яйца… и окажется вся в тятю, в маму. Как как оказалась вундеркинд-красавица Таня из сказа Бажова «Малахитовая шкатулка», где тятя был — Данила-мастер, а мама — Хозяйка Медной Горы, которая умело оборачивалась ящерицей. Просвещённый Петербург, Пальмира северная, перед Танюшкой упал да штабелями уложился, как в фильме «Девчата» должен был упасть-уложиться северный леспромхоз перед поварихой Тосей! А перед рептилкиной дочкой — тоже Тосей… или Танюшкой — упадёт-уложится штабелями… ну, скажем… вся Организация Объединённых Наций…
  Как зовут мою рептилку в той тетради?
  Забыл! Абсолютно забыл…
  — Меньше злобствуйте! — важно порекомендовал персонаж автору (то есть: она мне). — Злость, аки яд, полезна до тех пор, покуда яд, вредя, защиту в вашем теле творит. По необходимости. По мерам. Но сверх мер отрава есть отрава. Запомнили?
  — Дядюшкин тезис об «ущербе по необходимости», вариант перевёрнуто-приглаженный! Рептилы до сих пор воспринимают землян как материал для опытов. Квё? — возразил автор (то есть, я), стараясь смотреть в сторону. — Рептил способен регенерироваться, сохранив только голову, часть корпуса, одну ногу и одну руку, значит — «другие могут делать то же», «у нас получилось — и у них получиться должно», «а который сдох, тот ленив, туп, необучаем»? Не гуманно-с!.. На тебя садятся комары. Один из них лезет в воздухозабор твоего скафандра. Отгони. А то застрянет он там — и ещё одна земная жизнь будет на вашей рептильской совести.
  — Таковы мы суть, автор! — возразила представительница цивилизации созвездия Девы, отогнав земное существо. — У вас — прирождённая тяга к индивидуализму и манера орать с эстрады соло, пусть даже под оркестр: территориальный крик, слегка видоизменённое древнее «Я тут — хозяин, я тут кормлюсь!». У нас — любовь к хоровым песням да групповым действиям. Вы — революционеры, у вас переход от накопленного количества к новому качеству — резок, не всегда осознан. Мы — эволюционеры, у нас переход от количества к новому качеству — плавный, продуманный, а все далее следующие накопления знаний идут по всем далее следующим начертаниям же, каковы в общем согласье общими силами начертаются. Сравните, в сравнении познав!
  — Ты с Михайлой Ломоносовым на эту тему общалась?
  — Секрет до ста лет! — ответила она таким же тоном, каким отвечали девчонки в нашей школе.
  Я решил сменить тему:
  — Революционеры-республиканцы на болоте сейчас гибнут, а ты хладнокровно квакаешь об эволюции!
  — Никто не погибнет там, — возразила рептилка. — Я — в сюжете. Я не позволю. Гражданин военный врач Жан-Доминик Ларрей покажет Грильона всем. Не только медикам. Воскликнув: «Обратите вниманье, гражданство почтенное, так исцеляется-выздоравливает раненное тело, когда в нём — здоровый дух!». Всё остальное вы, автор, о Жаке Сверчке сами вымысливайте и домысливайте, вы — автор… но ничего не выдумывайте и как можно меньше додумывайте о моём Артура-Иане! Уговор? Уговор! Артур-Иан — настоящий! Такие, как он, рождались много раз, чтобы честно прожить, следуя начертанью… программе исторического развития. Использовать своё положение и свои возможности, каковые достались им и только им. Использовать. Не употреблять кой-как. Тем более — не растрачивать. Кто выдумал вашего короля Иоанна Четвёртого Ужасного да вашего императора Петра Первого Великого, которые взошли на трон в таком же возрасте, в каком Артур-Иан мог взойти на трон Плантагенетов, если бы не ю Джон?.. Ещё пример, венгерский король Матиуш Корвин, о котором Иван Четвёртый Грозный, по рассказам дьяков Посольского приказа своего узнав, рек: «Сколь в скорби своей неотличимо детство королевское при магнатах от моего детства царского при боярах!». Мне наши старшие рассказывали!.. Ещё пример, Король-Солнце, Людовик Четырнадцатый Французский. Он в детстве своём недолго таился от Фронды во дворце Рюэль вместе с кардиналом Мазарини! Кем сии выдуманы? Вопрос! Они жили, автор! Ответ! Д е й с т в о в а л и. Потому — навек останутся в потоках исторических.
  — Снова тезис академика Родждра? «Спланированное будущее»? Рептилы чересчур верны идее планов и программ! Боюсь, от вас перейдёт-прилипнет… перешла-прилипла к нам, землянам, вера во всесильный Госплан, который оказался, мама говорит, не всесилен? — спросил я, стараясь сообразить, как я назвал мою героиню.
  — Авторы всё понимают слишком по-своему, то есть — непредсказуемо… — возмутилась рептилка. Но не договорила. По лесу шёл Сверчок.
  — Citoyen auteur! — крикнул он издали. — Я дорогу помню! Там она! Там!
  Глянуть ещё раз на тропку с замаскированными следами?.. Не глядеть ещё раз на тропку с замаскированными следами! Я вряд ли кого-нибудь увижу. Собеседница моя срочно свернула пространство вокруг себя, визуально исчезла для нас со Сверчком. Рептилы это умеют. Хозяйка Медной горы в сказах Бажова (читатель прав) тоже регулярно возникает из ничего, дабы исчезнуть в никуда!.. Следующий контакт — 1993 год. Двести лет спустя. Не десять лет спустя, как у мэтра Дюма! Не двадцать! Двести!.. Но и это — хорошо. Племяннице потребуется время, чтобы, по примеру дядюшки, придумать-изобразить гуманоидную анатомию и физиологию. Чтобы земляне — в том числе и я, автор, — перестали содрогаться от её внешнего вида. Тогда — поговорим. За двести лет и имя вспомню. Что-то вроде французского «Марианна». Но не совсем, не совсем!.. Вот уж выдумал!..
 
  ***
  Наконечник стрелы вместе со Сверчком обошёл всю дивизию Гоша… то есть, Бернадота. Солдаты — ветераны и новички — одинаково долго удивлялись. Затем, поудивлявшись, одинаково быстро приступили к своим занятиям. Возобновился стук штыков о чурбаны: un, deux, trois, раз, два, три, будьте внимательны, граждане, будьте внимательны, общий штыковой удар во время атаки должен печататься, как общий шаг во время марша! Заклацали кремни ружей. Зашуршали шомполы, поочерёдно вгоняя в стволы один и тот же растрёпанный заряд с одной и той же мятой пулей. Зазвенели клинки; два молодых офицера, сняв мундиры и нательные рубахи, повторяют для молодых солдат сабельную азбуку. Un, deux, trois, раз, два, три, будьте внимательны, граждане, будьте внимательны, фехтовальщик рубит не пальцами, фехтовальщик рубит рукой, действуют все мускулы! Увидели? Запомнили?.. Революционным офицерам — придворным дуэлянтам очень-очень недавнего прошлого! — хочется элементарнейше подраться. Чуть-чуть. Un peu. Без излишков азарта. Но… подраться. Один из них — молодой комдив Жан-Батист-Жюль Бернадот. Гасконец. Отличается от хрестоматийного д’Артаньяна лишь татуировкой «Смерть королям!» на груди. Таких ребят Валька Достошкин охарактеризовал… охарактеризует так: «Десантный вариант. Нахальные, но не наглые». Второй офицер — Томас-Александр Дюма. Квартон, внук заокеанского француза-плантатора и негритянки. Мускулист! Силён! Неудержим!.. Глядя на них обоих, я вдруг понял: мой сюжет, действительно, кончается. Мои выдуманные герои, не растерявшись в унылом окружении (столь же опасном, сколь и унылом!), готовы управиться со своими выдуманными делами без меня. Без своего автора. То есть: с помощью такой же выдуманной, как они все, рептилки. Она ведь обещала: «Никто не погибнет там. Я — в сюжете. Я не позволю». Мне, автору, il ne reste presque plus rien, осталось совсем немногое. Пусть Гош (пока доктор Ларрей делает генералу перевязки) выскажет свою оценку ситуации слабым, задыхающимся, но радостным голосом: «Одобряю, граждане лейтенанты Бернадот и Дюма… вы бережёте мундиры… терпение — маршал нынешних добродетелей, а экономия — полководец, старые мундиры следует беречь, новых нет и пока не будет… притом — без разницы ведь, под ударом дружеской сабли одёжа распадётся или в собственном поту загниёт!.. Хвалю от имени Революции!..». Пусть офицеры в один голос возразят Гошу: «Граждане капитаны Бернадот и Дюма, вы хотели сказать?!! Гусар Бара привёз приказ о нашем повышении в званиях!!!». Пусть все вокруг засмеются. Пусть всё это укрепит меня в моём убеждении: окружённая дивизия морально воскресла, отряхнулась от безнадёги, а Сверчок готов совершить новый подвиг, вывести сограждан из вражьего кольца и воспринять свою славу равнодушно. Всю. Прошлую (начиная с Вальми) и будущую (не заканчивая Вандеей). Он вместе с Бара изучает рептильский лазер. Пытается разобрать его, чтобы узнать, как оно там внутри. Валентин рассказывал: в Африке бойцы проправительственного сельского ополчения именно так осваивали вооружение и технику, отнятую у американских десантников — «зелёных беретов». Разбирали, собирали, пробовали так, пробовали этак — и добивались результата: работало, ездило, стреляло!.. Читальный зал вот-вот закроется. Библиотекарь Марья Ивановна скоро напомнит мне, что следует сдать использованную литературу. В холле звучит из динамиков нового цветного телевизора «Рубин» древняя песня «Жил-был Анри Четвёртый» из старой, но доброй и всенародно любимой «Гусарской баллады» Эльдара Рязанова. Герои мои, прощайте! Mes personnages, adieu! Я оставлю энциклопедию и журнал на столе Марьи Ивановны, которая занята сортировкой книг в подсобке, — да и adieu… то есть, good bye! Последний абзац сюжета додумаю на ходу. Самый-самый. Но, кажется, не очень сложный.
  Марья Ивановна окликнула меня сквозь подсобочную дверь:
  — Миша! Готов ещё один ваш заказ, монография «Легендарные короли: от Артура до Ричарда». Берите до утра домой. Экземпляры из читального зала на дом не выдаются, новое правило, но вы — наш старый друг! Из детско-юношеского фонда — вот ваша любимая «Астрономия» Перельмана. Забирайте. Наш подарок вам. Мы её списали. Устарела. Учёные каждый день новые звёзды открывают!
  — Детско-юношеский фонд? Стихи Полынина, лауреата премии имени Ленинского комсомола, у вас есть?
  — У Полынина есть стихи? Он — прозаик! Когда изданы?
  — Когда изданы?.. Честно говоря, не знаю… и… домой ничего не буду брать… до свидания, Мария Ивановна…
  — До свидания, Миша! У вас — усталый вид. Трудно даётся высшее образование?
  — Справляюсь пока…
  — «Легендарных королей» унести?
  — Ой! Буду брать, буду! Скорее сюда мне их!..
 
  ***
  На снежно-гулком пути через дворы от главной улицы до дома я изрядно промёрз при минус тридцати трёх согласно шкале Цельсия. Отвык! Расслабился! В краевом центре тридцать три ниже нуля — это (по словам Аркадия Райкина) «о-ё-ё-ё, стихийное бедствие»!.. Сую книги за пазуху, чтобы можно было сунуть руки в карманы и не возиться с надеванием перчаток. Ускорю шаг, чтобы не возиться, вдобавок, с опусканием клапанов шапки. К тому же, читатель: если я о чём-нибудь сложном думаю, я всегда перехожу на торопливый крупный шаг. И сам замечал, и Вера говорила пару раз. А думалось как раз… о сложном. Последний абзац — такой простой на вид — оказался заковыристее, чем казался в библиотеке.
  Часы-хроноскоп Родждра перед лицом Жака!
  Вычеркнуть их?
  Лишнее?
  Сюжет без академиковых пророчеств вполне состыкуется. А режиссёр фильма «Семён Дежнёв» (давая Лёше Пономарёву интервью) сказал интересную штуку: «Сбываются только пророчества от духа святого, иная другая, по-болгарски говоря, прогностиката совпадает с реальностью на семьдесят пять процентов или меньше. Как у слепой болгарки Вангелии Гуштеровой, о которой прокрутила сюжет передача «Очевидное-невероятное». Один раз что-то сбудется, два раза почти всё сбудется, три раза всё-всё сбудется… но на четвёртый, когда люди станут с особой надеждой ждать, не сбудется ничто вообще! Вот пример пророчеств не от святого духа! Духи бывают и падшие! То есть: нечистые!». Это — первый аргумент в пользу вычёркивания.
  Далее. Во-вторых и в-главных: пришла пора закругляться. Не Лев Николаевич Толстой я и не Николай Васильевич Гоголь, чтобы работать над сюжетами по семь лет и переписывать тексты по семь раз! Отпечатаю тетрадку на хорошей машинке у Лёши в редакции, отвезу машинопись в редакцию журнала, как советовал Полынин, и — говорил один французский слуга одному французскому просветителю — «графа ждут великие дела»! Одна лишь маленькая тетрадка с портретом Артура-Иана такую большую гору дел обещает!..
  «Когда прерывается жизнь, разрывается связь между прошлым и будущим…» — напомнило мне моё творческое подсознание голосом Ирины Пинегиной и развернуло перед моим мысленным, как говорится, взором плакат «Итог правления Ивана Грозного», который много лет висел в подсобке Клары Иосифовны, где проходили занятия кружка «Полярная звезда». Разорённое село… испуганный мальчик перед сгорбленным, как хищная птица, старцем на злом «борзом» коне… а старец сей — Иоанн Ужасный для Европы, Иван Грозный для Руси, пред-предпоследний член династии Рюриковичей. Царствовал долго. Дольше всех царей. С 16 января 1547 по 28 марта 1584 года. (Сколь это в наших современных пятилетках?..). Благо, — не более! Страна бы вымерла от опричных погромов! Не вышли бы земляки-землепроходцы Хабаров и Дежнёв «встречь солнцу» с родной своей Вологодчины, история России сформировалась бы по-иному, я бы, скорее всего, не родился на свет, потому что поморы — в том числе отец мой — ведут свой род именно с Вологодчины… но смерть его маленького сына-эпилептика, Дмитрия, последнего члена династии Рюриковичей, которая случилась в 1591 году, мая 25-го числа, — тоже трагична! Смерть человека — трагедия, будь он принц или нищий, офицер или барабанщик, младенец или старик! Нашёл Борис Годунов, кому отомстить за свой долгий страх! Девятилетнему больному мальчику Мите! (Я принимаю пушкинскую версию о том, что за убийством царевича Дмитрия, как тень, стол Борис). Почему люди мстят не обидчикам, а тем, кому проще, безопаснее мстить?.. Правды ради, сын Годунова Фёдор, образованный (судя по его знаменитой карте, упомянутой у Пушкина) и спокойно-весёлый (судя по сохранившемуся прижизненному портрету) паренёк — тоже убит. Отцарствовал с 23 апреля по 11 июня 1605 года… и большие дяди сказали: хватит…
  Причём тут это?
  Это — не последний абзац для «Тетради общей 96 листов»!
  При чём тут шестнадцатый или пускай даже семнадцатый век?
  Я сбавил шаг.
  «Офицер ты станешь в 1812 году… а вот в каком году ты, Жак, помрёшь, я даже не воткнулась умом…» — прозвучало в подсознании.
  Я остановился.
  Вот последний абзац!
  Ну, последняя страница, скажем так!
  Роз с Мартиники оказалась… окажется права! Грильон не погиб… не погибнет в 1812 году, будучи офицером!
  Я так решил!
  Разве я сочиняю сюжет о враге моего Отечества? Враг Отечества — мой враг… а Грильон останется моим другом… если я вывернусь из этой противоречивой ситуации!
  Как вывернуться?
  «Враги суть те, кого не сделал ты друзьями…» — заявило подсознание.
  А это — для чего… и откуда? Древняя Греция? Древняя Индия? Доколумбова Америка?..
  «Я мог бы спросить, почему ты живописал именно Францию, которую представляешь себе только по книгам, но — не стану, я и сам вырос на романах Дюма. Спрошу другое: почему ты рассуждаешь о войне? Ты пережил хоть одну минуту войны?» — прозвучал голос Командора из суровых тёмно-синих облаков над фонарями.
  «Возьми другую историческую эпоху», — прозвучало со стороны светлых окон холла редакции.
  Вот наш дом. Оконные шторы зала — так мы, вся семья, называли свою самую большую комнату с видом на пролив Дежнёва — переливаются цветными отсветами: Таня-сестрёнка досматривает «Гусарскую балладу» по новому цветному телевизору. На оконных шторах кухни — белый свет лампы и голубой отсвет газовой плиты: мама греет ужин. Отцов кабинет, маленькая комната с видом на тундру, освещается только сквозь дверь с матовым стеклом, за счёт ярких лучей из кухни да из коридора. Но именно в кабинете, как я потом узнал, ждала меня главная новость.
  — Миш! Сын! — сказал отец. — Не затевай новых дел, не назначай новых встреч! Улетаем завтра к дяде Боре! Дедушка из стада приехал, новость привёз: «упорный» буран скоро начнётся. Опоздаешь ты с каникул! Будет справка-отмазка, в деканате поворчат-простят, Крайний Север, мол, и есть — Крайний Север… а оно тебе надо ль привыкать отмазываться?.. Завтра! Завтра! Я — и ты со мной!
  Читатель знает, в чём заключена северная диалектика «буран»-«метель». Простые метели продолжаются от нескольких часов до нескольких дней. «Упорные» (сильные) метели — десять суток. Буран — до месяца. А «упорный» буран — я видел его, когда ещё ходил в детсад, — продолжался всю зиму, время от времени притворяясь, будто решил утихнуть. Как сезонная пылевая буря, которую на Марсе зафиксировал наш космический аппарат «Марс-5». Только — не песок, а снег. И — не за миллионы километров. На Земле. Рядом. Это, читатели, — что-то жуткое! Вся жизнь замирает. Отец прав! Надо лететь завтра, или — опоздаю!
  А отец всё продолжал меня уговаривать:
  — На городок сверху глянем! Глянем на порт, на суда зимующие, на трассы, ледоколами пробитые! Случаются дни, когда нужно уходить от родного берега! Много, много раз наши северяне, сибиряки, дальневосточники возвращались на материк, чтобы выручить страну из беды. Иное дело, Миш, материк запомнил только двух Гришек, Отрепьева да Распутина, которые о стране как раз меньше малого думали…
  Со стола что-то свалилось. Я отыскал упавший предмет (отцовы очки):
  — Пап! Больше не роняй, стёкла у тебя с твоим посттравматическим астигматизмом — сложные, дефицит, опять в Москву придётся ехать… и, Шерлок Холмс говорил, излагай-ка всё как можно подробнее! Твоему сыну интересно.
  (Вспомнилось родждрское: «СТРАШНО интересно»…).
  — Миш, сын! В подробностях не знаю! Знаю главное: страна зовёт на помощь! Зло множится! Всяк универмаг — воровской синдикат. Всяка отрасль хозяйства — мафия: хлопковая, рыбная, меховая, золотая!.. Или вот, джинсы. Была мелкая спекуляция на барахолке, началась крупная спекуляция с массовым контрабандным завозом. В пароходстве старый начальник содрал взятки с капитанов за перевод на загран-линию, а капитаны, перевод получив, натаскали людей, словно малых ворят в малине: во время курсов повышения квалификации плавсостава почти открыто научили, как, что и где на судне прятать. Оксё? Ну? — Батя надел очки. Снял. Опять надел, очистив, как Марат в Академии, линзы. — Прадедушка твой, Михаил Фёдорович, отчалил с добровольцами… с охотниками, народ говорил тогда так, Миш… в двадцать третьем году к комдиву Вострецову, чтобы гнать генерала Пепеляева из Охотско-Аянского края. Дедушка твой, Фёдор Михайлович, улетел с добровольцами в сорок пятом году к Малиновскому, чтобы гнать Квантунскую армию из Заамурья. Мой черёд врага бить да выгонять. Для тебя дело тоже сыщется: придёшь с дипломом в «Восточную правду», нужны фельетоны о жирных крысах. Оксё?.. К тому же, — вот: в архивах разузнай, пока каникулы, кем был мой дед, твой прадед, в честь которого назвали тебя… и отчего он промолчал всю жизнь.
  — Прадед Миша не молчал, пап! Он был — говорун! Без единого мата сказывал-завязывал так, что Владимир Даль с «Пословицами» охал от зависти! У меня прадедовы поморские слова тоже тусят-метусят… мелькают, Вера Кабанова удивляется!
  — Но о жизни о своей он не сказывал ничто, — поясняя, возразил батька. — Лицом леденел, когда я с вопросами подсовывался. «Дрянь житуха была, унучок! Весь мой сказ — о том, что сказать вовсе нечё!..». На Пепеляева он ходил добровольцем. Мой отец, твой дед, на самураев ходил добровольцем. Есть орден Боевого Красного Знамени. Есть медаль «За победу над Японией». А остальное проведывай… разведывай ты.
  Зазвонил межгород. Как у Лёши, в редакции. «Др-дры-ы-дры!». Отец взял трубку. Я подумал:
  «Ни к чему сейчас мне эти все мои наивные вымыслы о восемнадцатом веке! Ну их, говорил прадед, в дырявый пим! Последняя четверть двадцатого века идёт! Серьёзная реальность меня окружает! Впихну «Тетрадь общую 96 листов» в мой столик со следами школьных чернил вслед за тоненькой 12-страничной! Мама выкинет ветхую мебель, собирая железнодорожный контейнер. Новые вещи там, в краевом центре, достанем, батькина новая должность позволит, надо ж полагать, а старьё — долой!.. Командор, лауреат премии Ленинского Комсомола, вряд ли вспомнит о выдумках первокурсника-недотёпы: Командор заканчивает сложный сюжет в толстой журналь. Я забуду о своих неудачах…».
  «Держи слово! Ты обещал не кому-нибудь! Командору!» — возразило творческое подсознание голосом Беца.
  Надо держать слово…
  Да и жаль Сверчка! Жак стал для меня почти живым. Я — автор. Автор придумал своего героя… и — от автора зависит, останется Жак г е р о е м или станет простым  д е й с т в у ю щ и м   л и ц о м.  Я с самого начала имел право двигать сюжет так, как мне (и только мне) казалось верным. Опуская некоторые подробности. Заштриховывая многие детальки, чтобы (говоря словами говоруна-шутника великого, прадеда Миши) сумятица беседицу не застила, не мешала кратко-ясно-понятно излагать ход событий. «Нужны рельефные мазки, автор!» — сказал бы гражданин Жак-Луи. Его ученик, Антуан-Жан, мог сказать точно так же. Дорисую Сверчка рельефными мазками!..
  Спать улеглись тотчас после передачи «Очевидное — невероятное», программу «Время» не стали ждать. Я напомнил сам себе: там, наверху, за простым штукатуренным потолком (мамины старания) и улучшенной теплоизолирующей крышей (батькино изобретение), сияет почти в зените Полярная звезда. На тех широтах она — именно почти в зените. Приполярье! Крайний Север!.. Бывало в дошкольном и школьном детстве: я, мысленно пересказав ей очередную свою выдумку, сладко-крепко засыпал — а выдумки мне снились. Но детство, юнкор Хранцов, кончилось. 22 июня 1977 года. В среду. В день получения аттестата… и в день тридцатипятилетней годовщины с начала Сталинградской битвы, самой страшной (утверждает военрук Алексей Викентьевич, её участник!) битвы последних десятилетий.
  Инициативу ты, автор, перехватил? Перехватил. Определи теперь стратегическую линию наступления. Как? Валентин объяснял, как: «Пойми, где расположены главные силы врага сейчас, и атакуй». Объективное проявляется через субъективное? Проявляется. Личность может своей волей переломить исторический процесс на своём участке жизненного фронта? Может. Вы, герои, под авторским руководством продемонстрируете читателю, как это выглядит? Продемонстрируйте!
  Но пока… но сейчас…
  Я хочу спать…
  «Выспишься, когда будет мир!» — возразил сквозь окно низкий и малозаметный в тех краях Сириус голосом Вальки-десантника.
  «Спокойной ночи, юнкор Хранцов, пока ты дома, где всегда мир!» — пожелала мне маминым голосом Полярная звезда, отражаясь в стёклах окон напротив.
  Кого послушаю?
  Я не успел решить. Уснул.
  Просто уснул в последний раз под тёплой родной крышей…
 
 
  3. Наследники капитана Петропуло
 
  Странное зрелище — университет во время каникул! Тишина, чистые полы, свободные раздевалки, в столовой нет очередей, а сотрудники — на местах и научная жизнь продолжается! Когда старшие отдыхают?.. На кафедре истории журналистики (я заехал туда по пути в общагу) трудился весь её остепенённый — то есть, имеющий научные степени — состав. Пан Профессор, Владимир Валентинович, мой куратор и научный руководитель, его я сейчас хорошо знаю. Марго, Маргарита Михайловна, её я едва-едва знаю, близкое знакомство состоится на лекциях по дореволюционной журналистике через год. И Борода, Виталий Алексеевич, знакомство грядёт ещё позже, когда он начнёт читать нам курс журналистики советской довоенной. Пан Профессор стоял возле своего стола, неумело целясь фотоаппаратом «Зенит» в буро-жёлтую бумажку с тусклой гравюрой. Марго и Борода прижимали бумажку к столу осколком стекла, опасно-старательно налегая на кромки пальцами. Лампа с громадной киловаттной лампочкой и без абажура изо всех сил иллюминировала странную картину.
  — Это, значит, та программа «Пантеон» времён Французской революции? Симон знал, чем порадовать тебя в честь твоего близкого шестидесятилетия! — сказал Борода Пану Профессору.
  — Архи-редкие гравюры! Архи-редкие! — возликовал Пан Профессор. — Такие вот маленькие копии с больших оригиналов «холст, масло» печатались гигантскими для тех лет — тысяч шесть, Виталий, — тиражами! Рассылались во все школы, госпитали, муниципалитеты! Но школы, госпитали, муниципалитеты — круглогодичная пыль плюс летняя духота! Утрачены многие серии гравюр! Этот экземпляр, Жозеф Агриколь Виала из «Надежды Отечества» крупным планом, — е-дин-ствен-ный!.. Возьми аппарат вместо меня, Маргарита! Я стекло сам прижму. Мои руки — сильнее твоих, а твои глаза — моих зорче.
  — Михаил! — обрадовался Борода в мою сторону. — У вас был полугодичный курс фотодела! Отчитайтесь перед своим куратором, докажите, что вы не зря получили автоматический зачёт: сфотографируйте всё! Зрение у вас — сто процентов, а мы — три очкарика. Но надо уложиться в плёнку! Плёнка — тридцать шесть кадров, у нас — тридцать две гравюры, плёнка — одна, через знакомых достали, дефицит! Постарайся… постарайтесь! Тогда мы отдадим гравюры французу, перефотографировав их. Перефотографировав, а не только посмотрев и облизнувшись. Если бы ксерокс «Эра» сегодня работал, — проблем бы не было. А ксерокс «Эра» — не работает. Дочка младшая у него замуж вышла.
  — Я не волшебник, я только учусь, а изображение — архи-сложное, рисунок выцвел, бумага пожелтела… — забубнил я, незаметно переводя стрелку прочь от опасной колеи моих фотоуспехов. Борода знает, что я получил зачёт «автоматом», не сдавая, даже не являясь в фотолабораторию в зачётный день, на который были задним числом оформлены ведомости! От кого знает? Вопрос!..
  Что такое зачёт «автоматом»? Другой вопрос. Вы, citoyen lector, гражданин читатель, мысленно поставьте себя на место преподавателя, которому надо выслушать целую академическую группу, двадцать пять душ, из которых очень немногие души (по шкале оценок, разработанных Ломоносовым) «знают», почти все остальные — «часть знают», а кое-кто не владеет вообще никакой информацией, кроме, разве что, названия учебного предмета? Вот и выставлялись «автоматы» тем студентам, которые определённо «знали»!
  Заслужил ли я свой автоматический зачёт по фотоделу? Третий вопрос… особый вопрос… ох, особый!.. Сitoyen lector, вам обязателен ответ?.. Вам на самом деле хочется так много знать?.. Я владею английском языком почти как русским. Я перевёл для завлаба по фамилии Савков инструкцию к новому импортному репродукционному оборудованию фирмы «Лейка». Толмачил вслух инструкцию с английского технического на русский портовый, Савков и лаборант Эдик, смеясь вместе со студентами нашей группы, всё сразу делали… производили… осуществляли… было шумно, было весело… а когда студенты, кроме меня конкретного, разошлись, завлаб Сова… то есть, Савков… вдруг спросил: «У тебя зачётка с собой? С собой. Достал живо! Поклал сюда! Зачёт! Послезавтра можешь не приходить. Пей за моё здоровье». И это было — как в фильме про итальянскую мафию «Крёстный отец» — предложение, от которого я не смог отказаться…
  Борода обо всём знает!
  Надо что-то предпринять, говорила в таких случаях Настя из фильма «Ох уж эта Настя!»…
  — Владимир Валентинович, Маргарита Михайловна, Виталий Алексеевич, да разве так делается… производится… осуществляется фоторепродуцирование? — воскликнул я, отчаянно сталкивая стрелку с опасной темы. — У Совы… у Алексея Петровича в фотолаборатории есть репродукционный станок! Я умею!
  — Репродукционный… станок?.. — повторил Владимир Валентинович и перестал радоваться.
  — Курнём, Миш! — предложил Борода таким голосом, каким обычно дают приказы в боевой обстановке. — Не кур? Постоишь… постоите… постоишь на «Олимпе» со мной рядом. Съешь мои дымы бесплатно.
  Я замотал головой:
  — Там висит «ик ректора»… вернее, приказ ректора… там запрещено курить!
  Журфаковский «Олимп» (боковая хозлестница), как и все помещения университета нашего, украшен плакатом «На основании приказа ректора курение на лестничных клетках, в туалетах и в других необорудованных местах запрещено». Я набирал этот плакат в университетской типолаборатории, в маленькой такой типографии, сдавая зачёт по техгазу, по технике производства и оформления газеты, у меня был билет: «Свинцовый ручной набор». Вера печатала его на архаичной машине, которую надо крутить, как велосипед, педалями, ей попался вопрос: «Плоская печать». Было сие месяц тому назад. Но слово «приказа» на всех плакатах успело превратиться в «ика». Всюду! По всем университетским зданиям! Кто-то гасит об плакаты сигаретные «бычки», кто-то пальцами бумагу колупает, кто-то ещё как-то «выражает своё просвещённое мнение». Откуда столько пакостников в университете? Понимаю — Свинкс с досидент-командой, позапозавчерашняя контрреволюционная пакость, которая выглядывает из тёмных углов… откровенные враги… «продуманные гады» (выражался там, у нас, дядя Боря Борисов)… но — как же все остальные тысячи студентов, очники, заочники, вечерники? Какой процент составляют свинксоподобные особи, которые ползуче, исподтишка, сопротивляются законному порядку во всех его формах? Если бы я даже был курящий, я бы честно выходил травиться дымом на улицу. Но я — некурящий, и оттого я мотнул головой ещё раз, отказываясь. Борода вздохнул. Взял меня за локоть. Повёл на выход из кафедральной комнаты. Я вспомнил: «Буду сдавать Бороде экзамен». Встреча с «иком» на «Олимпе» произошла.
  — Миш, Миш, я бы этому Алексею Савкову клюв набил! Да! Право слово, как выражался земляк мой, Павел Петрович Бажов! — заговорил Борода с откровенностью, удивительной для формального психологического контакта по простой схеме «педагог и студент». — Пришёл в университет работать славный парень, а сейчас он — по выражению, типичному для времён моей молодости, — классово переродился. Живёт в два слоя. Один слой — обеспечение учебного процесса: журфаковская фотолаборатория — не хухры-мухры, я сделал для него повышенную ставку сто тридцать пять рублей вместо банальных ста двадцати рэ, отрабатывать надо, идёт отработка. Ленивая лукавая отработка. Вроде как у лакея в старое время при помещике. «Чего изволите… чего изволите… чего вы кличете так часто, не десять рук у меня!..». Но второй его житейский слой, самый главный слой, самый жирный… эх, бляха-муха, бить-колотить!.. — Борода снял очки. Протёр линзы, как тогда отец. Вновь надел свои (выражался Друг Народа) «окуляры». — Глубоко пройдена лакейщиною наша альма матер! Пропитана. Хотя бажовское уральское «пройдена» нравится мне больше…
  — Не надо бы при детях, Виталий Алексеевич, — упрекнула Бороду Марго, подходя с тыла и доставая из сумки дефицитный «Союз-Аполлон». — Разреши прикурить от твоей неугасимой «Примы»!
  — Лакейщина? — переспросил я.
  — При детях не надо бы, Маргарита, при нашем будущем коллеге надо стопроцентнейше, — возразил Борода, позволяя Маргарите Михайловне прикурить. Замолчал. Помолчал. Кивнул в пространство. Пышная (как грива льва) седая причёска величаво качнулась. — Лакейщина суть слуги. Политкорректно-иначе, а-ля товарищ Симон из еврокоммунистической Французской Компартии: об-слу-жи-ва-ю-щий пер-со-нал. Призван обслуживать рабочих, крестьян и интеллигенцию, но — обслуживает сам себя за их счёт… и полагает себя самоё и рабочим классом, и крестьянством, и интеллигенцией вкупе.
  — Второй слой, — напомнил я, глянув в противоположную сторону от «ика ректора».
  — Незаметный, но жирный чернозёмный слой для бесчисленных сорняков породы «Савков»! — Марго раскурила «Союз-Аполлон». — Володя… Владимир Валентинович сказал о савковской двухслойности вслух… сказал ещё раз… в очередной раз… вслух… не как весь остальной факультет, не шепотком за углом, а на заседании факультетского партбюро… и… ici 19… светлейший Сова Первый Незаменимый карает нас! Гравюры Симона достались Володе… Владимиру… Владимиру Валентиновичу на несколько часов, француз сегодня улетит. А специальной плёнки «Фоторепродукция» в нашей фотолаборатории сейчас нет. Бумаги «Документная контрастная» — нет. Трубу водопроводную в лаборатории мастера чинили, не дочинили, она ночью прорвалась и сгубила профессиональный фотоматериал, кубометр раскисших коробок с плёнкой и бумагой по актам списан. Больше скажу: простые любительские фотоматериалы в торговле, в простых магазинах, — и те вдруг кончились! Везде всё сразу, как по приказу!.. Будете аспирантом, Миша… Михаил Васильевич, — гораздо больше узнаешь… узнаете!.. Я успела воспользоваться милостью Совы. Плёнки ещё были. Бумага ещё была. Вот. Хвастаюсь. Завидуйте мне белой завистью.
  Марго достала из сумки небольшую (как самиздатовский «Скотский хутор» у Свинкса) пачку очень хороших (как самиздатовский «Час перед рассветом» у Свинкса) фотоснимков под книжный формат. Качнула-взвесила её на ладони. Я вгляделся. Пересъёмка старого текста с «ъ» на концах слов. «Трутень, еженед?льное изданiе, на 1769 годъ, м?сяцъ май. Они работаютъ, а вы ихъ трудъ ядите. Г. Сумар. Въ XLIII. Притчъ, I, книги. Въ Санктпетербург?». Сатирический журнал восемнадцатого века, за каковой государыня Екатерина Вторая зело сурово покарала издателя Новикова… и на каковом журнале, кстати, Савков осваивал при мне «Лейку»!.. Я улыбнулся. Марго вздохнула, глотая дым. Борода вытащил из своей пачки зубами следующую «Приму».
  — Мафия, — пропыхтел Борода сквозь зубы и табак. — Там, в рейхе, был обыкновенный фашизм. Здесь возникла обыкновенная мафия. Хлопковая. Рыбная. Фотографическая. Не знаю, что страшнее, мафия или фашизм! Мы урыли рейх за пять лет, просуществовал он тринадцать лет, но мафию бьём, не добьём с года… с какого же года… эй, люди, а в каком году нарком путей сообщения Каганович рёк, что блат — выше наркомов?..
  «У нас — говорю, чтоб ты знал, — давно вахтёры правят вместо марсиан! Впускают народ туда, куда хотят впустить, но не впускают народ туда, куда народу надо!» — отзвучал в памяти пьяненький голосок Шуры Башлыкова.
  Всё у старших, оказывается, — очень серьёзно… серьёзнее некуда всё здесь… и всегда… на каникулах даже, пока царит обманчивая тишь!
  «Сигналы от населения надо проверять! — отзвучал в памяти голос капитана милиции, проводившего занятия по советскому праву для отряда «Идея». — Тут не книжка с добрым старлеем Шараповым, а реальность! Реальные судьбы могут сломаться! Тридцать седьмой год закончился, но доносы были, есть и будут! Проверяйте каждый сигнал с мест!».
  Что за Шарапов? Что за «Эра милосердия»? Почему именно «милосердия»? Поповское ветхое слово…
  — Малыш! Миша! Кто тут главный укротитель обозревших сов? — спросил я сам у себя мультяшно-дурашливым голосом. — Конечно же, ты! Где Владимир Валентинович? Где гравюры? Журналист меняет профессию!
  — Журналист… что делает журналист?.. — (Марго и Борода переглянулись).
  — Метод такой! Его любят в «Литературной газете»! — объяснил я нормальным голосом. — Ваш покорный слуга менял профессию на «картошке». Бригадир колхозный сокрушался: «Хрен будет вашему трудотряду, а не заработок, районные заготовительные базы берут картошку третьим сортом, на спиртзавод, как подмороженное, хотя картошка — пусть она не сорт-раз — нормальный сорт-два! Сговорились базы! Мафия! Снюхались!». Я сказал: «Миша! Кто тут главный укротитель обозревших мафий?» — и подал бригадиру идею, от которой он, как в фильме «Крёстный отец», не смог отказаться. Мы выпили для запаха. Бригадир деланно-глупо провёл переговоры, позволив базовским шакалам обнаглеть до крайней степени, я с глупой рожей и со спичкой в зубах простоял рядом, запомнив всё от слова до полуслова, тёмное таинство оформления второго сорта под мёрзлую пересортицу завершилось… а некий «М. Васильев, грузчик» послал из трудотряда в районную газету фельетон «Картофельная магия». Настоящий фельетон! В настоящем французском смысле! Получился низ обеих полос на развороте — на второй полосе и на третьей! Гонорар был, o-la-la, двадцать шесть руб восемьдесят пять коп!..
  — Кажется, вы дежурили… ты дежурил с повязкой «Добровольная народная дружина» в актовом зале? — спросила у меня Марго. — Хулиганов ловите? Только хулиганов? Как вам… как тебе вот это? В холле нашла. На полу. Кто-то шёл да уронил. Выскажите коммунистам ваше честное комсомольское мнение.
  Из её сумки явилась на свет плотная, как ватман, страница книги необычного — уменьшенного — формата с необычным — похожим на буквы пишущей машинки — шрифтом. Я вгляделся. Это был не ватман. Это была фотобумага. Четверть грубо, торопливо разорванного листа специальной бумаги «Документная контрастная» для печати технических (не художественных полутоновых, а технических, штриховых, в стиле «тушь, перо») фоторепродукций. В продаже её нет. И не бывает. Специальная фотобумага. Я вчитался. Перефотографированный и с уменьшением отпечатанный текст возвестил мне:
 
  -- И что же ты сказал? -- спросил Пилат, -- или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? -- но в тоне Пилата была уже безнадежность.
  -- В числе прочего я говорил, -- рассказывал арестант, -- что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.
  И со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: "Закон об оскорблении величества…".
  Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: "Погиб! ", потом: "Погибли!.. " И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть -- и с кем?! -- бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску…
 
  — Антисоветчик Булгаков, антисоветский роман «Мастер и Маргарита», — понял я. — Наверное, преподаватель с филфака шёл да уронил. Филологи слушают лекции по Булгакову. Специалисты должны знать, говорил дядя Боря… один мой знакомый говорил… специалисты должны знать, «кто есть ху». Врагов следует знать.
  — Да-с? — съюморил Борода. Умолк. Спросил с серьёзной заинтересованностью: — Как вам вот это?
  Из его кармана явилась колода карт с голыми мужиками в виде валетов и голыми женщинами в роли королев, нарисованных «тушь, перо».
  — Сие, чтобы вы знали, суть широчайше известные в узких кругах карты-«нюшки»! — ответил я. — Порнография. Статья 228. До трёх лет. Откуда она у вас-то?
  — Случаем не «Машки»? — переспросил Борода. — Слесари-сантехники в университетской мастерской, когда я это у них отнял, говорили: «Машки!». А ещё, plaudite20: «Эротика!». А ещё, nunc plaudite21: «Обнажённая художественная натура, культ прекрасного человеческого тела!». Кто их научил такие слова говорить? Декабристы каторжников учили в Забайкалье — в рудниках — наукам, искусствам, медицине, было дело, да… но все декабристы, к моему прискорбию, давно умерли…
  — «Нюшки», «нюшки»! — повторил я. — Их бичевня в поездах продаёт с рук. А «бич», по буквам, — это: «бывший интеллигентный человек». Встречаются даже падшие лица с аспирантурой. Защитил диссертацию, купил машину, напился, сбил человека, угодил под суд…
  — Хорошо, Михаил Васильевич, я так и думал. А фотобумага, на которой они отпечатаны, не напоминает ли вам о нашей факультетской фотолаборатории? — подсказал Борода. Выждал секунду. Открыл верхний ящик своего стола. Достал и продемонстрировал мне коробочку с магнитофонной кассетой МК-60. Портрет певца Вертинского стиля «тушь, перо», приклеенный к коробочке, был — как и карты, сообразил вдруг я — отпечатан на специальной фотобумаге сорта «Документная контрастная». Борода прокомментировал: — Ici! Я поступился своими принципами. Купил с рук. Где сейчас магазин, в котором можно купить не с рук те записи Вертинского, какие мы слушали сразу после войны?.. Но не это — важно! Важно, Миш, — другое: у продавца на барахолке… на вещевом рынке был полный чемодан точно таких же кассет с точно такими же качественными докуконтрастовскими картинками. «АББА»… «Бони Эм»… «Битлз»…
  — Полный? — переспросил я. — Этот чемодан на полные пять лет с конфискацией имущества потянет, если грамотно доказать! Часть 1 статьи 153. Использование государственных, кооперативных или иных общественных форм в целях личной наживы. Цеховик так называемый.
  — Ну, что-с? — спросила Марго. — Журналист меняет профессию? Шарапов идёт в банду к Горбатому, то есть — в фотолабораторию, чтобы вывести Горбатого к Жеглову?
  — Значит, вы заранее классово убеждены, что всё это делали Сова и Эдик? — возмутился я. — Мне казалось, что тридцать седьмой год закончился сорок лет тому назад…
  — Вот узнай же, делали это они или не они это делали! — проворчал Борода. — Узнай и докажи!
  Пан Профессор (который незаметно для нас троих подошёл к «ику ректора» и, я понял вдруг, достаточного долго простоял рядом с нами) снял очки. Почесал ими уголок левого глаза. Рядом с глазом обозначился наболевший след от оправы.
  — Подождём? — спросил он сразу у всех. — Во флоте, Виталий должен это знать, существует понятие: «тринадцатая заповедь шкипера». Или: «инициатива бьёт инициаторов».
  — Гравюры твои, Володя, надо сфотографировать, хотя бы даже кровь из зубов пошла, и Симону до отъезда делегации во Францию отдать, только тогда скандалов не будет, а Михаил для Савкова есть лицо вполне нейтральное! — напомнила Марго Пану Профессору. Сказала таким голосом, каким напоминают важные истины… не особо, при том, желая их напоминать. — В числе предков Мишиных гусары были? Риск, говорили гусары… или не только гусары… или не только говорили… а другой способ репродуцировать гравюры сегодня и с приемлемым качеством, которое потребуется завтра при подготовке учебника в печать, у нас э-ле-мен-тар-но от-сут-ству-ет! «Эра» дочку замуж выдаёт. Ректор уехал. Декан боится с Савковым связываться: декану самому-то предстоит вскоре кипу красноармейских «Боевых листков» для пособия «Журналистика фронтовых лет» переснять, вдруг у Совы, вдобавок, свет отключится? Глядим на вас с надеждами, Володя вы наш Шарапов… то есть, Хранцов вы наш Михаил…
  — Побуду возле фотолаборатории, — согласился Владимир Валентинович. Сказал таким тоном, которым, подискутировав, соглашаются. — Я отвечаю за гравюры партбилетом своим. Но, пограничник-фронтовик Миша, торжественно клянись на оружии: никаких наступательных боевых операций! Версия: переснимаешь гравюры для себя. Для будущей кандидатской. Nous etions d’accord, n’est-ce pas?
  — Перевод: «Договорились?» — подсказала Марго. — Свой багаж оставь на кафедре.
  — D’accord. — Я тряхнул волоснёй.
  Пан Профессор осмотрел меня с ног до головы усталыми глазами:
  — Но только в стиле «журналист меняет профессию», а не в стиле «Шарапов идёт к Горбатому»! Никаких боевых операций, Миш! Ни-ка-ких! Местные представители общемирового зла доживут этот день живыми. До-го-во-ри-лись? — по слогам произнёс Пан Профессор. — Иначе ты усложнишь ситуацию. Угробишь. Скажу так. Многие наши планы обрушатся.
  — Будем за вас, Михаил Васильевич, сжатые кулаки держать! — пообещала Марго мне, глядя почему-то на пана Профессора. — Для удачи. Как в детстве!.. Ты — трезвый? Ты в ресторан гонорар пропивать не сегодня бегал?
  Перед моим носом возник маленький кулачок с перламутровым японским лаком на острых ноготках.
  Я улыбнулся:
  — Даже осенью, тогда, получив его, я ни в какие рестораны не ходил! Отряд соблюдает режим!
  — Ну, смотри, смотри!.. — На этот раз перед моим носом качнулся весомый кулак Бороды. Флотский. С татуированным якорем возле большого пальца и татуированными цифрами «1920» на четырёх остальных. — Алкоопьянение усиливает вину!
  Я ещё раз улыбнулся и пообещал:
  — «Без отступлений от полётных заданий», как выражается один герой в одном романе о лётчиках-испытателях!
  — Знаю, знаю! — кивнул Пан Профессор. — Александр Бахвалов, «Нежность к ревущему зверю». Правда, это — повесть, а не роман, и один очень-очень положительный герой нарушил полётное задание, увеличив скорость недоработанного самолёта… но ты обещание дал!..
  И перед моим носом закачался третий кулак.
  Его. Пана Профессора.
  Самый весомый.
  Нацисту во время войны, в белорусской хате под Брестом, — не повезло…
 
  ***
  Пока мы с Владимиром Валентиновичем шли с освещённого большими окнами журфаковского этажа на мрачно-полуподвально-почти-безоконный лабораторный этажик, Пан Профессор успел сделаться (вместо прежнего усталого) мрачно-измотанно-молчаливым. Я задал ему какой-то вопрос… задал другой вопрос… выслушал его молчание в ответ на оба… и включил мысленный просмотр «Тетради общей 96 листов». Англичане говорят: think about what you tripped over — задумайся о том, обо что ты споткнулся! А обо что я споткнулся? Проанализирую. Разберусь, пока мы идём в лабораторию и пока думательное время у меня (таким образом) имеется.
  Остров, на котором спаслись от мятежников остатки дивизии во главе с Бернадотом. Солнца там сейчас тоже нет. Там — туман. Болотный рассвет мало похож на торжественно развёрнутый триколор. Тем более, что народный сине-бело-красный флаг триколор, под которым одержано множество народных побед, ещё не утверждён Конвентом, Конвент занят… война… придётся ждать месяца вантоза III года республики!.. Серенько всё. Тускленько. Водяное одеяло, которое колышется чуть выше корявого низкого дерева, начинает рваться на отдельные нити: туман превращается в дождик. Трудно понять: чтО там холоднее? Вода, просеянная сквозь туманное облако, или вода, хлюпающая под уставной обувью простуженных революционных командиров и всевозможнейшей (вплоть до самодельных сандалий) обувью простуженных солдат? Резиновые сапоги ещё не изобретены, англичанин Макинтош растворит каучук в 1823 году. Суконный мундир гусара Барра из Фонтенбло промок. Меховая накидка Жака Грильона из Парижа, по которой дождь обязан течь, скользя с волоса на волос и не сразу впитываясь, — тоже промокла: дождь взял да впитался сразу!.. Кашель можно сжать в кулаке. (Можно + нужно. Любой неосторожный звук, разносясь по болоту, привлекает постороннее внимание. А постороннее = наверняка враждебное). Но как поступить с бранью? Брань слышна всюду, отовсюду и всем… всем вокруг… и врагам, значит, — тоже слышна…
  1793 год. Гражданский военный конфликт (как исстари бывало) — продолжение внутренней политики другими средствами. Война (по-старинному) — брань. Истерика со взаимными оскорблениями — тоже брань. Чем мужская истерика отличается от женской? Вопрос! Ничем, кроме тембра голоса. Ответ на основе многих житейских наблюдений, полученных автором во многих житейских ситуациях последней четверти ХХ века. Последняя четверть века XVIII могла хоть чем-нибудь кардинальным отличаться от неё? Лексикой? Чем-то ещё?..
  А почему всё мрачно так?
  Раньше, пока шла активная боевая учёба с единственной мятой пулей, этой мрачности совсем не было в сюжете!
  Рептилка, ты здесь… или где ты? О своих обещаниях помнишь? Отвечай!.. Молчок в ответ. Нет ответа. Значит, автор должен сам помочь своим героям! Он — автор! Он должен вмешаться в ситуацию и помешать им скатиться с позиции героев на позицию действующих лиц, а тем более — лиц бездействующе-ноющих!
  Дождь превратился в дождину. Холод — в холодину. Это термидор (сиречь: жаркий) или какой-нибудь брюмер (сиречь: туманный)?..
  — Нам лишь чудится, парни, что мы до сих пор живы, — говорил молодой гренадер-санкюлот, снимая и бросая прочь пустую гранатную сумку. — Нас нет! Давно нет!
  — Лучше уж пусть роялистам чудится, что их самих нет, — возражал ему санитар из команды доктора Ларрея, парнишка в грязном кожаном фартуке поверх грязной полотняной одежды. — Нужно чтобы граф-роялист ошибся!
  — Иди! — зарычал санкюлот, поднимая сумку и швыряя ею в санитара. — Делай так, чтобы граф-роялист ошибся! Что же ты сидишь на своей заднице в госпитале, в тылу, прикрытый моею спиною с фронта? Основные посты… запасные посты… всё это — я да мои друзья, а не ты! Отсидишься, случись что, в госпитале… как прежде отсиживался!..
  — Ради каких чудес морских я связался с сухопутными олухами? — забасил молодой рыбак-доброволец. — Ушёл бы я на остров Осиное гнездо к корсару-якобинцу по имени Робер Сюркуф! Потрошил бы я сейчас тех же шуанов, но жил бы среди своей родни, не на чужих болотах жил бы!.. Чего ради, юнга, ревёшь? Чего ради кислишь слезой трясину, без того уж кислую? Это мне б тут вместо тебя завывать, порви вас всех злая сила!
  О ком говорит рыбак? О маленьком… юном гусаре Бара? Вопрос! А Бара вообще, в принципе, плачет? Другой вопрос, вытекающий из первого! Автор должен оглянуться, чтобы всё проверить… а автор не оглядывается… то есть, я не оглядываюсь. Сюжет всё равно рухнул. Повествование разорвалось, как гнилая парусина. Автор думал, что ткань повествования — прочна и эластична, но ткань оказалась вдруг… вдруг оказалась такой… такой…
  Вдруг?
  Почему — «вдруг»?
  Всё всегда и всюду — закономерно! Исторически-обусловлено! Буржуазные революции всегда и всюду заканчиваются созданием колониальных империй, а народы, которые обречены сделаться бесправными подданными в этих империях, всегда сопротивляются колонизаторам! Кельты-бретонцы департамента Вандея 1793 года — тоже сопротивляются. Отчаянно. Жестоко. В ответ на жестокость парижских батальонов. Хотя, когда «синие» одолеют «белых», «чёрный» террор «Сынов Марата» в Вандее 1794 года окажется ещё более жестоким! История свидетельствует. Стоять на пути исторических процессов — опасно… СТРАШНО опасно… а идти в холодных потоках истории не разбери пойми куда бывает ещё страшнее…
  — Тревога! — мчится крик с самых зыбучих трясин, где стоял (то есть, сидел на кочке, как болотная птица) постовой-кельт.
  — Батальон… тьфу ты, дивизия! В ружьё! — командует капитан-гасконец Бернадот, шлепками обеих ладоней изничтожая комаров на старых лейтенантских знаках различия. — Кто там прётся к нам?
  — Кто может переться к нам, кроме вандейцев? — отвечает капитан-квартон Дюма. — Опять будем рубить людям головы! Как надоело рубить головы!..
  — Не срубишь сам… они срубят твою… — хрипит, борясь с удушьем, уроженец восточного фабричного предместья Парижа под названием Монтрёй генерал Гош и проверяет, хорошо ли вынимается сырой ржавый клинок из сырых гниющих ножен.
  — Батарея!!! — В вопле незнакомого артиллериста-пикардийца сквозит истероидный психоз. — Опять вы задумались о смысле жизни?!!
  — Последний ведь заряд это, мой командир, вот мы и задумались… — возразил бас, похожий на бас Анри, уроженца южных, сельскохозяйственных парижских предместий.
  Фразу, которой ответил на всё на это комдив Бернадот, я едва ли вправе фиксировать буквами. Да и нет таких букв. Ни в латинском наборе символов, ни в кириллице.
  Из ствола с нацарапанным именем «Луиза» вырвалось пушечное ядро. Еле поднялось над земляными — а вернее, грязевыми — редутами… нехотя вылетело за ближние пределы их… и с удовольствием рухнуло в трясину. Последний заряд оказался мокрым. Либо — некачественным, понятие «заводской брак» существовало за столетия до двадцатого века. Излился на всех (на меня, автора, — тоже) грязевой ливень. Секунду-другую выждав, грязевой ливень повторился: туда, где тонуло наше ядро, прилетело чужое. Из чужой пушки. Сюжет остановился, как плёнка в кинопроекторе во время заседания клуба «Киноглаз». Передо мной темнела дверь с табличкой «СССР. РСФСР. Восточный государственный университет. Факультет журналистики. Фотолаборатория. Зав. лабораторией Савков А. П.».
  Я позвонил. Дверь не открылась. За дверью орал магнитофон: «Ra, ra, Rasput_I_n!». Орал громче в несколько раз, чем «Панасоник» Радиогоги во время давнего ночного разговора. Не слышат. Лады! Усилим громкость! Я закричал голосом Евгения Леонова в мультфильме о Винни-Пухе:
  — Сова, открывай, Медведь пришёл!
  Владимир Валентинович проворчал шёпотом:
  — Как ты, Миша, всё это изобретаешь? Откуда у тебя все эти весёлые выдумки берутся?
  — Выдумки? — шёпотом переспросил я.
  Пан Профессор проворчал чуть громче:
  — Ну, по-парижски грамотно, — все твои варианты вхождения в коммуникацию с человеком, который коммуницировать не желает.
  — Плохие варианты?
  — Удачные варианты, — ответил Пан Профессор. Глаза у него стали ещё печальней.
  — Помогла бы мне хоть одна моя выдумка в контактах между мной и моими собственными однокурсниками вроде Гоги, э Владимир Валентинович!.. Отойдите в сторону. Ещё дальше. Кто-то идёт изнутри к лабораторным дверям!
  Пан Профессор выполнил всё, как приказ в партизанском отряде. Встал продуманно. (Когда откроется фотолабораторная дверь, никто не заметит его изнутри). Шёпотом повторил:
  — Снимаешь гравюры для себя. Для себя. Для себя.
  Замок щёлкнул. Я заранее гаркнул вместо «здрасьте»:
  — Плохая новость, Сова! Грустная и ужасная! Ты работать будешь прям щаз! Во!
  Зав. фотолабораторией Савков А. П. — пьяный, но удачно имитирующий походку трезвого человека, — выплыл на порог своих фото-чертогов и сощурил белёсые глаза под очками в дефицитной прибалтийской оправе. Моё творческое подсознание — на этот раз не литературное, а журналистское, — засигналило мне во все сигналы: «Так! Ясно! Не зря журналист менял профессию! Тема! Тема! Тема! Рабочий вариант заглавия для фельетона в газету «Университетская жизнь»: «Сова во хмелю»!». Дверной звонок зазвонил сам (кнопка запала). Я колупнул сигнальное устройство пальцем. Трезвон утих. Завлаб спросил, золотозубо улыбаясь:
  — Это кто? Заочник? Орёшь, как потерпевший! У меня — люди.
  — Ты не помнишь! Ты, Сова, слишком долго учил заочников протирать аппаратуру тонким слоем спирта! Забыл! Не помнишь! — ответил я, улыбаясь обыкновеннозубо и показывая жестами, как пьют спирт из стакана, дышат паром выпитого на вату, а затем трут ватой стекло. — Твой Эдик материально заинтересован мною. Обещал мне картинки сфотать. Диссертация. Грядущая. Расту. Карьеру лабаю. Папан — номенклатура, маман — номенклатура, надо тоже к субстрату прикрепляться!
  — Материально заинтересован? Эт как? — переспросил завлаб. — Выражайся проще, бюрократия! Народ к тебе сразу душою прильнёт.
  — Материально заинтересован — эт жидкий доллар. Два жидких доллара. После одиннадцати ноль-ноль. Эдика нету? Отгул? Доллары пойдут к тебе, Петрович. Сфотай всё сам. — Я предъявил конверт с гравюрами и бланк с суровым титулом «Наряд-заказ». Предъявив, повёл носом туда-сюда. — Пахнет! Чем пахнет? Кто успел сгонять в бухмаг вперёд меня? Сергей Михалков изваял басню «Заяц во хмелю», я создам фельетон «Сова во хмелю»!
  Бледные, почти родждровские глазки под линзами очков удовлетворённо замаслились:
  — А-а-а, сэр Весёлый Медведь с дневного отделения, который спикает ин инглыш, как ин рашен, инструкции к оборудованию с листа транслэйтает! Влетай. Ты мне как раз вот сейчас нужен.
  Сова двумя пальцами (очень чистыми и очень мокрыми от постоянного бултыхания в воде для промывки фотоотпечатков) ухватил меня за мою джинсу вместе со значком «Факультет журналистики». Ввёл меня в маленький светлый закуток-«предлабораторник» (по аналогии с банными предбанниками). Запер дверь на бесшумный автоматический замок-щелчок, широко известный как «Мэйд-ин-не-у-нас». Оглянулся в сторону чёрных штор, которые отделяли от «предлабораторника» большой, таинственный, затемнённый «красный зал» с алыми фотофонарями, большими мудрёными фотоувеличителями, громадными — длиной с метр — пластмассовыми фотованночками, где свершалось физико-химическое таинство под названием фотопечать. Сквозь чёрную материю слышались общежитский мат, шум воды и пиджин-инглиш-язычная песня «Rasput_I_n», только что перемотанная на начало.
  «Тема! Тема! Тема!» — сигналило творческое подсознание.
  «Стоп, стоп, стоп! — возражал я творческому подсознанию. — Я дал обещание: «журналист меняет профессию» не ради для наступательных боевых операций против мирового зла, одной из драконьих голов которого — Аня права — является алкоголизм!».
  — Сперва, как во всех уважающих себя вытрезвителях, прошу под душик, Алексей Петрович! Под душ! То есть, под «Лейку»! — Я зыркнул в направлении других чёрных штор, за которыми горел другой (ртутно-синеватый) свет и ждал дел фоторепродукционный станок, знакомый мне по истории с «автоматом». — Воно туды! Ещё какую-то инструкцию к ещё какому-то оборудованию странслэйтать нужно, пока ты гравюры фотать будешь? Я переведу. Аж две. Аж три. Аж четыре.
  — Стоп! Работа — не Алитет, работа не уйдёт в горы! Стоп! — продублировал команду Сова. — Дело! Во первых строках… пока я ещё не вырубился с устатку… сделаем дело! Странслэйтай инглышскую сонг. На слух. Издали. Не входя к купцу. Ну их, пятерых, с купцом Лёшкой во главе! Мафия!.. Ю начнёшь транслэйтать, ай начну фотать. Окейно?
 
  ***
  — All o’key. — Я кивнул, глянув в сторону «красного зала». — Всё правильно, только всё наоборот, как в сказке «Гарантийные человечки» из журнала «Пионер» Ты начинай фотать, я начну транслэйтать. Переведу всю Британскую энциклопедию, только ты вслух её мне читай не торопясь. Кто у тебя там? Что за купец Лёшка? Я по купцеперевоспитанию, Алексей Петрович, тоже иногда работаю.
  Завлаб тревожно икнул, прежде чем ответить на мой вопрос своим вопросом:
  — Сразу в виде стихов транслэйтнёшь? Купец переводил сразу в виде стихов: «Начинался этот век, в Москву приехал человек, был велик, могуч и в глазах горел огонь, хулиганы-силачи убежали за вокзал, а спасённый им старик его Гришенькой назвал, имя парня было, вправду, — Гриша, Гриша-сибиряк, только что о нём никто не слышал — и вот знает всяк». Но стих сломался. Купец оставил припев прозаическим — «ра-ра, РаспутИн, сибирский друг российской королевы», я возмутился, а купец запросил с меня за готовый кусок цифру, похожую на расстояние от Москвы до Кассиопеи. Цена складывается бай спрос энд предложение… конечно… йес-йес… в принципе соглашаюсь… но… пар-р-разит он!!! Мироед!!! Эксплуататор!!! — Савков ещё раз икнул, глядя на чёрные шторы «красного зала». — По ходу сэр Медведь объяснит герру Сове, на хрен купец говорит: «Час Волка». При чём тут волк? Какой волк? Где волк?
  — Робот Балбес ваши приказы понял, — отозвался я голосом железного персонажа из кино «Тайна железной двери». Помолчал. Прокашлялся. Заговорил нормальным голосом: — Итак, Алексей Петрович! Ответ номер один: бух в бух-магах продаётся с одиннадцати ноль-ноль утра. Ответ номер два, на всемирно известных часах театра Образцова в Москве одиннадцать ноль-ноль утра — Волк: кукольный Волк из оконца появляется, когда часы звонят одиннадцать раз. Ответ номер три, текст нового шлягера группы «Бони Эм», который я слыхал однажды из одного знакомого «Панасоника», запомнился мне абсолютно по-другому: «Начинался этот век, в Москву приехал человек, был высок, могуч и в глазах пылал огонь, все со страхом неземным озирались на него, а для барышень и дам он милашечкою был. Взялся править он страной. Стыд и страх, что он творил! Он обманывал царя, он с министров взятки брал». Спасённых стариков в тексте нет… а у вас молоко убежало, фрёкен Бок! «Фотоны» горят! На «Сушиле Мудром»! Это — номер четыре!
  Савков (знаю из оперативных материалов отряда «Идея») часто кирял тут: сей грех за ним давно водился, а в лаборатории всегда водился спирт. Естественно, Сова был далёк от реалий эпохи развитого социализма. Двигался медленно. Говорил, глотая звуки. Но в тот раз он среагировал с аномальной быстротой. Бросок Совы к «Сушиле Мудрому» (электроглянцевателю отпечатков, сложно устроенному и большому — метр двадцать — стальному хромированному цилиндру с нагревательной спиралью внутри) оказался подобен броску Льва. Льва Яшина, я подразумеваю. Цилиндр был облеплен «фотонами», готовыми фотографиями. Некоторые из них (как белые прямоугольные листья с какого-то круглого научно-фантастического растения) падали с металла, и это было вполне нормально… а некоторые до сих пор висели на металле, и края их были не белого — коричневатого цвета, что являлось знаком технологической тревоги. Сова принялся отдирать брак. Одну фотографию, другую, третью. Четвёртая слетела на пол. Сова стал тревожнейшими движениями ловить её в полёте. Изловил. Уронил. Изловил ещё раз. Уронил опять. Я спас фотку в миллиметре от грязного линолеума. Спас и рассмотрел. «Фотон» — подобно репродукции, которую показывала мне на кафедре Марго, — являл собою книжный текст, перепечатанный на машинке «Колибри»… а фотобумага относилась к сорту «Документная контрастная», которой в лаборатории (Сова Пану Профессору говорил) не было.
  Уменьшенный при фотопечати машинописный текст гласил:
 
  9. Один день Дениса Ивановича      563
  Примечания                591
  Глава 9. Место номенклатуры
   в истории                593
  1. Другое общество,
   другие революции 593
  2. Бонапартизм вместо марксизма    597
  3. Неразвитость капитализма
   в России                600
  4. Вторая страна социализма        605
  5. Реальный социализм --
   не капитализм                610
  6. Социалистические учения         613
  7. "Азиатский способ производства" 616
  8. Гипотеза Виттфогеля             620
  9. Общественные структуры          623
  10. Реакция феодальных структур    626
  11. Октябрьская контрреволюция     629
  12. Феодальная реакция             631
  13. Обыкновенный фашизм            637
  14. Промышленный феодализм         641
  15. Историческая ошибка левых      646
  16. Проверка решения задачи        650
  17. Древний "новый класс"          651
  18. Будущее номенклатуры           655
  19. После номенклатуры -- свобода  656
  Примечания                659
  Заключение                662
  Приложение 22 .
 
  Alle.
  Так.
  Самиздат! Причём — «тяжёлый»! Не Булгаков, даже не Оруэлл! Зловредная псевдонаучная книга «Номенклатура» некоего Восленского, бывшего советского историка, который издал её, удрав на антисоветский Запад! За такие вот странички можно до семи лет получить по статье 70 «Антисоветская агитация и пропаганда»!
  Вопрос: журналист, меняя профессию, должен вспомнить, что он — ещё и член оперативного комсомольского отряда «Идея»?
  Ответ: заголовок для фельетона, «Диссиденты-любители», поменяю на «Шайка с «Лейкой»»! Это — уже не любители! Это — уже вправду шайка, криминальная организованная структура!
  «Купец за чёрными шторами, — напомнило мне творческое подсознание. — Расспрашивай поддатого Сову, боец Хранцов, расспрашивай! Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, оперативники этим приёмом часто пользуются!».
  Сова хотел вырвать «фотон» из моих рук. Но не смог. Рухнул рядом со мной. Я перенёс завлаба в комнату с «Лейкой», по пути смекая, для чего там издавна (с начала учебного года) стоит ветхий диванчик. Сова закричал придушенным шёпотом:
  — Ничего не трогай!.. Это — «Савков Продакшн»! Алекс фон Савкофф ист нихт базарный порчок, порченный фраер то есть, Алекс фон Савкофф сполна отвечайт за качество сфоей продукции!
  — Лежи! — чуть более громким шёпотом приказал я. — Тебе чего накапать для стабилизации процессов организма? Водички или водочки? Рекомендую первое.
  — Когда Лёх-купец за чёрными шторами перемотает «РаспутИн» на начало и ещё раз включит для своих орлов, чтоб те не уснули, ты дотранслэйтаешь инглыш ту рашн, — приказал мне в ответ завлаб. — Хотя бы в прозе! Башлык зарифмует! Окейно?
  — Рискну даже в стихах. А для чего стихи? Во имя чего будет напрягаться Шура Башлыков, который, кстати, стихов не пишет? — продолжил расспросы я, убедившись, что пьяный Сова — в безопасности, не упадёт и не обблюётся.
  — Для!.. Ко!.. Го!.. А!.. Не!.. Для!.. Че!.. Го!.. Су-щест-ви-тель-но-е о-ду-шев-лён-но-е, потому что для ансамбля «Зеркала»!.. — провозгласил завлаб, тяжело поднимаясь и переползая к «Лейке». Я решил его не останавливать. И правильно сделал. Сова уверенными окрепшими руками без малейшей дрожи вынул из-под прижимного стекла на «Лейке» новую иностранную книгу с древнеазиатскими знаками «Ицзин» для предсказания будущего. Вложил взамен ветхий портрет юнкора Агриколя. Отрегулировал лампы. Нажал тросиком на спуск. Репродукционный фотоаппарат внутри «Лейки» щёлкнул. Сова заговорил почти трезвым голосом: — Ансамбль «Зеркала». Ты, сэр Медведь, их знаешь. Там сонгает и гитарствует филолух Шура Грюнталь. Из вашей общаги. С третьего филологического этажа. Талант при шпаге, при плаще, как у Высоцкого… способен имитировать голос, тембр, колоратуру… чё хошь, мля, имитировать… всё-всё… но… только на русском лэнгвиче. Произношение — смесь английского со старорусским. Имею в виду Старую Руссу, райцентр Новгородской области. Я ещё о том году Грюнталю говорил, когда он в первый раз поступал, из-за пьянки не поступил и работать где-то в какой-то школе остался: «Пой, Шур, ин рашен! Рашен-язычные концерты у студентов, которые знают инглыш хуже, чем ты, будут пользоваться лютой популярностью! Пшич возьмёт на себя реализацию твоих песен в виде кассет. Худ-оформление на кассетах и печать — это мой вклад в обще дело будет. Дорого не запрошу. Соглашайся». Горячий прибалтийский парень наш сперва артачился. «Групповуха! Групповуха!». Но мне мой внутренний голос, как ковбою в анекдоте, вовсю подсказывал: Савков, Савков, спорь с Грюнталем на ящик водки, что дело пойдёт, ящики с водкой на дороге не валяются…». Дело пошло! Дело идёт больше года! Еле успеваю из последних пьяных сил сил новый тираж наклеек для кассе с концертом «Мама Бейкер» допечатать! Бух у купца не переводится! Бух доставляется мне к рабочему месту, как на фирме «Сони» доставляюь=тся к рабочим местам горячие завтраки! Вывод? Не шляйся без работы! Вот он, вывод! Сколько лет ты будешь в аспирантуре учиться? Три? За столько же лет «утюги» на джинсах в Москве по десять тысяч рэ на нос зарабатывают! А здесь — ты умный мальчик, ты понял сам, — не джинсы! Здесь — гора-а-аздо надёжнее…
  Философствуя так, завлаб убрал из-под стекла «Лейки» портрет юнкора Виала и вложил портрет гусара Бара из Фонтенбло. Вновь вспыхнули синеватые лампы. Вновь щёлкнул фотоаппарат. Творческое подсознание засигналило: «Брать цеховиков надо тёпленькими! Горяченькими! Всю группу сразу! С поличным! То есть: сейчас и здесь! А «автоматная» дружба между герром Совой и сэром Медведем, с этой секунды, — вся врозь! Аннулируется! Звони Достошкину, в квартире которого ты жил на абитуре! Валентин — заместитель командира «Идеи», он обладает правом задерживать подозреваемых… а в «красном зале», сказал Сова, — пятеро, случися чевось не товось, — Сова привлечёт их, криминалы инстинктивно объединяются, когда противостоят закону. Звони! Сам хрена с два справишься! Вон телефон!».
  «Бичей, которые торговали «нюшкамии» в поезде, было семь, а боец «Идеи» Хранцов с ними семерыми справился! — хотел я мысленно возразить творческому подсознанию. Но не возразил. Подумал, глядя на диковинный (тридцатых или сороковых годов изготовления) настенный телефон рядом с банальным настенным шкафчиком для лабораторной утвари: — Сейчас — каникулы!.. Где сейчас Валька?..».
  «Командир Шурик, он тоже имеет право на задержание подозреваемых, — сейчас ещё дальше! На Белой Речке! У родителей! А Валькина сталинка по улице 1 Мая — рядом! Валентин сейчас — дома! Улетая на каникулы после сессии, ты слышал новость: у них с Аллой родился сын Стасик. Звони! Звони, пока Савков трудится на тебя! На себя он тоже трудится, первый кадр «твоей» плёнки — его репродукция из «Ицзин». Но тем не менее, Михаил Васильевич! Тем не менее!».
  Завлаб, обработав очередную гравюру… ох, как быстро и увлечённо работает Алексей Петрович, если самому Алексею Петровичу надо… заговорил с «красным залом» сквозь «предлабораторник», как через эфир:
  — Пан Купец! Ты е в живе? Спишь? Ы? Проснись и пой! Сушилка освободилась, выноси сушить своё промытое! И, Лёш, цитатни ещё раз: за один пузырь водяры наш мужик поднимает голову, за два пузыря водяры наш мужик становится оживлённым, за ящик пузырей наш мужик готов на всё, даже с вышкой за каждым пунктом… ну а в середине там чё? Ты — грамотный! Аж в третий раз учишься!
  — Слыш, бугор, мы чёй-т не поняли, мль! — заговорил кто-то с кем-то в самом «красном зале», игнорируя эфир Совы. — Кто, мль, твой предок, Григорий Распутин или Григорий Отрепьев? Повтори, раз уж ты проснулся… и не бери ту фотованну! Она — тяжёлая! Оставь! Я — сам возьму!
  — Не твоего ума дело, кто мой предок, а кто — нет! Перекладывай, мл, последнюю страницу! — ответил ещё кто-то. Знакомым голосом. Очень знакомым. Голосом Свинкса, если честно-честно!.. — Сразу, без промывки, — в фиксаж! Сразу! Можно, можно! Когда нужно! Всё опять перепроявилось у вас, пьяных идиотов, до смерти, всё опять на сушилке сгорит!.. Что ты сказал, Сова? Щаз вылезу!
  «Ну, Миш? — поинтересовалось творческое подсознание. — Справишься, Миш?».
  Я отвёл взгляд от телефона, чтобы убедиться: из «красного зала», сквозь щели в двух рядах тяжёлых чёрных штор, выходит Свинкс. Алексей Степанович Харитонов по документам истфака. Родился в 1956 году. Адрес: улица 1 Мая, 5, квартира 19. Выходит… останавливается… глядит на меня… и держит в руках большую фотованночку с качественными репродукциями бледненьких, по-любительски отстуканных машинописных страничек. На верхнем фотоотпечатке чётко — в полную меру возможностей фотобумаги «Документная контрастная»! — значится:
 
  …Вот за этот-то день Денис Иванович и получил в десять раз больше, чем рядовой советский труженик.
 
  Паразитирующий правящий класс. Козельск, Москва… и так по всей стране…
  Процитируем в последний раз в этой книге одно из последних стихотворений Галича:
 
  Над блочно-панельной Россией
  Как лагерный номер -- луна.
  Обкомы, горкомы, райкомы
  В потеках снегов и дождей.
  В их окнах, как бельма трахомы
  (Давно никому не знакомы),
  Безликие лики вождей.
  В их залах прокуренных -- волки
  Пинают людей, как собак.
  А после те самые волки
  Усядутся в черные "Волги",
  Закурят вирджинский табак.
  И дач государственных охра
  Укроет посадских светил,
  И будет мордастая вохра
  Следить, чтоб никто не следил 44.
 
  Alle.
  Авария в фотолаборатории случилась потому, что у Совы в компании со Свинксом (как тогда, картошечной осенью) появился крупный заказчик — хозяин антисоветской подпольной библиотеки. Списание размокшей макулатуры (хоть даже старых газет, засунутых в упаковки от «Репродукции» и «Документной контрастной») — дело элементарное. Мама о таких делах рассказывала.
  Фотоматериалы в розничной торговле регулярно кончаются потому, что у других Свинксов и Сов регулярно объявляются другие заказчики.
  «Дефицит, дефицит», «бюрократы, бюрократы»…
  Дефицит, оказывается, — не совсем потому, что существуют бюрократы!
  Или совсем не потому!
  Совы да Свинсксы, знаете ль, существуют, норовя не существовать, а жить да жрать! Да все они — жа-а-адные… да все они — хи-и-итрые… да рассуждают все они, вдобавок, так кра-а-асиво…
  — Ч ты, Хритн-купц? — спросил завлаб, глотая звуки собственного голоса хмельными и усталыми губами. Вложил под стекло очередную гравюру. Доспросил: — Ч млчшь? Дубящего фиксажа набрал в рот? Выплюнь каку!
  Следом за Свинксом явились к «Сушиле Мудрому», неся большие фотованочки с мокрыми свежепромытыми фоторепродукциями машинописных страниц, Свинксовы есаулы. Те. Трое. Знакомцы по концерту. Творческое подсознание напомнило:
  «Боец Хранцов! Тезис твоего коллеги, журналиста Томаса Даннинга, процитированный в «Капитале» Карлом Марксом, гласит: «Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживлённым, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы. Контрабанда и торговля рабами убедительно доказывают вышесказанное» 23. Подпольный цеховик — часть 1 статьи 153 — за триста процентов прибыли может больше, чем всё! Избить, убить, концы схоронить! Их — пятеро. Если пьяный усталый завлаб поймёт всё по-своему… то есть, непрогнозируемо… их будет шесть человек. Они — не тощие больные бичи-продавцы. Без Достошкина вымрешь, как динозавр…».
  — Снова тот дятел колхозный! — сказал Свинкс Сове, ставя фотованну рядом с «Сушилой Мудрым».
  — Клиент! Мой клиент! — сказал Сова Свинксу, кладя сразу две маленькие гравюры под прижимное стекло. — Чё ты вздрагиваешь? Принимай французский амитриптилин! Франс э бон, Франция — прекрасна, там — еврокачество!.. Скор суш «Номенклатуру». Я тож хч спать.
  Есаулы зашушукались. Атаман вздохнул:
  — Эх, тёзка, я же твоего клиента знаю…
  — Если он водяру на завтрашний наш опохмел не купит, мы его утопим, как выражался викинг в фильме «Викинги»! — утешил его Сова… и во мне забушевали океаны фантазии. А ну, э гражданин Буонапарте, кто говорил, что-де необходимость обостряет разум? Не вы. До вас. И на латинском языке. «Necessitas animum acuit». Зато вы говорили на франсе: «On s’engage, puis on voit — ввязаться в бой, там видно будет»!..
  — Э-э… я чё пришёл, дык… а Вахромеев в виде негативов есть, ы?.. — загнусавил я, сфантазировав себе вялый, как у Совы, рот. — Но фильтруйте базар. Будете ругаться, накажу вас невербально и сделку отменю.
  Самый здоровый есаул, ставя свою фотованну, сладко зазевал в ответ:
  — Булгаков тоже отпечатан, ты вовремя подсуетился, перекупи, Булгакова мы щас высушим, чутчк па-а-ажди… эх-хе-хех… до чего ж тяжело двое суток не спать… вентиляция — ноль целых хрен десятых… спёртый воздух… млеть… если б не срочная на подводной лодке, я бы сдо-о-ох…
  Самый хилый есаул зевнул менее сладко:
  — Вахромеев, ды, дороже, чем Булгаков, щыз скажу цифру в рублях, мль, но мани-мани — из кармани, как поёт «АББА»! Деньги — щаз и тута…
  — Чё клиент молчит? — вовсе не зевая, пробурчал есаул нормальной комплекции. — Дорого? А чё ты хотел, фраер? Займи у бабушки, бабушка имеет пенсию!
  — Oceans of fantasy… oceans of fantasy… — пропел я. Сделал паузу. Вновь перешёл на прозу для всех. — Среди группы «Тип-топ» фраеров нет, нет по определению, как выражается наш шеф, а товар беру только в виде лёгких негативов. Булгакова, лад, докуплю, буде имеется в виду «Мастер». Обоих Оруэллов, по ходу, — тоже докуплю, буде имеются в виду «Скотский хутор» и «1984». Я готов заплатить дороже. Но — негативы. Всё — негативы. Отпечатки — тяжёлые, а багаж каникулярный и так уже потяжелел, многое придётся вывозить через всю Азию. Звякну шефу нашему, сумма будет сейчас и здесь, а ваш гонорар, герр Сова, увеличится до… до… сколько бутылок в ящиках, десять или двенадцать… yes, до двенадцати общеизвестных ёмкостей! Где телефон? Город — напрямую или через университетскую АТС, через пресловутую лишнюю девять? My world is filled with oceans, oceans of fantasy, the never, never land of emotion come down and follow me… мир мой — простор океана чувств, надежд и мечты, мир мой — страна эмоций, спешите за мной вы и ты!..
  — Вн тм телефон! — Завлаб, укладывая правой рукой последнюю гравюру под прижимное стекло «Лейки», пьяно-радостно затряс левой рукой, и швейцарские часы-таймер на запястье мелодично зазвенели. — Вн он! Чт тк «накажу невербально»? Объяснитесь, поручик Хранцов!
  Я объяснился:
  — Бить буду за маты. Как в фильме «Бриллиантовая рука». Аккуратно, но сильно. И без слов. Невербально. «Verbum» — «слово». Бью всех, кто меня материт. Даже поставщиков бью. Привычка. Со школы. Группа «Тип-топ» готова на всё, кроме статьи 206, «хулиганство».
  — «Тип-топ»? Эт кты? Откуд? — зашелестело в досидент-рядах сквозь шлёпанье «фотонов», приклеиваемых для глянцевания к «Сушилке».
  Сова возле «Лейки» горделиво оскалил свой драгметалл:
  — Уважайте крупного клиента, гильдия-разгильдия! Групп «Тип-топ», чтоб вы зна, — эт славн город Казань на велик рек Волге! Чтали последн газет «Комсомольская правда»? «Тип-топ» всю Казань в страхе держит, но свои тачки паркует с по-о-олным соблюдением всех правил, пьёт исключительно с закусью и никада ваще не матерится! Вон какой ты, Сухов… то есть, Хранцов… я и не знал… ты в тот раз ничё таког о сбе не рсскзал, «автоматчик»!.. Тлфон — без девятк. Я добился. Нудно и долго, конечн, добивался, но сдались! Протянули! — Сова ещё раз указал на телефон.
  Свинкс повторил с новым добавлением:
  — Эх, Лёх, я же твоего клиента знаю! Если тебе уютно в твоих заблуждениях, ты в них, ладно уж, оставайся… но твой клиент — сексот.
  Сова вздрогнул и ещё раз положил под стекло портрет Агриколя Виала. Дюжий есаул устало-неловко опрокинул фотованну с фоторепродукциями. Творческое подсознание приказало мне:
  «Боец Хранцов! К телефону! Он для тебя сейчас — главный предмет! Вертеть цифровой диск, набирая номер Достошкина! Быстро вертеть! Быстрее… ещё быстрее… максимально быстро… а потом — ещё быстрей, как в «Хорошо темперированном клавире» Баха! Молодец! Гудки!».
  «Да лады уж… — мысленно отбрехался я на этот раз от приказов творческого подсознания. — Кое-какую проблему плюс кое-какой спортивный интерес представляет для меня лишь фигура, которая уронила фотованну. Остальных, включая Свинкса, — моментом раскидаю. Валентин учил!.. Почему никто у Достошкиных не берёт трубку? Там никого нет? Унесли малыша к родственникам показывать-хвастаться? Гр-р-ром в пар-р-руса!.. Увидим тайные страны, устья всех в мире рек, увидим пиратские клады, которые ждут друзей, и всё, что вы услышите, — это музыка спокойствия и чистой гармонии, а всё, что вы увидите, — это волшебные зеркала, отражающие свет красок моря… тьфу ты, блин-компот, стихотворный перевод тоже ломается, как у купца…
  Накрутив номер заместителя командира отряда «Идея» ещё раз, боец Хранцов зыркнул по сторонам в очередной раз. Сова пьяно перетёк с кассетой отснятых репродукций к «бачковому углу» (комнате, в которой проявляются и сушатся фотоплёнки). Есаулы перешепнулись. Я сказал, прижимая трубку плечом, чтобы кисти рук были свободны для вероятного боя с вероятным противником:
  — Шеф занят. Ждём. А пока ждём, к купцу —вопрос. Изложите вашу ложную… сложную картину мира, Харитонов Алексей Степанович, 1956 год рождения, улица 1 Мая, 5, квартира 19: почему вы таковы? Как вы таким сделались?
  — Интервью типа вроде? — спросил атаман, оглядываясь на есаулов.
  — А на хрена? — спросил завлаб, который (по звукам судя) вращал в бачке с раствором проявляемую фотоплёнку.
  «Блин-компот! Тьфу ты! — сообразил я вдруг. — Какая глупость! Боец «Идеи» выдал сам себя! Враги поняли: никакой я не «Тип-Топ» и пришёл ни за каким не за товаром! Что сейчас делать? Что сейчас говорить?..».
  Я сказал первое, что пришло на ум:
  — Феномен диссидентства имеет интерес не для группы, а лично для меня. Присаживайся на стул под телефоном, Харитонов Алексей Степанович, 1956 год рождения, улица 1 Мая, 5, квартира 19! Присаживайся, пока не сел, да излагай: как ты сделался таким? Тебя словно бы кто-то вывел во вражеской биолаборатории, в мутной плохо отмытой колбе… вывел сразу вот такого, какой ты сейчас… и ты, словно бы, никогда не рождался в нашей стране! Ты словно бы никогда не вступал ни в октябрята, ни в пионеры! Где отсиживался? Куда нам внедрять тип-топовских рекрутов, чтобы они — как псы в «Хуторе» Оруэлла — росли, не имея контактов с нормальной системой, где работает нормальный закон? Устраивать дрессировочные тюрьмы для маленьких шпиончиков, как делал главный гад в романе «Враг № 1» 24, — технически сложно, сам разумеешь… ну, соображаешь…
  — На «вы», пожалуйста, — буркнул Свинкс. — Воспитанные люди говорят: «вы».
  — А по основным моим позициям вы не имеете чего сказать? Жду ответа на основные вопросы, Харитонов!
  Есаулы посерьёзнели. Свинкс указал им на чёрную штору «красного зала» властным (как в «Анчаре» Пушкина) взглядом бледненьких едва-едва-сереньких глаз. Дождался, когда криминальная тройка поймёт его невербальную команду и, озираясь да оглядываясь, унесёт испачканные репродукции перемывать за чёрные шторы в «красный зал», где моются под водопроводным краном остальные вещдоки по их будущему следственному делу и щёлкает фотоувеличитель. Тяжело-тяжело, трагичнейше-трагичнейше вздохнул, прежде чем спросить:
  — «Час» для чего тебе? А, сексот? Мощная книга… пророческая… ТЕБЕ… ЗАЧЕМ?..
  Сова в «бачковом углу» открыл кран для промывки «моих» негативов. Тоже зашумела вода, как и в «красном зале». Я сказал сквозь этот стереофонический звук:
  — «Час перед рассветом» мне нужен для сверки. К идее, изложенной у Вахромеева, я пришёл независимо от Вахромеева. Мой литературный герой… он не имеет касательства до моей диссертации… он — тоже космический пришелец как космический ушелец. Эмигрировал в другую галактику, чтобы не умнеть. Чтобы оставаться на прежнем уровне, который казался ему идеалом. Толку с него на других планетах вышло ещё меньше, чем выйдет с тебя на планете Земля, когда ты, став отсидентом, эмигрируешь за бугор… но я обязан знать, как раскрыл тему академик, чтобы даже случайно не повторить вахромеевский тезис вне ссылки на первоисточник.
  — Толку?.. — шёпотом заныл Свинкс. — Какого толку-у-у?.. Жизнь ещё покажет, дятел, с кого из нас двоих толку больше-е-е!!! Жизнь тебя ещё ударит мордой об стол!!!
  Нытьё перерастало в рептильский родждровский визг.
  Эх, Валентин, самый сильный боец в нашем оперотряде! Ты — далеко, я не успел дозвониться… и я приму огонь на себя, как прадед — во время боёв с беляками, а дед — во время боёв с самураями.
  — Знаю всё, что ты изречёшь, ю купец подпольной гильдии Харитонов. — Я постарался говорить и кивать спокойно. Плавные спокойные движения, ещё раз прав капитан, действуют на криминалитет обезоруживающе. При условии, конечно: следует держать в полной готовности оружие… или оставаться в полной готовности к рукопашному бою. Я — в полной готовности? Вопрос! В самой полной. Ответ!
  — Стоять… — прошелестело за чёрными шторами «красного зала». — Стоять… я кому, мля, сказал… команды от Лёхи-бугра ещё не было…
  — Так! Пара-тройка-четвёрка мгновений весны… ну, зимы, январь на дворе… у меня ещё имеется! — съюморил я. — Процитирую заранее то, что я сейчас здесь услышу от вас? Процитирую: «Жизнь тебя ещё ударит об стол с пустыми стаканами, в которые лить нечего, потому что купить не за что!». Конец цитаты. «Смотришь на жизнь через розовые очки! Инфантильный!». Конец второй цитаты. Я пятьсот миллиардов двести один миллион раз слышал то и то, поскольку все, кому было нечего возразить мне, говорили мне именно это, ю Лёха-купец! Однако хватит общих слов! Хва ля-ля! Assez de platitudes, перевожу с нижегородского на французский! Излагайте, ю Харитонов, ваши конкретные взгляды на эту жизнь! Вы весь в джинсе — и я весь в джинсе. Вы англоязычную эстраду переводите в стихах — и я спикаю ин инглыш, как ин рашен. Но я — советский человек, а вы — цеховик с перекосом в сторону измены Родине. Как это? А? Объяснитесь! Натренируйтесь перед судом!
  — Миш! Что там гравюры? — окликнул из коридора Владимир Валентинович сквозь запертую на «Мэйд-не-у-нас» входную дверь.
  — Гравюры сфотканы, журналист сменил профессию… — начал отвечать я. Телефон взорвался длиннющим звонком. Я сцапал трубку.
  — Алло, Ал! — крикнула трубка голосом Достошкина. — Тебя могут, Ал, отпустить с твоей заводской аварии? Стасик плачет! Я ничего не могу сделать! Мария Арсеньевна — тоже! Стасик задыхается! Алла, приезжай!.. Я куда попал?
  — Попали вы туда, где мне жизненно позарез, шеф, — ответил я, стараясь каждый звук издавать медленно-весомо-солидно. Свинкс подошёл ко мне вплотную и замер. Я досказал: — «Тип-топ» на проводе. Хранцов нашёл товар.
  Телефонный эфир озвучился писком младенца. Валентин удивился сквозь этот писк, обретая свой спокойный юмор, хорошо известный мне по абитуре:
  — Врать нехорошо, Хранцов! Сестра привезла из ГДР, из командировки, новый аппарат с определением номеров и с ускоренным набором по списку, а ты сейчас — в универе, в фотолаборатории, кнопку которой я случайно нажал. Какие там товары?
  — Пункт номер раз: шеф прав, как всегда. — Я кивнул телефонному эфиру, в котором всё тише плакал младенец и всё громче смеялся Валентин. — Пункт номер два: шеф прав всегда. Пункт номер три: в малосущественных редких случаях, когда подчинённому примерещится, что прав не шеф, обращайтесь к первым двум пунктам. Хранцов нашёл товар. Хранцов берёт товар. Ваше присутствие необходимо. С вашим карманом. Да.
  В эфире заскрежетал ключ, отпирая достошкинский дверной замок. Валентин обрадовался:
  — Ал, ты приехала! Миш, я всё понял! Держись до моего прихода, Миш! Закрой дверь, Ал! Я — в отряд! Извини! Дай мне удостоверение, вон оно, в том кармане! Хватай Стасю!
  Забубнили короткие гудки отбоя. Боец Хранцов вознёс трубку на аппарат, словно штангу толкнул: трубка с каждой секундой делалась тяжелее и громаднее. Есаулы — трое сразу — кинулись на меня, распахнув оба слоя чёрных штор. Я увидел, как четвёртый досидент в «красном зале» прижал к себе коробку фотобумаги: «Ще-е-ель!!! Све-е-ет!!! Боеприпас испортится-а-а!!!». Хотя, когда я отряхнул с себя достошкинскими приёмами тех троих, к ним присоединился и этот четвёртый. (Сова отстоялся столбом: гравюры — в левой руке с звенящими сработавшими часами, подписанный наряд — в правой). Свинкс взял меня со спины на приём вроде дзюдо-хадака-дзимэ. Взял умело. Я начал задыхаться. По ту сторону «предлабораторничного» окна, которое выходило на университетский двор, возник выпускник отряда «Бригантина» Петропуло в форме лейтенанта милиции. Значит, я — уже вовсю глючу. Вовсю галлюцинирую. От нехватки кислорода. Боец Юрка, биолог и альпинист, рассказывал о причудах так называемой горной болезни. Мерещится голос: «Тут отомкнуть?». Мерещится звон связки ключей. Если это — не глюк, а правда… если это — даже не глюк, а правда… к савковскому «Мэйд-ин-не-у-нас» вряд ли подойдёт хоть один ключ! Замочек — редкостный, завлаб этим замочком хвастал, как Дима Семицветов в фильме «Берегись автомобиля!». Возник передо мной человек, обутый в шумно-тяжёлую уличную обувь. Свинкс, отпустив меня, поднял перед собой двумя руками стул, на котором недавно выслушивал мои вопросы. Хочет разбить окно, чтобы дать дёру? В лабораторных окнах, кроме стёкол — железные решётки… а за этим конкретным лабораторным окном, во дворе, по-прежнему грозит Харитонову пальцем выпускник «Бригантины» Петропуло в милицейской форме! Быть может, это всё — правда? Быть может, это — не глюк?.. Свинкс опустил своё оружие и сел на него, используя стул по законному назначению. Я упал. Надо мной склонился Пан Профессор:
  — Жив наш Шарапов!
  — Кто такой Шарапов? — спросил я.
  — Ты не читал «Эру милосердия»? Ни в виде целой книги, ни в виде отрывка «Место встречи изменить нельзя» из журнала «Смена»? — вопросами ответил Владимир Валентинович. — Принесу тебе в больницу. Вставай. Встать сможешь? Эх, ты, пограничник…
  — Снова обзываете свою родину гадким словом «система», гражданин Харитонов? — говорил Петропуло где-то вдали, где незнакомый мужчина в белом халате под пальто вертел диск знакомого телефона, а незнакомая девушка в белом халате под дублёнкой набирала лекарство в шприц. — Как вы сделались мелким злодеем, имея крупный интеллект?
  — Я скорее два раза сдохну, сеньор, чем один раз на чуждый курс лягу, гром в мои паруса! — просопел Свинкс. — Расчехли слух, расчехли глаза, расчехли мозг, мент с законченным, наконец-то, высшим юридическим! Моя родина… мль… она даже Борисова воспринимает, как очередного Сталина! Как «нового хозяина» по образцу «хозяина старого»! Сов-рабы! Сов-холопы! Я буду расшатывать твою любимую тюрьму, пока она не свалится и не захоронит вас вместе с собой!.. Подставили меня матросы! Я велел им придозить Сову, чтобы иметь регулярный доступ к материалам и оборудованию, а матросы сами придозились. Подставили меня. Как западноевропейские ландскнехты — моего предка Григория Ивановича! Я рассчитывал на эти каникулы, сильно рассч…
  — Под-ста-ви-ли, адмирал? — перебил Петропуло.
  — Предали, сеньор, — объяснил Харитонов. — Опозорили. Подвели.
  — Так вам и надо, адмирал, гром в ваши паруса! Зло, которое злодей отпустил из ящика Пандоры для других, обогнуло Землю и вернулось к злодею. Планета — маленькая. Гагарин облетел её за час с минутами. — (Петропуло — увидел я, скосив глаза, — кивнул Харитонову). — Но эти… вы изволили сформулировать… сов-рабы вас, между прочим, вырастили, выкормили, обули-одели, выучили. Те, кто старше, защитили мир от нацизма, чтобы вы могли родиться не в спец-лаборатории спец-концлагеря вроде подконвойных родилок, которые описаны у Вахромеева в главе «Антигероизм», а в обыкновенном родильном доме. — Петропуло сквозь пространство, разделявшее нас с ним, наклонился надо мной и тронул свои волосы, к которых отчётливо блестела седина. — Те, кто ещё старше, создали социалистическую страну, чтобы могли родиться в социалистической стране ваши мама и папа. «Ненавижу их» — это у тебя вместо «спасибо им», адмирал… это у вас вместо «спасибо им», гражданин Харитонов?
  — Да, Гера! Ненависть вместо благодарностей! Эта часть Евразийского материка планеты Земля не заслужила благодарностей! Вы с Серёгой были в стройбатовской учебке, над которой весь военокруг стебается: «Кто там выживет, тому не страшен будет Бухенвальд»? А я — был! Вы носили кирзу, в которой ноги летом плесневеют, а зимой — покрываются льдом? А я — носил! Вы служили срочную во флоте? Флот всегда считался — «белая кость»! Дед рассказывал, как он воевал: фаянсовая посуда, крахмальные скатерти, свежее постельное бельецо!.. А я служил срочную в стройбате, которого матери — даже моя мамик — боялись хуже, чем всего блока НАТО, в совокупности взято! Я умею ненавидеть, Гер…
  — Лех! Гражданин Харитонов! На выход! В машину! — закричал Петропуло, отходя от меня ещё дальше. Я, пока мог видеть его, понял: он — да — в милицейской офицерской форме… и это — нет — никакой не глюк, новые лейтенантские погоны на широких его плечах — абсолютно настоящие. — Это здесь твоя, Лех, верхняя одежда? Надевай. Спортом надо было заниматься, чтобы тебя взяли во флот!.. Гражданин Савков, что у вас? Верните всё туда, где взяли! Ничего не трогать! Оперативно-розыскные мероприятия продолжаются!
  — Для выставок это, товари… граждан… ищ лейтенант, — ответил завлаб, покачивая на тонких белых ладонях толстую пачку супер-качественных фотографий. Верхняя представляла собою портрет первоклассницы с букетом грязных (с клумбы на улице сорванных) цветов в заскорузлой немытой ручке и чадящей «Беломориной» в тёмных гнилых зубах. — Друг скоро выставляется. Скульптор. Он лишь полгода назад стал пробовать себя как фотограф, и уже — свои приёмы! Смело вводит в проявитель гипердозы довольно-таки экзотического вещества под названием бензотриазол вместо простого бромистого калия, вуаль на проявленных негативах отсутствует по определению, тени максимально проработаны, но негативы — очень светлые. Чтобы не убить тени, нужна бумага «Документная контрастная». Плюс моё терпение.
  — А вон там какая плёночка у вас? — На краю поля моего зрения возникла рука со шрамом: лейтенант Петропуло указывал ею в сторону «бачкового угла». Шрам — серьёзный. От медвежьего когтя? Или от браконьерского икропотрошильного ножа с коротким, широким, очень прочным лезвием?..
  — Материалы для диссертации гражданина пострадавшего! — Савков заискивающе взглянул в мою сторону и львиным яшинским броском переместился в «бачковый угол», к стеклянному плёнкосушильному шкафу с вентилятором. В шкафу, на крюке, колыхались под воздушной струёй негативы. С первого кадра пестрели гадальные знаки «Ицзин», со второго кадра глядел на меня белым глазом чёрный, как негритёнок, молодогвардеец времён Великой Французской революции Жозеф Агриколь Виала. Я подмигнул Жозефу. Сова, фиксируя портрет курящей первоклассницы и остальные те фотографии под мышкой левой руки, правой рукой взял ножницы и перерезал сухую скрипучую плёнку так, что второй кадр стал первым. Делал он всё, читатели, не только с подчёркнутой аккуратностью, но и с затаённой надеждой! Как если бы на крюке висела Совиная судьба. Вся. Аж до пенсии. — Трудимся, товарищ полковник! Горим во имя науки! Не мы, — кто вместо нас?.. Владимир Валентинович, заберите готовую продукцию для вашего аспиранта! Подпишите здесь! Фамилия — разборчиво!
  — Гражданин Савков, прошу вернуть на место эти фотографии, где девочка, — ещё раз приказал лейтенант.
  — Есть! — отчеканил завлаб.
  — Харитонов, Харитонов!.. — Лейтенант покачал головой, произнося это, и седина опять блеснула. — Все работают как единый народ, а вы… фу-у-у… подставили гражданина Савкова! На выход. На выход.
  — Блатную феньку понимаю на уровне ноль целых ноль десятых, гражданин начальник! Прекратите! Возмутительно! — Свинкс, одетый по-уличному, обернулся и не дошагал один шаг до входной двери.
  — Ну… ты подвёл Алексея под процесс… а меня вообще кинул! — Лейтенант вздохнул.
  — Беру гравюры? — вмешался в разговор Владимир Валентинович. — Наш товарищ, французский коммунист, скоро улетает. Я ещё успею застать его в гостинице «Интурист».
  — Берите. Езжайте. Да. Ради французских коммунистов. — Лейтенант вынудил себя изобразить улыбку. — А гражданина Савкова ещё раз прошу вернуть фотографии с девочкой на место!
  — Герой способен идти? — окликнул меня врач, возложив старинную телефонную трубку на старинный аппарат. — Что-то вы совсем расклеились! Придётся ждать носилок…
  Дверь с незапертым «Мэйд-ин-не-у-нас» распахнулась так резко, что закачался прочно-привинченный телефон. В лабораторию влетел из коридора ещё один харитоновский досидент. Он волочил перед собой портфель сундучных размеров и ныл-гундел тем особым фирменно-мелкоуголовным тоном:
  — Шыф! Хыритон! Ытот твый, мл, клыент тыжы ны вышел на тайник с «Номенклатурой» Восленского! Ны да, я зыбрал прыдукцыю, чтыб пыд кырпичами ны морозилась! Вот ына! Ты колоти, шыф, мля, хытя б рыальные договора, чтыб братки за зря ны ныдрыв… чо тут, мль?.. Откуда краснопёрые?!
  — Ты. То. Же. Пья. Ный. И. Ди. От. — Свинкс вздохнул тем особым вздохом. — Кати Вселенского товарищу Хранцову, подающему большие надежды в конторе глубокого бурения у товарища Андронова! Чё встал? Клиент заждался! Но, когда возьму власть, мигом подпишу запрет на алкоголь для вас, для быдла. «Вышак» с конфискацией — за продажу, «червонец» в спец-психбольнице — за питьё…
  — Разрешите? — Лейтенант, подняв руку с отметиной, профессионально-властно шевельнул ею в воздухе. Портфель вдруг раскрылся. На затоптанный пол вытек (словно из обёртки — новая колода карт!) фоторепродуциированный экземпляр какой-то большой книги.
  Два листка, оказавшиеся сверху, проинформировали меня:
 
 
  2. Бонапартизм вместо марксизма
 
  Единственный путь для ответа на этот вопрос состоит в следующем. Весь ход развития материального мира свидетельствует об общем правиле: характеристика любого объекта и происходящие в нем изменения определяются стадией развития этого объекта. Значит, надо установить, на какой стадии исторического развития общества создается посредством "пролетарской революции" система реального социализма, -- и тогда мы получим ответ на наш вопрос.
  Такой путь полностью соответствует и теории Маркса. Она была разработана под влиянием идей Дарвина об эволюционном развитии живых существ последовательными этапами от амебы к человеку.
  Мы отмечали, что Ленин уже в своей ранней работе "Что делать?" выступил с ревизией марксистского подхода к историческому процессу, когда он связал возможность и перспективу революции в России не с уровнем развития производительных сил страны, а с действенностью "организации профессиональных революционеров".
  Постарался напустить туману в марксову теорию и второй отец номенклатуры -- Сталин. На УI съезде партии летом 1917 года он заявил: "Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму", -- и добавил по адресу теории Маркса: "Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего" 4.
 
 
  — Гражданин, вы задержаны, — сказал лейтенант Петропуло. — Товарищ сержант, портфель — в изъятые, гражданина — в машину к остальным.
  — Миша! Я умолял: без боевых действий! Без! Что означает: никаких! — напомнил мне Пан Профессор. — Фронтовик-пограничник…
  Свет вокруг меня стал гаснуть. Лампочки горели, «Сушила Мудрый» гудел, приводя очередную партию вещдоков в транспортабельный сухой вид… электроэнергия в здание университета, стало быть, нормально подавалась… а свет вокруг меня гас. За окном, где светило солнце, он гас ещё быстрей. Я сказал сам себе:
  — Глючу.
  «Не глючишь, — возразило творческое подсознание. — Но в обморок всё равно падай. Отдыхай под наркозом».
  — Это… из фильма?… Из какого фильма?.. Ну, «отдыхай под наркозом»… это — цитата из повести, фильма, пьесы?.. Ещё вопрос Владимиру Валентиновичу! Папин вопрос! Об архивах!.. А мне ещё надо в Географическое общество съездить! Дедушка Гирголь, когда пришёл в аэропорт провожать нас с отцом, рассказал удивительные вещи! Оленеводы нашли Тунгусский метеорит! Мы давно знали: днём 30 июня 1908 года, через час после взрыва над Подкаменной Тунгуской в Красноярском крае, к юго-западу от нашего города был ещё один взрыв! Такой же мощный! Значит, делаем выводы: над притоком Енисея под названием Подкаменная Тунгуска взорвался лишь один двигатель из двух или более чем двух! Корабль снова взлетел, перелетел на приток Колымы под названием Омолон и только там погиб! Народ видел, охотясь, куски металла, и дед Гирголь в начале зимы, когда снег ещё не был очень глубоким… представляете, представляете, Вахромеев искал корабль в районе довоенного БАМа, жизнью рисковал… хорошо, что нашли и спасли нанайцы… а корабль — вот он!.. Владимир Валентинович, вы можете сегодня, после гостиницы «Интурист», позвонить в Географическое общество?..
  Пан Профессор кивал мне, пока шёл рядом с носилками, на которых я (лёжа боком) ехал к машине «Скорая помощь». Но творческое сознание вдруг выключило над нами весь оставшийся свет. Всюду. В «предлабораторнике». На лестнице. Перед машиной. Всюду. Я закрыл глаза, лёжа на носилках, — а открыл их, лёжа под капельницей на железной скрипучей кровати.
 
  ***
  «Десяток фраз! Десяток фраз! — вертелось в мозгах, пока обладатель мозгов — я, то есть, — ждал врача. — Додумаю фразы, пока исцелители решат, в какую палату вселить исцеляемого, и — сюжет готов! Готов! Думай, голова моя… не боли… не ной…».
  Голова ныла. Вся. От затылочной кости (по которой меня треснул герцог Бретонский Артур-Иан) до свода черепушки (который надломил мне Свинкс). Раны на спине выразили солидарность с костной тканью: дружненько заныли. Капитан Бернадот в старых лейтенантских знаках различия крикнул мне с вандейского острова среди трясин:
  — Скверно кончается история, автор! Новые мундиры останутся в виде рулонов сукна у портных, старые мундиры сгниют вместе с нами в общей могиле!
  Я накрыл глаза и уши локтем, чтобы сосредоточиться и воспринять сюжет без лишних свето-шумовых помех.
  — Нормально кончается история, гражданин капитан, расшиби вас паралич! — ругнулся Сверчок. — По болотам идут республиканцы!
  — Вижу лейтенанта Дюруа из нашей Нормандии, убей меня гром! — крикнул Бара.
  — Ругань — не кельтская! Наши! Наши! — загалдело множество голосов за трясиной. — Слава богу… «высшему существу», мы не успели расстрелять своих! Первый революционный батальон! Соседи по фронту! Слышите? Второй революционный батальон приветствует вас! Мы верили, что чёрт на дне напрасно ждёт вас всех во главе с гасконцем! Вы — живы!
  — «Верили»!— передразнил Бернадот, морща свой клювообразный юго-восточный нос. — Они ещё во что-то верили!.. Привет соседям по фронту от первого революционного батальона и лично от меня! — Гасконец глянул в сторону больничной кровати, на которой я лежал. — Что е щ ё хочет сказать автор-выдумщик гражданам невыдуманной победоносной Республики? Мы начинаем совместный поход. Говорите, автор, шустренько.
  — Хочу сказать е щ ё вот что, гражданин командир дивизии: удалите свою татуировку! — ответил с больничной койки автор (то есть, я).
  — Какую? — Бернадот на болотах вздрогнул. — Именно татуировку? Для чего удалять её?
  — Чтобы шведские подданные не вздрагивали, видя её на теле шведского монарха. Буквы «Mort aux rois!» с вашей груди говорят, к сожалению: «Смерть королям!».
  — Шведы во французской трясине? Ваши нервишки — шалунишки, отюр, а вы — гораздо более фантазёр, чем я думал! К доктору! Доктор Ларрей всех, даже авторов, снабжает успокоительными пилюлями!
  — Комбат… извините, комдив Бернадот! Говорю спокойно и серьёзно, ничего не выдумывая: в 1844 году вы умрёте от старости, являясь шведским королём Карлом Юханом Четырнадцатым, и подданные увидят на вашей груди татуировку «Смерть королям!». Я — знаю. Я — из будущего.
  — Все, кто жив, вперёд за мной! — раздалось где-то посередине между нами с Бернадотом. К смуглому чернявому гасконцу подбежал офицер румяно-белокурой северной внешности. Обнял южанина. Отскочил от него, прежде чем вернуться, ещё раз обнять и расцеловать. — Зарядами мы поделимся!
  — Дюруа! — воскликнул гасконец. — Вы спасли меня, чёрт вас глотай со всеми вашими нормандскими селезёнками! Вливаюсь в ваш состав, глотай вас чёрт, который, в отличие от бога, ещё не отменён декретом чёртова Конвента в чёртовом Париже! Время сейчас — такое, что дивизии вливаются в состав батальонов!
  Грильон и Бара засмеялись.
  История барабанщика Марсельского полка, наконец, приходит в норму. Доктор восемнадцатого века Ларрей, превращаясь в современного врача из современной больницы, деликатно тормошит меня. Перелетаю в двадцатый век. Исчезаю с вандейского болота, забыв крикнуть: «Orevoir!». Всё равно я скоро вернусь. Прилечу к финалу. И обязательно скажу гражданам Французской Республики: «Bonjour!». Я должен прилететь сюда в самый-самый-самый последний раз. Мой долг — нерешённый вопрос: что же наблюдали мы, когда Чужак Роджерс поднёс хроноскоп к голове Сверчка? Что же именно? Француз-офицер ограбил и поджёг русский дом… из-за дома выскакивает русский мальчик с пистолетом… звучит выстрел… и — не решается вопрос: кто убит? Кто умер… умирает… умрёт в России 1812 года?
  Жак Грильон?
  На голограмме был именно Жак Грильон?
  Но ведь я его выдумал!
  Его никогда не существовало в действительности!
  Реальный капитан Наполеоне Буонапарте скоро превратится в реального генерала: 15 ноября 1796 года перейдёт Аркольский мост со знаменем в одной руке и с клинком в другой — и превратится. Реальный генерал Наполеоне Буонапарте, чтобы закрепить результаты государственного переворота 1799 года, сделается в августе 1802 года бессменным «пожизненным консулом» — фактически: императором — Наполеоном Бонапартом. Реальный консул Наполеон Бонапарт 2 декабря 1804 года коронует себя и Жозефину реальными императорскими коронами, закрепляя де юре то, что вершил де факто два года тому назад. Многие очевидцы засвидетельствуют… засвидетельствовали объективную историческую фактуру, непридуманную и неопровержимую. А какими объективными, невыдуманными, неопровержимыми историческими фактами о выдуманном Жаке располагаю я?
  Я выдумал моего Жака? Oui.
  Но всё же… mais reste…
  Разумеется, мог реально существовать какой-то другой Жак Грильон, тёзка и однофамилец моего Жака Грильона. Он мог получить где-либо во Франции офицерское звание в 1812 году (как предсказала Роз). Мог перейти летнюю тёплую Березину. Мог ворваться в осеннюю Москву. Мог уйти из холодной, голодной, опустошённой зимней Москвы и свалиться мёртвым. Солнце чужой страны погасло для офицера по прозванию Жак Грильон. Из новой пулевой раны от пули рядом со старой раной от стрелы выкатился горячий шарик его крови… такой яркий… и такой чужой… и… это был… это будет не мой Жак Сверчок! «Раны — слабые доказательства», как считал революционный генерал Шарль Франсуа Дюмурье, который, будучи ещё королевским солдатом, принял в себя двадцать две пули! Мало ль кто в те опасные тяжёлые времена мог обзавестись дырой во лбу? Мало ли какие предметы и предметики способны оставить след на лбу? Автор принимает решение: Жака Грильона с голограммы не считать Жаком Грильоном из «Тетради общей 96 листов». Мой герой не станет дрянным офицером, которого Родждр каким-то лукавым способом изобразил на своей голограмме. Мой герой не способен сделаться мародёром. Этого не будет. Никогда не будет. Точка. Сюжет готов.
  Как я раньше об этом не догадался?..
  Вот-вот! Надо было получить по балде, чтобы мозг заработал!..
  — Больной! — позвал меня врач. — Хранцов Михаил… скажите ещё раз, Ольга Ивановна… совершенно верно, Михаил Васильевич! Ой, храпун же вы! Так громко спят лишь здоровые люди! Мы выписываем вас домой. Колотые раны от битых стёкол в мягких тканях до свадьбы до вашей заживут… лёгкая степень сотрясения мозга успешно лечится в амбулаторных условиях… туда, туда кладём всех, кто с фабрики после взрыва газа! Восемьдесят пять? Так много? Вон там, у старшей медсестры, — ваши документы, Хромцов Михаил Станиславович! Позовёте на свадьбу! Я сейчас, Ольга Ивановна! Иду! Сейчас! Сейчас!..
 
  ***
  Университетское общежитие во время каникул являет из себя такое же странное зрелище, как и весь универ. Чисто. Тихо. Почти безлюдно. Хотя возле поста вахтёра, где меня никто не должен ждать, дожидаются меня сразу трое. Лейтенант милиции Петропуло (во всём гражданском и с портфелем «дипломат»), яхт-капитан Грехов (в бригантиновской форме под пальто) и незнакомая восьмиклассница (в школьной форме под шубкой).
  — Привет, Шарапов! — сказал Грехов-средний. — Всем оставаться на своих местах! Ты сколькипроцентно здоров? Можешь отвечать на сложные вопросы о жизни?
  — Могу, — проинформировал я. — Но на Северах гости — это сначала чай, а потом разговор. Парой часов свободного времени располагаете?
  — Нуль проблем, как говорил в таких случаях Жеглов? — ответил лейтенант Петропуло, взглянув на девочку. Девочка кивнула.
  …Читатель знает: чайники в общагах кипят медленно. Два часа для приёма гостей с чаепитием — это (сформулировал Пан Профессор вслед за профессорами Сорбонны) minimum minimorum, меньшее из меньших. Плита на кухне старается вовсю, электронагревательный элемент в остатках разбитой конфорки пылает багровым светом, но мой чайник со свистком готов пропыхтеть — не просвистеть — только фразу Станиславского «Не верю», а включать электроприборы в комнатах запрещено, общага — слишком старая, здесь ещё Командор жил, когда в университете учился. Какой общажный бес ломает плиты на общажных кухнях? Может, читатель знает имя этого беса?.. Если чайник всё же закипит, надо вовремя взять его с электроплиты, чтобы никто не споловинил кипяток в свою посудину, плеснув мне сырой воды. Девочка решила проследить за чайником. Я рассыпался в благодарностях. Лейтенант Петропуло, показав девочке, где кухня, вернулся в мою (нашу с Шуриком да с Митхатом из нацгруппы) комнату 333 к нам с Борисом и сказал:
  — Ну?
  — Да что «ну», Гер?.. — вздохнул Грехов-средний. — Миш, ты как думаешь, Вера Кабанова не обидится на меня, если я полюблю Инну Депутатову? Я уже полюбил Инну! Вырастем — распишемся!
  — Вера? — переспросил я. — Ой, какие могут быть обиды?.. Сбегай на кухню, Борь! Отконтролируй ситуацию! Вдруг Инну там похищает злой рептил из космического объекта М87? — (Грехов-средний ушёл. Я, поблагодарив себя за то, что сказал «Ой, какие могут быть обиды?..» и не досказал «Сам с ней распишусь», повернулся к лейтенанту). — Товарищ Петропуло!
  — Гера я, — сказал лейтенант.
  — Георгий… как по отчеству?
  — Степанович. Но лучше: Гера. И на ты.
  — Я позволю себе задать несколько вопросов тебе?
  — Позволяй.
  — Кто такой сеньор Петропуло из песни «Как там по-одесски»?
  — А-а, ты запомнил! — Лейтенант… Георгий Степанович… Гера улыбнулся. — Мой предок Антон Петропуло был капитан, каких мало! Имея скверных отношений с полицмейстером Одессы при градоначальнике Эммануиле Осиповиче де Ришелье и императрице Екатерине Алексеевне Романовой, он имел хороших отношений с моряками всей Атлантики, начиная от Чёрного моря и нигде не кончая совсем, от слова «вообще». Песню сочинили мы, когда клуб ещё назывался — «Берег Весёлых Робинзонов». Многие сочиняют дрянные песенки на музыку хороших песен, а наш бригантиновец Лёшка сделал наоборот. Мелодию взяли у бардов… у самодеятельных исполнителей. Поётся о реальных событиях. В 1797 году негры-рабы во всех французских колониях получили свободу по указам Конвента, но на Французском Гаити губернатор-роялист ЛавО, который заимел кормную должность, пока роялисты в 1795 году имели несколько своих депутатов в Законодательном собрании, вёл себя как тысячепроцентный бюрократ: «Париж — далеко, Лаво — близко, весь закон на Гаити — это и есть Лаво! Где декрет? Я не видел декрета! Я сжёг его, закрыв мои глаза! Доказывайте мне вы теперь, что за океаном подписан документ о свободе для рабов, которым свобода нанесёт вред, никому не принося пользы!». Гаити восстал. Антон собрал своих друзей, минитменов, которых сам научил хорошо стрелять ещё лет дцать до того, в дни американского восстания против колонизаторов-англичан. Ты знаешь историю революции, после которой, в 1784 году, образовались Соединённые Штаты с первой их столицей в Филадельфии? Знаешь. Следуем дальше прежним курсом. Минитмены собрали доллары на боеприпас. Антон понял: мало. И, никому ничего не сказав, чтобы никто не обижался, ушёл один на парусном коте туда, где лежат пиратские клады. Антон знал, где лежат клады. Антона знали сэр, герр, синьор, сеньор, месье, которые смотрят за кладами по всем берегам Атлантического океана…
  — Кто они, Гер? Кто они, эти синьор, месье, сеньор… и остальные?
  — Молодец! Я таки боялся: ты начнёшь спрашивать, где водятся парусные коты, если даже летучих котов не водится нигде никак!
  — «Элементарно, Уотсон!» — говорил в таких случаях Холмс! У немцев, голландцев и северных французов домашнее животное кот — катер. Малое парусно-гребное судно — тоже кот, катер. Матрос Хранцов ответ закончил.
  — Добро! Следуем вперёд прежним курсом! Сэр — англичанин с самого севера Великобритании, где до четырнадцатого века существовало королевство Островов, которое открыло Америку раньше Христофора Колумба и Эрика Торвальдсена. Герр — с острова Рюген, где много столетий, пока Рюген слыл — Буян, развивалась славяно-германо-кельтско-финская морская цивилизация, которую викинги научились бояться раньше, чем алжирские пираты научились бояться рыцарей-мальтийцев. Синьор — из Венеции, где всё стоИт на лиственничных сваях, которые, в виде плотов, доставлялись по рекам и морям от днепровских праславян-венедов. Сеньор — из Кадикса, откуда древние финикийцы уходили в плавания вокруг Африки и вокруг Европы. Месье, пятый атлантический страж…
  — … родился в Сент-Мало или, например, в Бресте, из которого ушёл в плавание Лаперуз! — перебил я Геру (надеюсь, достаточно вежливо). — А какое отношение они все имеют к пиратским кладам?
  — Прямое, Миш! Стражи спрашивают: «Зачем тебе универсальный золотой эквивалент, способный творить и добро, и зло? Ты уверен, что в твоих руках золото Генри Моргана, Франсуа Левасёра, Педро Барбудо послужит более светлым целям, чем те цели, для которых оно ими собрано?». Антон сразу ответил: «Да. Уверен». Взял клад. Один клад. Самый маленький. Купил боеприпасов. Минитмены и гаитяне врезали губернатору Лаво по шее. Через год Антон взял другой клад. Купил всё остальное. Минитмены и гаитяне врезали губернатору по всем другим ещё не ушибленным местам. Но в третий раз голос у моего предка дрогнул, сказать третье «да» Антон не смог. Горло перехватило. Херсонские и одесские родственники, когда он вернулся домой, заявили: пиратское золото — легенда, миф, а не объективная реальность, данная в банковском эквиваленте. До сих пор заявляют. Из поколения в поколение. А я верю: третий клад, самый большой и богатый, — там. В сельве. Как вам песня, матрос Хранцов?
  — Гораздо лучше, чем «Шпионская лирическая» с матами, которую Радиогога записал на фестивале бардов. Песни со сквернословием — как сахар с дерьмом. Жак… ну, один мой знакомый… считает… считал: мармелад из такой смеси не получается, лишь масса дерьма увеличивается. Но Чикаго, который у вас там упомянут, в 1797 году ещё не существовал. Электрического стула ещё не было. Фермеры из расистской Алабамы до сих пор не рвутся защищать чернокожих. Ну, вдобавок: буржуйское «босс». К буржуям это словцо перешло из пиратской феньки. Обижаться будешь? Я люблю правду. А на правду не обижаются
  — Я её тоже, Миш, люблю. А на возражения отвечу в порядке поступления их, как отвечал на вопросы. Когда я рассказал историю Антона Лёшке и Ирине, мы были школьниками, то есть — никто из нас не являлся историком-профессионалом. Это — пункт раз. Американский расизм появился через много-много лет после 1797 года. Расизм и шовинизм. Минитмены — снайперы американской Войны за независимость — помогали всем, кто шёл к свободе. Это — пункт два. «Босс» — от английского «both», «обе». Две доли в добыче вместо одной обыкновенной матросской. Уважаемый член профессионального сообщества. Не обязательно пиратской банды. Это — пункт три. Задашь четвёртый вопрос, который всегда задают все, кому я рассказываю об Антоне Петропуло?
  — Мне интересен адмирал. Ирина однажды произнесла фразу: «мы — Гера Петропуло, Серёга Новосёлов, ещё один наш парень и примкнувшая к ним я». Alle-alle… так-так… было четверо друзей — сеньор, сеньора, шкипер и адмирал! Лёшка — адмирал?
  — Да, Миш.
  — Его фамилия — Харитонов?
  — Да, Миш…
  — Он ушёл из клуба со скандалом?
  — Журналисты умеют читать мысли! Это — в разобранном виде — у тебя получился именно четвёртый вопрос. Самое страшное для меня. Да. Со скандалом Лех ушёл. С большим и обидным. А я виноват. Виноват в том, что не удержал его. Удержать, Миш, можно было таки просто за руку. А я этого не сделал.
  — Мой зав Лёша Пономарёв убеждён: лишь бог способен читать мысли. Дьявол может только догадаться по обстоятельствам, но не всегда и не на все сто.
  — Знаешь Пономаря? Лех дружил с Пономарём, когда они вместе поступали в универ сразу после школы: Лех — на истфак, Лёх — на журфак! Тесен мир!.. По идейным причинам Лех ушёл из «Бригантины». По идеологическим. Новая идея опрокинула его, как слишком тяжёлый груз опрокидывает слишком лёгкое судно. — Гера вынул из своего «дипломата» знакомую мне журналь, которую я видал у Полынина в «Бригантине». — Если мы имеем столько общих знакомых и ты настолько догадливый, то — прочти. За одну ночь. Утром бросишь в почтовый ящик корпункта «Комсомольской правды». Сеньора отдаст всё Славе.
  — Почему Харитонов — Лех? Братья Лех, Чех, Рус — прародители трёх славянских народов — не имели отношения к испанским флибустьерским морям!
  — Объясню. Напомни. Объясню чуть потом. Скажи мне — Буян, и я всё объясню. А сейчас думки Леха и Пономаря — не главное. Главное — то, что Командор смог закончить этот сюжет. — Гера качнул журналью в воздухе. — Очень важный для него, для Командора. Читай! Ведь сюжет сеньоры о семнадцатом веке у тебя не двигается?
  — Так точно, товарищ лейтенант! Не двигается! На мель сел!
  — Вывод: читай. Помогать будем. И… что-то случилось?..
  Вбежала Инна, толчком открыв дверь:
  — Там лежит человек! Борька Грехов пошёл в мужской туалет и увидел! Человек избит до крови! Ему плохо!
  Я проанализировал грядущую спецоперацию. Система в общагах — «коридорная, на тридцать восемь комнаток — всего одна уборная», читатель вовремя припомнил советскую песенную нетленку… но комнаток на каждом этаже — всего двадцать четыре, туалетов — аж два, мужской и женский, а гульба сейчас, в каникулы, — всеобщажная, хоть многие обитатели многих комнат разъехались домой. «Спасатели, вперёд»? «Спасатели, вперёд»! Как в мультфильме 1969 года «Чип и Дейл: спасатели», который обсуждался на клубе «Киноглаз» до «Команды Микки Мауса для игры в конное поло»!
  За туалетной дверью с буквой М лежал грязный, в пять слоёв заблёванный и местами даже окровавленный Шура Башлыков из группы 102ж. Инна, вскрикнув, убежала на кухню. Борис испугался молча. Лейтенант Петропуло стал профессионально-подчёркнуто-озабоченным. Я начал составлять, как геодезист, маршрутное уравнение со множеством неизвестных: откуда и — главное — куда? Население студенческих общаг до сих пор делится на три категории. Читатель знает их. Первая (меньшая) — жильцы, вторая (изрядная) — гости жильцов, третья (безграничная) — гости гостей плюс вообще всякие люди. Шура относился к третьей. Куда тащить Башлыка? У кого он сегодня тусуется?.. Мы втащили Шуру в умывальник, чтоб, для начала, отмыть. Возник другой вопросец. В курилке за углом кто-то был… и это было опасно. Умывальные комнаты общаг вроде нашей имеют планировку а ля буква «г»: длинный отсек раковин плюс небольшой навеки усохший душ, играющий роль курилки. Посему — в курилке за углом. Чего ждать от них? Помогут они Башлыку или… говорилось в фильме «Джентльмены удачи»… предадут?..
  Из-за угла вышла филобогиня Танька Гладких, давняя подруга и новая соседка Веры Кабановой, широко известная в узких кругах нашей общаги как Великая Тань.
  Я перевёл дух.
  Соседний филологический факультет подразделён на филолухов (это — парни, хотя бас-гитариста «Зеркал» Шуру Грюнталя олухом не сочтёшь: хитёр он!), филобогинь (это — девушки, читатель прав) и Великую Тань, которую я впервые увидал с двумя мешками картофеля в руках, когда наш трудотряд трудился в подшефном колхозе во время трудового семестра. Именно: с двумя. Именно: в руках. (Не на плечах, к примеру). Она несла их (не тащила: несла) к колхозной грузовой машине. Бодучий Скворец и я — самые сильные грузчики бригады «Крокодилов» (названа в честь великого сатирического журнала «Крокодил», читатель прав) — взяли у неё первый из двух мешков. Уверенно-профессионально взяли. Я — за «уши»-углы, Скворец — за «вязку». Раскачали. Гаркнули крокодилий девиз: «Три, шестнадцать, и-и-гоп!». Мешок взлетел над кузовом… и — не долетев — тормознулся об железный крюк откидного деревянного борта. Вмёртвую тормознулся. Чересчур тяжёлый был. К счастью, мимо шёл Валька Достошкин. Врезав по мешку ногой, десантура решил проблему. Мешок отцепился и сполз на груз. Второй мешок, такой же, лёг рядом: его аккуратнейше вложила в кузов сама Великая. Мы со Скворцом попеняли: «Гладких! Так много не сыпь! Ладушки?». Великая Тань серьёзно уточнила: «Больше, чем так, сыпать можно? Буду сыпать». Вывод? Вывод: из-за угла явилась к нам личность положительная.
  — Серый, ё-моё, Сашу Баша побили! — констатировала она.
  Что за Серый?
  Я насторожился.
  Из-за угла возник Бодучий Скворец. Сергей Скворцевич. Группа 402ж. Ныне коротко стрижен (у четверокурсников — военная кафедра с октября по май) и даже чуть-чуть брит (хотя, известно, — каникулы…). Но в колхозе обрастал клоками меха, как ледниковый носорог, созидая себе патлы и бороду. Его характер составлен из таких же клоков. Отсюда: Бодучий. Ну, ладно! Я-то думал…
  Тань заворчала на Шуру:
  — Башлык, куда же ты влез? Зачем же ты лез? Писано: не искушай господа бога, не ходи по крышам, когда ты — не строитель, не прыгай в огонь, когда ты — не пожарник, не связывайся с бухарями на улице, когда ты — не мастер спорта по каратэ, и вообще не лезь туды, Шур, откудова тебя спасать придётся! Суй свою харю под кран! Омывай её сам скорее, Скворцевич на тебя злорадно зырит!
  Скворец заговорил носорожьим голосом:
  — Башлык! Я зырю не на тебя, а на Хранцова! И вспоминаю, какой это Хранцов: он — уже этот аномальный Хранцов, которому нельзя учиться на журфаке, или, вдруг, ещё тот, нормальный, из бригады «Крокодилов»?
  Пьян.
  Скворцевич — всегда под хмельком (хоть, вроде бы, не из Парижа переехал), но такое с ним — в первый раз!
  Сильно пьян.
  Сильнее, чем Анри Кузен в Академии.
  Башлыков, торча под краном, изогнул свою руку неловкой дугой и включил воду. Кран зашумел. Башлыков запыхтел. Притворюсь, что я не расслышал Бодучего? Вопрос! Притворюсь, что ничего не расслышал, шум же! Ответ!..
  Татьяна уточнила:
  — Как, как, Серёг?
  Скворец ответил мне вместо Татьяны:
  — Да вот так! Брось её, молодой чемодан! Она тебе злодействовать мешает! Учёбу на журфаке брось! Я учёбу на журфаке имел в виду, мл!
  Из зауголья возник Мефистофель Витька:
  — О, здесь — Мих, наш ходячий идеал, который попирает всё, по чём он ходит!.. Пусть учится. Хрен с ним! Сова сам виноват, божья заповедь — не воруй, а человеческая — не попадайся! Но Мишу надо опошлить. Скворец, займёшься? Скворец, займёшься! Типа: шефство! — приказал первокурсник Мефистофель четверокурснику Бодучему Скворцу, как дембелюга салабону. — Мих получит нужный житейский опыт. Мы проведём его по малинам. Мих не знает, что такое малины.
  — Ыгы, Михца надо припошлить, давно пора… давно… ык!.. — Башлыков под краном закивал. Вы пробовали кивать головой, держа её в струе воды и стукаясь затылком о кран? Но Башлык не спасовал перед трудностями. Дробалызнулся затылком ещё раз, набив себе очередной подволосный синяк, а перед трудностями не спасовал. — Хрен Михцов лишён житейского опыта. Его у него нету. Есть только полная голова школьных учебников.
  — Малина суть ягоды вроде морошки, Виктор Павлович, — ответил я Мефистофелю. Скворец выдохнул: «Мля!». Башлык затаил дыхание под краном. Борис кашлянул. Гера что-то шепнул Борису. Борис ушёл на кухню: приказы старших по клубу не обсуждаются, это — бригантиновский закон №2. Я глянул в сторону Геры и усилил напряжение в сети. — Нам малину привозили! Витамины! Ягода! В детсад! И морошку тоже привозили! Морошка — жёлтая, малина — красная! И в школу — тоже! Знаю!
  Из курилки вышел к нам Радиогога в обнимку со своей знаменитой магнитолой. Увидел меня. Покраснел. Набрал в лёгкие воздуха. Крикнул:
  — Ваню лепишь, салабон?! Ир-р-ронизируешь?! Давно хочу тебе сказать, ир-р-роничному: вали с факультета!!! — (Он сделал паузу, чтобы докричать ещё злее). — Убир-р-райся, Хранцов!!! Придворный репортёр!!! Полынинский мальчик-переросток!!! Убир-р-райся с факультета, мля-а-ать!!!
  — Что за шум, а драки нету? — спросил, заглянув из коридора, висловолосый субъект по прозвищу Столяр-Акушер. (Я не знаю, с каким подтекстом его звали-обзывали. Элементарно не знаю. Хоть фамилия по студбилету, да, Столяров…). — У-у, вредный тип Мих! Медвежью услугу Алёхе Сове оказал! Говорили люди, говорили! Знаю я, знаю! Скажешь: нет? А завлабом уже назначен Эдик! Приказ висит! Отваливай от журфака! Ручной медведь не может быть журналистом! Журналист должен быть ломовой лошадью! Ге-ни-аль-ной лошадью!
  — Кстати, господа благородное собрание, а-нек-дот! — воскликнул Шура Башлык сквозь струю. — Новый! Из Ленингр… Питера! Едет журналюга утром по сельскому району в деревенской телеге. Сидит рядом с мужиком-возчиком. Думает: «Я похож на его лошадь! Столько сравнений! Столько ассоциаций! Лошадь подкована — и я идеологически подкован. Она тащит телегу — я тащу на себе весь отдел, в котором не хватает сотрудников. Её бьют кнутом — меня критикуют». Но лошадь вдруг встала перед ручьём, кормой к солнышку, стала воду глыстать, а у журналюги вдруг иссяк запас сравнений…
  Гера Петропуло захохотал первым. Остальные (вместе) — вторыми. Тань не захохотала вообще, потому что заявила клятвенным тоном:
  — Ыдеологи! Переведусь с филфака к вам на журфак и лично займусь вашим ыдейным воспитанием!.. Дядя-милиционер, журналист может собрать и напечатать сборник наших колхозных песен, как филолог-фольклорист?
  — Песен? — по-парижски, вопросом на вопрос, ответил потомок черноморских мореходов. (Как Гладких догадалась, что Гера — милиционер? Он же — без формы! Велика Великая!..). — Да. Может. Но несколько учебных дисциплин вам придётся досдавать. Жанры, теорию печати, историю печати, технику газеты… что ещё… вот, ещё логику и фотодело! J’ai raison, garsons? Я прав, молодые люди?
  Никто ни Татьяне, ни ему не ответил. Башлык пил, одновременно поворачивая рычажок на смесителе водопроводного крана от позиции «Гор.» к позиции «Хол.». Радиогога пылал яростью. Остальные делали вид, что ничего не происходит.
  — Мы идём чай пить? — спросил я у Геры.
  — Участковый уполномоченный Петропуло, — представился всем (кроме меня) Гера. — Это создаётся временная первичная организация ВЛКСМ на время каникул? Будем знакомы!
  Гога уронил свой драгоценный «Панов сонник». Столяр-Акушер старательно заулыбался, побледнел, заулыбался ещё старательнее. Башлык сказал: «Мл! Ой!». А как реагировали остальные, — не знаю… поскольку Гера увёл меня в комнату 333.
 
  ***
  — Товарищ лейтенант! — сказал я, когда мы четверо (я, он, Инна, Борис) доели под чай без сахара весь хлеб, имевшийся в комнате. — Возник вопрос. Три вопроса. Номер раз: я могу пользоваться историей вашего… твоего предка как сюжетом для повести? — (Гера кивнул). — Номер два: выпускник исторического факультета университета может работать корреспондентом в «Восточной правде»? Номер три, в котором есть свои подпункты…
  — Выпускница скромного пединститутского историко-английского факультета Пинегина И Вэ работает собственным корреспондентом «Комсомольской правды» по Дальнему Востоку. Пединститут плюс курсы при высшей партшколе равняется собкор. Почему спрашиваешь? — Гера серьёзно и тревожно посмотрел на меня.
  — Потому что дальше идёт первый подпункт вопроса номер три, Гер! Ты своих предков знаешь, а батька дал мне приказ узнать, кем были наши предки. Но это — специальность «история и архивное дело», которой на журфаке не учат.
  — По порядку, как всегда. Я провожаю Инну и Бориса на трамвай, ты читаешь рукопись Командора. Самое важное — то, чего нет на страницах. Когда Пинегина И Вэ ещё учила школьников, Славик сказал: пишу о маленьком князе, которого убили взрослые расчётливые заговорщики чтобы не допустить до престола. Сюжет шёл трудно, Командор попробовал так, попробовал этак, забросил тему на годы… но родился маленький сын Алёшка — и возникли стихи, которые Ир напела в клубе. Возникла, — он кивнул на журналь, — эта фантастическая повесть о шести мальчишках из средневекового отряда барабанщиков, которые погибли во время средневековой городской смуты на планете, где начался то ли четвёртый, то ли четырнадцатый век. Смерть каждого из шести была предсказана! Была предсказана, Миш! Там все знали, когда и где умрут! Ничего нельзя было сделать! Планета жила с уверенностью: ни-че-го не-льзя сде-лать, если всё заранее известно… а потому НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ ДЕЛАТЬ! Существовал лозунг: «Во имя предсказанного будущего!». А друг тех барабанщиков был — землянин-звездолётчик, ему пророчества были — по барабану, он — как и все нормальные люди на Земле далёкого будущего — переживал, когда гибли нормальные люди на других планетах, где далёкое будущее ещё не наступило… и… в общем… читай, Миш! Отвечу все твои вопросы.
  — Сами доедем, оставайся и говори с Мишей… — возразил Борис, глядя то на нас, то на Инну.
  — Приказ: сопровождать школьников по дороге в школу и из школы! Хулиганьё совсем развинтилось! — Гера взял шапку и пальто. — Я приказы выполняю! Но сын боярский Хранцов, — Гера посмотрел на меня, — тем временем будет выполнять мой приказ. Вернусь, — принесу кое-какие литературные источники!
 
  ***
  Он вернулся через час и при погонах. Командорова журналь лежала в «дипломате». Я мастерил себе свою журналь, сшивая листы бумаги «11 формат для пишущих машин» проволокой от канцелярских скрепок. На первом листе виднелись подчёркнутое заглавие и два маленьких абзаца.
  — Начало? — спросил наш участковый строгим милицейским голосом.
  — Прочитана и возвращена в гавань. Да здравствует студенческое скорочтение! — Я указал Гере на «дипломат». — Командор опередил меня. Имею в виду идею «предсказанного будущего». Но я на Командора сошлюсь.
  Гера снял шапку с кокардой:
  — Подробнее!
  — Мой новый сюжет — о том, как дети в семнадцатом веке отказались умирать.
  Гера снял шинель и шарф:
  — Ещё подробнее!
  — О тонких тонкостях я и сам не знаю… пока ещё не знаю… но мой предок — кем бы ни был он — отбросил «предсказанное будущее». Освободился от страшной безнадёжной судьбы, которую для них, детей, предсказали… создали великие мира сего… и — освободил друзей. Благодаря ему я живу.
  Гера взял чайник:
  — Говори максимально подробно, а о детских крестовых походах и о Гаммельнском крысолове не упоминай совсем.
  — Какие могут быть детские крестовые походы, Гер, если они — 1212 год, тринадцатый век, не семнадцатый, а дети-крестоносцы угодили к взрослому работорговцу Свинье? Какой может быть крысолов, если он — тоже тринадцатый век, 1284 год, а дети из Гаммельна… равнодушного, но безопасного города… ушли в дикие пещеры Немецких Альп? Обмен «было дело дрянь, стало ещё хуже» неприемлем! Бывало пятьсот миллиардов двести один миллион раз! «ХВАТИТ!» — сказано в той песне! Требуется уверенный обмен САМОГО ХУДШЕГО ВАРИАНТА на САМЫЙ ЛУЧШИЙ ВАРИАНТ! Дослушаешь?
  — Обязательно. — Гера перебросил размокший чайный пакет из своей кружки в мусорник. — Дай ещё. То, что другие называют крепкой заваркой, я называю обычным чаем.
  — Бери в шкафу четыре пакета, пять или сколько возьмёшь, я с Северов ещё привёз, но у меня по третьему пункту совпадают многие трудно совпадающие вещи! Вещь номер один: я должен учиться вести профессиональный архивный поиск. Вещь номер два, Гер, перехожу к вещи номер два: меня с журфака выгоняют…
  — Препод взъелся? Поможем. Ирина разбирала одну ситуацию. Студентка на семинаре по реформам начала двадцатого столетия сказала, что Столыпин — единственный, кто дал её деду землю. В смысле: дал — и не отобрал. Препод взъелся на студентку. Молча взъелся. До сессии не говорил ничего. А во время сессии, на экзамене…
  — Гер! Преподы наши — положительные старики, публикация в научном сборнике вышла, речь об аспирантуре зашла! — перебил я (надеюсь, что вежливо). — Выгоняют меня студенты! Сначала бессознательно убивали пьяным бытом, а сейчас… сознательно… всей толпой… ты сам видел…
  — Я не видел ничего особенного. Плюй на них, как до исторического материализма люди плевали, да снимай жильё, как Вера Кабанова с Таней Гладких снимают. Деньги? Наэкономишь! Ты — непьющая гитара! Я могу, конечно, с вашей трясиной разобраться. Пугать не стану. Нет. Когда я знаю, чего боятся враги закона, — их не надо пугать, им надо напоминать: вы имеете чего бояться. Но, лучше, возьми мой метод за основу — и делай, как я. Сделаешь. На принципе «делай, как я» весь флот стоит со времён князя Олега, который щит на ворота в Царьграде прибил.
  — Болото вообще ни хрена не боится! Даже лягушки — наглые, словно крокодилы, о которых один мой знакомый много чего знает, потому что бывал в Африке! А если дожрутся до состояния, которое наблюдал ты, — тогда зови, Михаил Васильевич, всю краевую милицию…
  — Я не наблюдал ничего особенного. Карьеристы. Мастырят себе карьеру через партсовпечать, но за свою партсовжурналистскую будущность боятся. Чего конкретно бояться, — не знают. Их папы-мамы-дедушки-бабушки вибрировали по поводу всего подряд, вот и они вибрируют, на всякий случай, по поводу всего сразу. Думают одно, врут вслух другое, опасаются одно с другим перепутать. Ты для них — загадка: «Его папик-мамик — вон какие большие люди, а он — советский человек и живёт согласно моральному кодексу строителя коммунизма! Не врёт! Почти не врёт! Не пьёт! Вообще не пьёт! Как с ним быть? На какой козе его объехать?..». Тебя эхолоцируют с вероятностью один процент. У морских артиллеристов один процент вероятности — практический ноль возможностей, снаряд лучше не тратить. Я эхолоцирую с вероятностью девяносто девять процентов. Мой друг, из Подмосковья он, на конкурсе армейской и флотской песни встретились, — понял бы тебя от и до и посоветовал бы тебе гораздо больше, чем я. Игорь. Фамилию, виноват, не помню. Помню песню. «Тут слушатель крикнет: здесь всё в чёрном свете, есть и у тузов молодцы сыновья!».
  — Была такая кассета. Спёрли.
  — Весной в универе откроется фестиваль политической песни. Он, Игорь, может здесь объявиться. Если объявится, — передай от меня привет, разговор сложится сразу. А мелким хищникам, у которых — прав Глеб Жеглов из «Эры милосердия»! — нет ни имён, ни отчеств, есть только поганые клички, ты напоминай об их фобиях. Спокойно напоминай. Отвянут. Петропуло сказал!
  — Существуют, Гер, остальные пункты номера три…
  — «В-последних и в-главных», как говорил Лёшка?
  — Я сам хочу на истфакультет перейти! Досдать разницу в предметах, пока каникулы, и перейти! Сам! В голове моей — так много вопросов! Причём — таких вопросов, которые может решить только наука история, если я буду профессионально знать историю! Профессионально! С методикой!.. Запутанно излагаю?
  — Нормально излагаешь. Так-так… вот как!.. — Гера вновь смотрел на меня серьёзно и тревожно: по-бригантиновски. Долго смотрел. Наверное, минуту. Затем вдруг спросил, доставая из кармана шинели плоский глянцевый томик: — Сколько времени потребуется, чтобы, дочитав, вернуть Ирине через корпункт «Комсомолки» этот американский самиздат?
  — Самиздат? — Я взял томик у Геры. — Похоже. Правые поля — как выражаются наборщики — рваные, без выключки пробельным материалом. Знак переноса и знак тире — одинаковы. Кавычки — простейшие: «палочки» вместо «ёлочек». Не типографский набор. Пишущая машинка. Страницы тиражированы на электрокопире типа нашей «Эры» с уменьшением в полтора раза. Блок сшит и обрезан подручными средствами. Обложка — типографская цветная обложка, серьёзно сделанная, — приклеена неумело-любительски. Самопал! Хоть и лучше, чем у Свин… Харитонова с его штабелями непрошитых фотокартинок!.. Я, Гер, понимаю, архивисты в архивах читают всякую интеллектуально-духовную тьму. И филологи — Татьяна Вере говорила — изучают всякую интеллектуально-духовную тьму вроде «Мастера и Маргариты», где сатана — положительный персонаж. Тренированность профессиональная плюс задача исследовательская, ради которой можно рисковать! Химики тоже пользуются для анализов, боец Юра говорил, ядовитыми веществами, когда эти вещества — реактивы и катализаторы!.. Перейду на истфак, отучусь, профессионалом сделаюсь, буду читать всякое. Но сейчас, пока числюсь на идеологическом факультете журналистики… — Я мотнул головой. — Брезгую. Элементарно брезгую.
  Гера тоже мотнул головой, и его седина опять блеснула, как в фотолаборатории:
  — Зря я выразился этим термином! Мне казалось, он — лучше, он — понятней, все знают, что такое наш самиздат… но американский самиздат — это совсем, Миш, другое! Официально учёным советом университета утверждённая,  государственным библиотечным шифром снабжённая книга, но… изданная за свои. Там, у них, за свои — разрешено. Другой закон. Другое законодательство. Монография историка с Аляски. Которому на Аляске не даёт спокойно работать американская университетская научная мафия. Ир с ним в Артеке подружилась, когда он ещё не был профессором-историком и членом Компартии США. Но сейчас он, профессор-историк и член Компартии США, нашёл в архивах очень ценную информацию, которую другие профессора упустили, а эти другие, вместо спасиб, парня живьём едят. Жаль, я учил дойч и не знаю инглыш! Я ровно час переводил один абзац для своего диплома на юрфаке, за каждым словом ныряя в словарь!  — Гера взял томик у меня. — Глава об убийстве царевича Дмитрия, младшего сына Ивана Грозного. Вот. Сразу нашёл. По следам своего пота. «Имя, которое носил спаситель-доктор, не указано в документе №1, а документ №2 даёт нам это имя, оно звучит: доктор Августин. Маленький слуга, уложенный в смертельную постель вместо царевича Дмитрия, сына Ивана Ужасного, — назван в документе №2: Мальчик Истомин»…
  — Стоп, стоп, Гер! Спасителя-доктора? Царевич Дмитрий погиб, его не спасли и не хотели спасать, это — общепризнано!
  — Переводи сам, раз не умеешь слушать. Вот с этого места.
  Я снова взял томик у Геры:
  — «Ещё, к тому же, по информации из документа №2, убийцы оставили на месте преступления нож и налгали толпе с площадей Углича, что царевич-Рюрикович Дмитрий сам зарезал себя в приступе своей врождённой эпилепсии. Судьба доктора-спасителя, Августина из Европы, изображается знакомыми красками здесь. Врач Августин, по версии документа №2, прячется в монастыре у Ледяного моря вместе со спасённым царевичем Дмитрием, Дмитрий растёт там вплоть до трансроссийского переезда в Речь Посполитую к отцу Марины Мнишек, Марина после этого переезда становится преступной лжецарицей — соучастницей преступного лжецаря Дмитрия. Читатели спешат удивиться, но не надо спешить, время поистине шокирующего документа №3 наступает: это — дневник Марины Мнишек. Сюжет в дневнике аналогичен сюжету в документе №2. Вновь — тайный спаситель царевича, европейский доктор. Вновь — избранный в семье простых горожан Истоминых ребёнок, внешне похожий на Дмитрия. Маленький обречённый дублёр убит изменниками так же. Доктор отвёз уцелевшего Дмитрия к тому же Ледяному морю так же, тайком поселил его так же, характеризуя в качестве простого мальчика… ну, выдавая за простого мальчика… и лишь за час до своей смерти открыл свою правду подрастающему Дмитрию с условием, что Дмитрий, узнав её, сохранит инкогнито до своего совершеннолетия. День совершеннолетия наступает, Дмитрий — полноправный взрослый мужчина. Что будет? А главное: откуда Марина Мнишек, жена Григория Отрепьева, узнает это «будет», когда оно превратится в «было»? Пусть читатели открывают главу четыре, ответ — там». У-у-уф! Я тоже выдохся, товарищ лейтенант! Почему у американца-историка — вот такие огромные абзацы? Ткать портянки — легко, кидай да кидай челнок в просветы ниток, как на поморском ткацком станке, который был у прабабушки, но не завидую я, Гер, тем, кто вынужден пользоваться портянками в том виде, в каком они сотканы! Надо резать по формату!
  — Молоток. — (Гера цокнул языком). — Других слушать не умея, сам таки шаришь ин инглыш, лайк ин рашен. Но о версии, согласно которой царевич Дмитрий остался в живых, ты обязан знать. Достаточно умный сроду, чтобы о ней узнать. Хва ля-ля! Ноосфера Земли врунов наказывает!
  — Гер! Клара Иосифовна говорила нам в кружке «Полярная звезда», что царевич мог уцелеть и явиться под видом Первого Лжедмитрия… но, тогда же, говорила, что всё это — крайне, крайне дискуссионно! Следственное дело об убийстве царевича Дмитрия сохранилось. В нём всё принципиально согласуется и подтверждается. Чтобы оспорить аргументированную информацию, нужна строго аргументированная информация. Историк-коммунист видал хоть одним глазом тот пресловутый дневник Марины?
  — Окончишь истфакультет да всё у профессора сам и спросишь как специалист у специалиста! — пошутил мой собеседник. — Я читал книгу как юрист. Как будущий юрист. На юрфаке. У меня был диплом: «Сходство фабул убийства царя Фёдора Борисовича из династии Годуновых и царевича Дмитрия Ивановича из династии Рюриковичей». Остальная фактура — твоя. Пользуйся, сквайр!
  — Ледяное море… ну, Белое море… или Баренцево… или Северный Ледовитый океан, например… — рассеянно отозвался я, листая книгу. Мелькали чёткие иллюстрации: карты старинные и современные, гравюры с портретов и пейзажей «холст, масло», снова карты. Взгляд остановился на крупном заголовке «Savva French in the Mangazeya boiled by gold», «Савва Француз в Мангазее, кипячёной золотом». Своеобразно перевели американцы название Златокипящей Мангазеи, приполярного знаменитого порта! Русский язык труден для переводов на английский. Более труден, чем английский — для переводов на русский, я и сам знаю!.. — Хороший пацан был, кстати, Фёдор Годунов. Мне его жалко. Папаня — бывший опричник и зять опричиника, весь род Годуновых — дрянь на дряни, а  Фёдор — молодец! Потому и убили! Хотя… если ты прав… и если у Фёдора тоже был свой врач-спаситель, свой двойник, свой монастырь для сохранения инкогнито на Ледовитом океане… тогда… то… гда… спасибо, Гер! Вот факт-катализатор, которого не хватало мне для Ирининого сюжета! Научная монография — одно дело, фантастический роман — совсем другое, романист имеет право и на домысел, и на вымысел! Реакция творческой кристаллизации в Иринином сюжете начинается! Так сеньоре и передай! Ты — молодец, Гер!!!
  Я схватил авторучку. Передо мной расцвела ярко-алыми облаками над чёрным башенным шпилем с двуглавым орлом сибирская белая ночь. «Славна будь, Сибирь! Заочная дальняя царская вотчина!» — перекликаются на крепостных стенах, стоя по двое, часовые-стрельцы. Шумит, как днём, торг. Светло ж, товары видны, деньги видны, грех время терять!.. Год 7127 по юлианскому календарю с византийской эрой, по григорианскому календарю — 1619. Завершились во Франции локальные гугенотские войны, но (война есть продолжение политики другими средствами, а политика есть продолжение экономики, никуда не девался дорогостоящий разорительный конфликт между папским Римом и протестантской Северной Европой!) началась общеевропейская Тридцатилетняя война. Иоганн Кеплер открыл законы движения планет. Франсуа де Россе перевёл на французский язык вторую часть «Дон Кихота». Индонезийский вождь Ян Хао пытается изгнать голландцев-колонизаторов из Джакарты. В Москве трепещет на ветру «по многолюдным торгам, по многолюдным мостам, где вольные читчики случаются и куда государевых глашатаев слать и от прочих служб отвлекать не надь», суровая грамота о сысках «всякого  беглого посадского люда и помещичьих крестьян чрез вновь созданный государев Сыскной приказ по строгости всемерной». Освободитель Руси князь-Рюрикович Пожарский вникает в дела Ямского приказа, ему — воину — малопонятные. Спешит в Томск из Китая сибирский казак-дипломат Петлин, создатель знаменитой «Росписи китайскому государству и улусам со чертежи». Отстроен Кузнецкий острог, начинает строиться Енисейский. Собрался на последнее заседание при царском троне Земский собор, который шесть лет назад возвёл юного Мишу Романова на трон сей. Заключено Деулинское перемирие между Русью Московской и Речью Посполитой; едет из королевской неволи родной отец юного царя, чтобы принять сан патриарха Московского, с ним едет воевода Шеин, который вскоре освободит от шведов Великий Новгород… а к терему сибирского воеводы Матвея Михайловича Годунова идут с реки через торг молодые парни.
  Пятеро.
  Богаты. Верхняя одежда — сибирская меховая «лопоть», о которой не судят, не рядят, хороша или дурна, лишь бы грела зимой да не тяготила летом… а под верхней-то, глянь, — дорогущие (для Сибири дальней) русские рубашки привозные-тонкотканые! Не беднота, сразу видать! Не беднота!..
  Бородищи у четырёх из пяти — лопатами. Ясно. Свои. Православные. Образ божий — в усах, подобие божье — в бороде, старцы так учили. Добро. Ан, последний-то, пятый, — странен на вид. Усы — как усы, а бородка — тонкий чужеземный клин! Чужак! Недобро! Так подбривали себе свои бороды наёмники злых Лжедмитриев, каковых Лжедмитриев было — не один, не два, пять аж! Кто таков сей последний? Враг? Тем более: плечи у него — как у всех четырёх остальных — богатырская косая сажень. Значит, он паче остальных в этой пятёрке страшен миру сибирскому?..
  Мир сибирский зырит на путников. Со всех сторон. На всём их пути через торг до терема.
  «К воеводе Годунову собралися?! — шепчет один торговец. — Они… чево?! К воеводе без караулу добрый люд и в добрый-то час не ходок, а нынче воевода Матвей Михалыч Годунов соизволят пьянствовать, Чирь-дьяк ещё вчера приехал, хмельного пойла привёз! Куды, глупые?! В Сибири всяк служилый писарёк — простым людям бог, царь, начальник, а уж воевода, боярин и стольник… осподя-я-я… сгинете вы, сибиряги!..».  Слово  «сибиряк»  считалось  редким.  Говорили: «сибиряга». Созвучно с «беднягой» и с «бродягой». До гордого слова — «землепроходец» — оставались десятки лет…
  В дверь комнаты затарабанил Коля Варикаш, мой одногруппник и сосед по этажу, который на каникулах устроился общежитским вахтёром.
  — Рядовой Хранцов, на выход! — рыкнул он старательно, по-ефрейторски, когда Гера открыл. — Папан твой там!
  Я, оставив журналь, кинулся мимо Геры в коридор и, оттуда, в холл общежития по лестнице:
  — Пап! Всё нормально! Нормально! Мал твой сын, что ль? До свадьбы всё заживёт! Доктора сказали! До свадьбы всё заживёт!
  — Хабар хапай, Миша! — ответил отец, который ждал меня там (должно быть) долго, потому что снял, боясь сильно вспотеть в тепле, шапку с новой речнопароходской кокардой и расстегнул новую речнопароходскую шинель. — Хватай в моем «газике» при крыльце пустые мешки, складай всё своё, домой едем!
  — Назад на Севморпуть? Твою кандидатуру отклонил дядя Борис?
  Отец засмеялся. Я с опозданием сообразил: новый мой для меня сейчас — отцова служебная (согласно новой должности) жилплощадь…
  Гера спустился к вахте. Вложил в мою руку ключ от комнаты. Сказал:
  — Извини! Пора мне! Делай Иринин сюжет, но доделывай и историю Жака Грильона. Ты его выдумал, ты обязан додумать всё до конца! Ты дал Командору слово!
  Спустился к вахте Столяр-Акушер. Обвёл Геру глазами. Перевёл взгляд на отца. Окаменел. Выдавил из себя ошалело-судорожно:
  — Это, вдобавок, ещё кто по нашу душу?! К о н т о р а   к а к о г о   б у р е н и я?! Что за кокарда?!
  — Речников в зимней форме ты ни разу не видел! — Я усмехнулся. — Надо изучать жизнь! Не криминальный фольклор и не криминальные понятия, а честную человеческую жизнь! Эх, вы… гениальные клячи…
 
  ***
  Прежний хозяин моей комнаты был интеллектуал. На одной стене, вместо обоев, до сих пор висит громадная карта страны со множеством цветных рукописных пометок. Не просто большая карта страны из книжного магазина! Гро-мад-на-я! Специальная! С охватом сопредельных стран (говорю терминологически). Такую я рассматривал  два  месяца  назад  в  местном  отделении  Географического общества, такую я рассмотрю год спустя в преподавательской на военной кафедре университета. (Офицеры будут определять линии боесоприкосновений 17 февраля 1979 года в первый день странного вооружённого конфликта между двумя дружественными социалистическими государствами: Китаем и Вьетнамом). Книжный шкаф-развалюха пестреет синеватыми следами от томов Большой Советской энциклопедии. Где бы мне достать Большую Советскую? Сколько за неё запросят на букинистическом рынке? Пригодилась, пригодилась бы она в моих делах грядущих!.. На подоконнике — гора сильно зачитанных книг. Штук сто. Подоконник скрипит от тяжести. На полу, возле очень большой и очень горячей (не как в общагах, не как в квартире Владимира Валентиновича!) батареи отопления, — ещё одна книга: самая зачитанная, самая старая. Подниму? Подниму. Отец, уезжая в пароходство, велел мне выдраить палубы. Отмыть пол во всей квартире. Ванную — не трогать, в ванной прежние условно-аккуратные хозяева, должно, проявляли негативы и печатали фотографии много лет подряд, кафель на стенах и на полу изъеден реактивами. Но во всей остальной квартире, включая туалет, — пол отмыть по-воскресному! То есть: не спеша, не пропуская углы, меняя воду после каждого помещения!.. Книга мешает моему великому делу. Открою её, подняв? Прежний хозяин моей комнаты договорился с отцом по телефону: «Не выбрасывайте ничего, увезу всё». Чужая книга и чужое письмо — разные вещи, я имею полное принципиальное право читать любую литературу, кроме запрещённой да засекреченной. Пара-тройка страниц — и берусь за мытьё! Приступим к просмотру? Приступим к просмотру!
  Книга открылась в моих руках сама собой, пачкая мне пальцы чернильной пылью с обложки, надписанной вручную: «Лекции». Тусклая машинопись на жёлтой иссохшей бумаге половины формата 11, то есть — обычного книжного формата, сразу задала интригующий вопрос:
 
 
  Так явл. ли русcкая Смута ХУП века революцией, товарищи студенты?
  Рев-ция, от позднелат. револютио, хотя латин. яз. вы, тов. студ-ты, не знаете до сего дн., есть поворот, переворот, превращение, обращение, радикальное, коренное и глубокое качественн. измен-ие, скачок в разв-ии, откр. разрыв с предыдущ. состоян., способ перехода от исторически изжившей себя общ.-экономич. формации к более прогресс-ой общ.-эк. формации, коренной качественн. переворот во всей соц.-экон. структ. общ-ва. Материальн. производит. силы общ-ва приходят в противор. с производств. отн-иями, внутри к-рых они до сих пор развивались. Наступает эпоха социальн. рев-ии. Рев-ия меняет экономич. основу. Нач-ется и довольно быстро заканч-ется переворот в общ.-политич. надстройке. Остановить всё это нельзя. Старое, сопротивляясь и контратакуя, уступает новому весь экон. базис свой. Кто был ничем, становится всем. Кто был в неволе, тот получает свободу…
  Кто получает свободу в ходе рев-ции, тов. тов. студенты?
 
 
  Ясно. Лекция. Старая, если судить по цвету бумаги. Был аккуратный студент с врождённой — как у меня — грамотностью, законспектировал всё, сел за машинку, перепечатал. Сколько народу сдало предмет по этим страничкам? По моим рукописным конспектам сдала историю партии (ворча на мой трудночитаемый почерк) вся группа 101ж, включая Гогу и Мефистофеля!.. Так, так, что дальше?
  Дальше было:
 
 
  Получил, тов. студенты, свободу тот, кто был несвободен до нач. рев-ии? Да! Кто ещё? Иных вариантов не сущ.! Они отсутств. по определен.! В нов. жизнь с нов. произв. отнош-ми вступ. люди, к-рые род. и росли в стар. при старых. Они приволокли с собой всё своё прошл.! Древн. греки ведь правы, находим на нов. месте то, чт. мы принесли с собой! На свободе здесь, у них нач-ется с голого нуля всё то, чт., казалось бы, навсегда ост. в их вчерашн. неволе. Идут на своб. те, кого нельзя было дальше держать в клетках: они могут прин. много пользы человеч-ву! Идут на своб. и те, кого нельзя было выпускать из клеток: они могут принести человеч-ву только вред! Новое время началось, рев-ия освободила сразу всех… и: свободы нет, тюрьмы полны арестованными, вместо братства -- взаимн. злоба, равенство -- в одинак. бесправии! Почему? Кто объяснит? Объясню я, тов. студ-ты. Объясняю так, как мне -- ребенку -- объяснил старик истопник Совета р., солд. и крес. депутатов, где папенька служил: побегали, пободались -- и в новое стойло, в новый хомут к новым хозяевам…
 
 
  Я плюнул. Слюной. Как до исторического материализма. Что за лекция такая горбатая? Кто учил студентов марксизму-ленинизму в таких не марксистских, не ленинских формулировках? Испортил песню дурак-самиздатчик!.. Отдельный вопрос: когда вообще возникло явление под названием самиздат? Вместе с первой пишущей машинкой? Или раньше?.. Я наугад взял с подоконника ещё одну книгу. Типографская обложка. Типографская печать. Титульный лист: ««Звучащий стих свободы ради…». О читателях декабристской поры» 25. Текст начинался эпиграфом из стихотворения Огарёва. Того самого. Николая Платоновича Огарёва. Который в 1827 году, после казни декабристов, поклялся вместе с другом Александром Ивановичем Герценом посвятить жизнь борьбе за свободу, а в 1856 году, эмигрировав, стал со-редактором революционного еженедельника «Колокол»:
   
  Везде шепталися. Тетради
  Ходили в списках по рукам;
  Мы, дети, с робостью во взгляде
  Звучащий стих свободы ради,
  Таясь, твердили по ночам…
   
  Под «Звучащим стихом» почивал том формата 11. Томище! Страниц с полтысячи! Опять самиздат? Или, как шутил Шурик: «Не опять, а снова»?.. Взгляну? Взгляну! Его даже не надо открывать, он давно открыт. Грязно-сиреневые буквы вещают с грязно-оранжевых (как бумага старых газет с сообщением о смерти Сталина, которые Клара Иосифовна давала нам смотреть в «Полярной звезде») страниц:
 
  Я говорил в др. книге, как в 1730 г. имп. Анна, по просьбе офицеров своей гвард., разорвала грамоту, к-ю позволила верховникам навязать себе. В 1613 г. терем царицы Анастасии был, м. б., свидетелем такой же сцены. Попытки ввести конституц. строй не имели надежды на успех в этой уже глубоко демократизировавшейся стране именно потому, что они всегда шли сверху. Масса не интерес-сь ими, относ-сь к ним даже враждебно. Она инстинктом понимала, что, идя по следам поляков, реформаторы вели не к своб., а к олигархии. К тому же одинокие, оторванные опричниной от покровительствуемого ими слоя мелк. дворянства, к-рый составлял силу польск. олигархов, их русские подражатели только неумело повторяли дурно выученный урок. Разоренные, с корнем вырванные из стар. гнезд, они не имели за собой трех веков политич. воспитания; а вне их среды стояли добровольцы казачины, одни -- враги всех политических или социальных узд, другие -- способные отказаться от своей независим-ти за какое-л. вознагражд.; масса утратила уже чувство свободы и самое представл-ие о ней. Московск. великие князья едва успели тяжелой и тверд. рукой обтесать свой народ рабов и ввести его мягким, приниженным и покорным в полит. здание своего изобретения -- огромн. железн. клетку с толст. решеткой. Тщетно недавний революц. вихрь распахнул двери ее, выбрасывая вон узников: сначала обрадованные, но вскоре смущенные, они рано возвращались к своей темнице, блуждали, словно души в чистилище, около ее дверей, готовые итти за перв. встречным тюремщиком, Богданком или Сидоркой, протягивая шею в хомут.
  К тому же в этой стране рев-ция носила хар-тер скорее социальн., чем политич.. Только в этом первом смысле она и могла мощно развиться. С этой стороны дв-ие могло бы привести к глубок. измен-иям социальн. строя, если бы внеш. опасн-ть не стала на его пути; предписав ему не терпящие отлагат-ва задачи, она отвлекла народн. созн-ие от задач внутр. порядка, к-рыми скоро пренебрегли и предоставили их разреш-ие далекому будущему. Кроме сохран-ия нац. неприкосновен-ти, единств. приобрет. после кризиса рез-татом было окончат. распадение аристократич. элемента; простонародью, однако, не удалось получить его наследия. Оно досталось придворной камарилье и бюрократии 26.
  Я плюнул ещё раз.
  Кто жил тут? Поговорю с этим интеллектуалом, когда явится! Сделаю ему профилактику, будь он хоть аж академик!
  В памяти зазвучал голос Свинкса: «Я буду расшатывать твою любимую тюрьму, пока она не свалится и не захоронит вас вместе с собой!..». При чём тут Свинкс? Не при чём. А голова от воспоминаний заболела ещё сильнее. Надо отвлечься каким-нибудь делом! Я взял с балкона ведро. Налил тёплую воду из двух кранов, соединённых куском резинового шланга с дыркой. Кран-смеситель тоже увезли старые жильцы. Вышел в прихожую. Мой взгляд упал на новый календарь с цветной репродукцией картины Василия Ивановича Сурикова «Переход Суворова через Альпы» на обложке, который украшал собою дверь, ведущую из коридора в мою комнату. Очень глянцевый и яркий календарь. Очень. Голова, продолжая болеть, тошнотно закружилась. Вместо надписи «1978 год» перед глазами возникло: «VIII год Республики». ГДР и ФРГ на карте на стене моей комнаты рассыпались множеством цветных лоскутов Священной Римской империи, которую ещё не прихлопнул Наполеон. Республика Австрия, Венгерская Народная Республика, Социалистическая Республика Чехословакия, почти вся Федеративная Республика Югославия, треть Польской Народной Республики, запад Украинской Советской Социалистической Республики в составе Советского Союза и север Итальянской республики слились в монолитную, как потолочная железобетонная плита, Австро-Венгрию. Подсознание моё напоминает мне о Жаке таким вот способом?..
  Я плюнул сразу дважды.
  Лад! Повспоминаю о Жаке Сверчке в процессе работы! Я накрутил ветхую тряпку на ветхую швабру особым артековским способом. Задал сам себе вопрос: VIII год Республики — это 1799 год? Вместо снежных Альп на картинке календаря возник городской пейзаж. Городок в одной из провинций… oui, в одном из департаментов, конечно! Каштаны — имеются в виду деревья на улицах — ещё зелёные, а каштаны — имеются в виду плоды, которые перекатываются под ногами французских гренадеров, марширующих строем по мостовой городка, — уже почти бурые. Сентябрь. Фрюктидор. Два года назад, летом 1797-го, захлебнулся кровью десант Гоша на Британию. Нынче разгромлены армия Моро на Апеннинах и армия Журдана в Германии. Суворов ещё не перешёл через Альпы, но уже взял Турин и заставил французов эвакуироваться через Неаполь. Уцелевших французов. В каждой шестой французской  семье  кто-то уже ранен,  в  каждой десятой французской семье кто-то уже погиб!.. Начался массовый призыв в армию им взамен. Выпущены «армейские» облигации, которые приходится покупать даже тем, у кого деньги на хлеб бывают не каждодневно: закон о заложниках — тоже выпущен, вот он трепещет под ветром, силясь оторваться от афишной тумбы!.. Некто Никола Луи Робер получил патент на бумаго-изготовительную машину: клочья газет, отпечатанных на дешёво-грязноватой «машинной» бумаге, пестреют на тротуарах под стенами домов. Государственный переворот 18-19 брюмера ещё не состоялся, брюмер — это ноябрь. Генерал по фамилии Буонапарте, вернувшись из Египта, ещё не стал первым консулом по фамилии Бонапарт. Вон он едет, кстати. «На нём — генеральская шляпа и серый походный сюртук», верно заметил… заметит Лермонтов! Горожане по обеим сторонам мостовой машут генералу руками. Припоздай он из Египта, — горожане рвали бы сейчас в клочья не газеты с указами Директории, а местных представителей её! (Что такое Директория? Ну, раньше был Конвент со всенародно избранными депутатами, которые отчитывались  перед   избравшим   их   народом, а сейчас, вот, — она, Директория с назначаемыми чиновниками-директорами, которых не понять кто контролирует… если вообще контролирует хоть кто-то хоть как-нибудь). Но Буонапарте вернулся из Египта. Страшный директорский закон подпёрт штыками его солдат-ветеранов. Никто никого не рвёт. Все — в страхе. Но жители французского городка, судя по их лицам,  генералу… почти благодарны. Порядок, пусть даже штыками подпёртый, — это не очередной провинциальный бунт, который наверняка закончится гибелью многих тысяч человек! Хватит лить кровь! Хватит! Хотя бы потому, что лить кровь, бунтуя, — бесполезно!..
  Сверчок… мой Сверчок…
  Где он? Смогу ли я узнать Жака, если он идёт в этом строю? Я ещё не придумал, как он будет выглядеть в девятнадцать лет, а ему сейчас — именно столько. Взрослый солдат отличается от маленького барабанщика? Вопрос! Вопрос — из числа риторических, не требующих конкретного ответа… но вопрос — очень важный для меня…
  Дренькнул дрянной дверной звоночек. Старые жильцы содрали-увезли свой звонок (хороший, музыкальный, Томского радиозавода, если судить по следам на стене!), пришпандорив взамен ржаво-грязно-хрипатое «возьми, убоже, что нам не гоже». Отец идёт? Рано. Прилетели мама и Таня? Вряд ли. Чужие? Нужен ли мне чужой человек (даже знакомый)? Голова болит, дела не сделаны!.. Открывать? Не открывать. У отца — свой ключ. А чтобы не прислушиваться к постороннему трезвону, надо взять из общажных мешков диктофон с кассетами МК-60 да включить через наушники музыку…
  Читатели знают, что такое диктофон с кассетами магнитной плёнки? Вопросец! Зачем автору снадобилась такая ветхая старина, если существует мобильный телефон с записью звуков на файлы магнитного диска или флэш-карты? Встречный вопросец… да сразу ответец: в январе 1978 года мобильных телефонов ещё не было. Ни одного. Нигде. Ни у кого на планете. Пару пятилеток спустя новый Генеральный секретарь партии товарищ Сутулов поговорит из финского города Оулу со своим московским сотрудником через аппарат тропосферной связи, но это произойдёт именно пару пятилеток спустя… и даже там не найдётся мобильного телефона со всеми приложениями! Даже портативные (меньшего размера, чем самый маленький магнитофон) диктофоны в 1977-1978 годах считались редкостью и продавались только в магазинах «Берёзка» за инвалюту и в магазинах «Альбатрос» за флотские чеки. Хотя свой экземпляр я купил этим летом не в «Берёзке» и не в «Альбатросе». В аэропорту.    Возле туалета.    Без чеков.    С рук.    Незаконно. Сделал известные дела, вышел, удивился ещё раз — странно, странно, летом здесь по ночам темно, как зимой, даже некоторые звёзды видны… а из ночи уже топал ко мне бомж. Зашелестел его шёпот: «Паря! Паря! Доча наша Света в ноль спилась, ей — всего четырнадцать лет, а курс подпольных уколов «Спираль», которые Высоцкому делали, — четыреста рэ, жена выгнала меня продавать магнитофончик! Помоги! Купи!». У меня было при себе пятьсот, а не четыреста. Я отдал ему всё. Все пять сотен. Сразу.  Бич,  сунув мне кофр  с диктофоном, наушниками-микрофонами и парой-тройкой кассет, растаял среди чёрных деревьев. С другой стороны, из той же ночи, ко мне подлез взвод полуразличимые личностей: «Отдавай машинку! Краденая! Тот ханурик её у нас украл!». С третьей стороны, на тротуаре, возникло отделение ВДВ во главе с гвардии старшим сержантом В. С. Достошкиным. Взвод ретировался. Гвардии старший сержант сказал: «Теперь ты знаешь, что такое промысловый гипноз! Почему гипноз? Потому что самый настоящий! Как в Африке у  колдунов,   к   которым   крокодилы  сами   поворачиваются удобным местом, где их крокодиловая шкура мягче всего для охотничьих пик! Колдуны ворожат, охотники охотятся, всё племя всегда сыто!.. На какие шиши ты сейчас жить будешь, абитура? Айдаем ко мне! Ребята тоже ко мне идут». Я был спасён. Пришлось, конечно, всю ночь до утра слушать подгитарное пение, в том числе — «Десант на Прагу»… но я был спасён. А криминальное приобретение заняло самое-самое потаённое место среди моих вещей. Надолго. Я презирал себя самого, хотя в ту ночь ещё не являлся бойцом отряда «Идея» (да и отряда ещё не было), а это хоть как-то меня оправдывает. Будь машинка подешевле,  я  бы  её  разломал (чтобы никто больше не воспользовался) и выбросил! Честное слово, читатели!.. Интервью не записывал. Музыку через наушники слушал крадучись, под одеялом, хотя свиридовскую «Тройку» из фильма «Метель», например, готов крутить сутки подряд с автоповтором. А сейчас я вдруг решил: включу музыку! Никто из сокурсников меня не увидит, не услышит, ничего никуда обо мне не сообщит! Кассета — в щель! Микрофончики-наушнички — в уши! O-la-la! То есть… ой!.. Швабра упала на пол и ведро опрокинулось, когда зазвучало стереофоническое:
 
  Мы на огненных мчались конях,
  На тачанках со взрослыми вместе,
  Воевали за жизнь, чтоб звучали в веках
  Пионерские звонкие песни.
  Наши горны трубят гордо,
  Барабаны гремят бодро,
  Пионеры идут трудно
  По ленинскому пути.
 
  Артековская!
  Она была нашей отрядной песней в Артеке. И походной (когда мы поднимались на гору Роман-Кош). И костровой (когда мы собирались вокруг костра под боком у Медведь-Горы). И трудовой. (Когда шёл Всесоюзный Ленинский Коммунистический субботник, я продраил за один этот первый куплет весь коридор жилого корпуса от крайней палаты до лестницы). Музыка штурмовала душу, как боец — Перекоп, влекла её куда-то ввысь под переливы кавалерийского горна… и действовала не только на меня. Даже на мадагаскарских скаутов (которые знали русский язык на уровне «страсстуй» и «спасипо») действовала!.. Оказывается, для других пионерских отрядов она — тоже отрядная песня. Поют школьники. Не Большой детский хор под оркестр Всесоюзного Радио. Обыкновенные школьники. Под пионерлагерную гитару.    Но  запись — качественная, а поют они — с настроением! Ладно! Слушаю!.. Я снял свитер. Закатал до локтей рукава тельняшки, которая была пододета (для тепла) ещё в стылой общаге. Правая рука — вверх: салют всему человечеству. Левой рукой — швабру с тряпкой в ведро. «Поехали!» — говорил почётный пионер дружины школы №1 Юра Гагарин… и — вопрос: почему «идут трудно», если авторский текст, который я знаю и помню, — «идут твёрдо»?
  Настроение сделалось агрессивным.
  Швабру с тряпкой — в ведро ещё р-р-раз! Двинусь по коридору в первую комнату, в наибольшую, где будет зал! Из наушничков звучит:
 
  Мы на огненных мчались конях,
  Подрасти поскорее спешили,
  Закалялись в труде и мужали в боях,
  А другие — росли и грешили.
  Наши горны трубят гордо,
  Барабаны гремят бодро,
  Пионеры идут трудно
  По ленинскому пути…
 
  Я замираю со шваброй в руках. Должно быть: «Закалялись в труде и мужали в боях, нас дороги борьбы не сломили»! Что такое? Чьё? Для кого?
  Диктофон продолжает втирать мне в уши через наушники:
 
  Мы на огненных мчимся конях,
  Нам ни зной, ни мороз — не помеха,
  Пионеры всегда — в самых тесных рядах,
  И поёт нам картавая Пьеха!
  Наши горны трубят гордо,
  Барабаны гремят бодро,
  Пионеры идут трудно
  По ленинскому пути 27.
 
  Вынимаю наушники-микрофоны из ушей, включаю  режим  записи,  при  котором  они  выполняют роль микрофонов. Пускай сотрётся эта дрянь! Когда сотрётся, проверю-прослушаю остальные кассеты…  а  пол  в  зале — и так достаточно чист. Отдраю сразу вторую комнату, где будет отцовский кабинет!.. Кладу диктофон в карман брюк. Продолжаем наш рабочий полдень… ну, вечер… без концерта по заявкам антиобщественных элементов!
  Тьма в кабинете — пещерная. Экс-жильцы, увозя свою люстру, забыли подцепить взамен хотя бы простую лампочку на простом электрошнуре. В спешке они, что ль, отсюда уезжали, наспех выгребая всё своё, как — говорила по секрету Клара Иосифовна — уезжали из её родной Москвы самые богатенькие москвичи осенью 1941 года, прослышав о приближении немцев? Крайности смыкаются, формулировал то ли Ленин, то ли Маркс. Потому что крайности — противоположные края единого явления. Это уже сама Клара Иосифовна доформулировала. И, смыкаясь, нередко выглядят совершенно одинаково!.. Я  принёс  и  воткнул  в  розетку светильник из лампочки, электропатрона и электроштепселя, который батя (отбывая в пароходство) смастерил для кухни. Розетка искранула. Пробки целы? Целы пробки, свет в коридоре есть, дверной звонок дрынчит опять!.. Додрынчав, он утих. Ему самому опротивел собственный ветхий звук. Раздались удары в дверь. Тоже — утихли. Заскрежетал ключ. Судя по звуку, — не отцовский ключ! Кто там?   Я,   для чего-то ощупав диктофон,  работающий на запись, переместился в коридор. Одной рукой сжал палку швабры. Другой рукой нажал старинную цилиндрическую кнопку на старинном выключателе в прихожей. Свет потух  за  секунду  до  того,  как  входная  дверь  открылась. Некто тёмный вплыл со слабоосвещённой  лестничной  площадки.  Оставил  дверь нараспашку. Переплыл в мою комнату… то есть, в комнату со картой. Мрачно запел знакомым голосом: «Мы на угнанных мчимся конях, нам   ни   гной,  ни  понос — не   помеха…».  Зашелестели книги, падая с подоконника в — судя по звуку — тканевый мешок.  Я включил  в  прихожей свет. Спросил громко:
  — Милицию зову? Или сам отвалишь от причала, адмирал, он же купец, он же Харитонов Алексей Степанович, 1956 год рождения, улица 1 Мая, 5, квартира 19?
 
  ***
  — Своё беру, своё… — буркнул Свинкс из моей комнаты. Завершил манипуляции с книгами. Взялся за край карты. Отодрать хочет? Alle, аlle! Приделано насмерть, не оторвёшь, говорит в таких случаях Аркадий Райкин!.. Карта свалилась со стены. Свалился с двери на пол коридора (вообще без Свинксовского участия, дорогие читатели!) календарь. Свинкс объединил его и карту в большой,  толстый,  но  аккуратный тюк.  Промерял  меня  взглядом,  как  столяр  заготовку. — Счастливо оставаться! Живите, новые дворяне! Жируйте!.. Не-на-ви-жу…
  — Ты отпущен до суда под подписку о невыезде? — уточнил я, закрыв входную дверь на замок и усевшись на диван рядом со стеной со следами корты. — Всё равно сидентом станешь! Помогу! Ты двигался гордо к тюремной параше и с этой дороги, увы, не свернул!
  — И с этой дороги уже не сверну! Буду бороться против вас, если в живых останусь! — Свинкс кивнул, кладя тюк рядом с мешком. — Своё стихотворево озвучиваешь, сексот? Или новый стих Башлыка цитируешь?
  — Кто перетолмачил с ямайского на русский в стихах «Мамашу Бейкер», ты или Башлыков? — по-парижски, вопросом, ответил я. Даже двумя вопросами. Поскольку вторым было: — Значит, Шура всё-таки пишет стихи?
  — Пишет. Философская лирика. Гражданская лирика. На Витькиной гитаре играть учится. Своей-то гитары нет: дефицит из дефицитов! — Свинкс кивнул ещё раз.
  — Алкашок… и — гражданская лирика?.. Вторым Высоцким себя воображает?
  — Ты, как все сексоты, плохо разбираешься в людях. Ещё хуже ты знаешь людей, с которыми судьба свела тебя на твоём первом курсе. Интересный курс. Почти все — личности. Могучие лентяи по типу, исходя из моих классификаций. Лодыри, которые всё могут, но ПОКА ни хренушки не делают. Концентрируют силу. Чтобы Большой Брат не отнял у них эту силу. Боюсь я, что следующий первый курс на вашем журфаке окажется типа мой нынешний на истфаке: школьнички, «универ-универ, пять добавочных лет для слюнявого школьного детства»…
  — «Мамашу Бейкер» перетолмачил… то есть, перевёл в стихах ты! Причём — правильно!  А  толмача… переводя «РаспутИна» для Совы… Савкова, ты почему-то начал врать, что авантюрист РаспУтин — спаситель стариков и победитель хулиганов! Ты часто врёшь?
  — Мне глубоко и с присвистом наплевать, сексот, на «Бони Эм» и «РаспутИна»! Всё сие — суета, томление духа, мелочь, всё сие — только ради текущих заработков для окончания постройки СМВ!.. — Свинкс расстегнул пальто, чтоб не потеть в тепле, и устало рухнул задницей на диван рядом со мной.
  — СМВ? Самодельной машины времени? — произнёс я. Произнёс первое, что явилось в башку. Но… Свинкс мне кивнул с искренней, уважительной серьёзностью.
  — Не надо смеяться, Хранцов! Не надо смеяться над этим! — попросил он довольно вежливо. — Мы сделали машину. Валентин Грозный взял на себя физматчасть, я — историческую часть. Мало возможностей. Много помех. Приди Борисов к власти пять лет тому назад, СМВ давным-давно ушла бы в серию! Борисов обещает свободный выезд-въезд. Если бы он пообещал раньше и, пообещав, сделал, мы смогли бы выкарабкаться отсюда на Гаити к кладам. Золото, золото, золото, чёрное золото Флинта, как пелось в фильме студии «ФИГ ВАМ» «Остров сокровищ», где я играл сумасшедшего Бена Ганна! Драгметаллы  всех  цветов  и  оттенков,  вне  зависимости от оттенков и цветов их, — полезная вещица… финансирование на годы… на десятилетия… а там, кроме копеек всех широт да времён, прикопаны многие интересные штучки…
  — That is?
  — Артефакты працивилизаций.
  — Типа золотых моделек древнего реактивного самолёта, которые археологи нашли в Колумбии?
  Свинкс поморщился:
  — Колумбийские самолётики — архиизвестный и архинеинтересный пример. Там кое-что интригующее,   мой   кореш-одессит   говорил,   попадается!.. Валентин меня сдал тебе и твоей конторе? Зря. Это — его ошибка. Сэр, герр, синьор, сеньор и месье шуток не понимают, а Грозный им три раза говорил «да». Подумают, что он обманул их, стариков, новым, не знакомым способом…
  — Грозный? Подразумевается Валентин Достошкин, что ли? Где он говорил им, пятерым, «да»? — воскликнул я.
  — Первый раз имел место быть ещё в Африке, — серьёзно (как  давеча, произнося ответ на смешливый пассажик по поводу СМВ) сказал Харитонов. — Грозный взял самый лёгкий клад. Четыре древних артефакта. Очень важных. Еле вывез. В ранах. Шмонала таможня! Многие наши — дипломаты и специалисты — везли на теле криминальные алмазы, так что дембелей африканская таможня тоже шмонала — o-la-la и о-е-ё!.. Когда он меня сдал? Летом? Пока ты жил у него, Ал ещё сделалась не ему, как бедняжка Анастасия Романова Ивану   Рюриковичу,   новой  роднёй,  старые сородичи-князья  тусили по летним загранкомандировкам и он мог меня спокойно, на просторе, заложить…
  — Валентин-десантник посещал клуб «Бригантина»? — перебил я Свинкса, чтобы оттолкнуть стрелку с тупикового пути. Разговоры о политике — всегда тупик. Знаю. Давно заметил.
  — Он не являлся Валентином-десантником и кавалером ордена «Солдатская кровь», когда посещал «Бригантину»! — огрызнулся Свинкс, не позволяя мне оттолкнуть стрелку. Он намерен был двигать беседу в тупик.
  Я попробовал иначе:
  — А сейчас, являясь, он — «сов-раб», «сов-холоп», «защитник тюрьмы», предмет твоей пламенной ненависти в уголовных категориальных системах? Либо, как и я, он для тебя — «мажор» плюс  «новое  дворянство»,  если  его  отец — генерал, мать — полковник, старшая сестра — майор?.. Кто твои родители?
  — На кой тебе знать, Хранцов? — проворчал Свинкс… и через ворчание проскользнули нотки удивления. Тупик остался в стороне
  — Собираю фактуру для фельетона. Валентин о тебе ничего не рассказывал. Успокойся. Даже имя твоё не называл. А фактура нужна.
  — Vous etes drole 28, да ещё и фельетоны строчишь…
  — Выгляжу смешно?! Пока во Франции практиковались дуэли, за такие слова вызывали на дуэль!
  — Вызывай! Явлюсь, пока меня не закрыли. Фехтую и стреляю прилично. Командорова школа!..  В  графе  «отец» — прочерк.  Умер  родитель за месяц до моего рождения, одним из первых узнав: после двадцатого съезда партии поэты перестанут умирать на зонах или — как Мандельштам — в пересыльных тюрьмах, поэты начнут умирать в психбольницах. Пил папик, правда, как Есенин и Высоцкий враз, мамик вспоминает… вспоминала о его загулах со страхом, однако fact is fact,  у  нас  целенаправленно уничтожают, талантливых, но строптивых, чтобы плодились глупые, но на всё согласные. Типа как ты. Такие, как ты. Отцу не хватило места среди них. Мне не хватает места среди вас. Ноосфера каждой планеты состоит из разумов. Молодец Вернадский. Додумался Вернадский. Поздравляю Вернадского. Ноосфера Земли, состоя из разумов землян, действует на свои составные части.  Отвечает землянам.  Посылает сигналы.  Даже дурачьё вроде моих, ты их видел на концерте и у Совы, наёмных обалдуев время от времени восклицает: «Оп-па, мль, мысля носилася в воздухе!». Но академик Вахромеев  ухватил  из ноосферы   монографию   «Кризисология»,   которую ему зачли вместо докторской диссертации, а потом — романы, которые не превзойдены до сих пор никем, а  ты  выхватишь  пару  своих  анемичных  диссертаций и  железобетонный  многотомный  соцреализм… выхватишь… наваяешь… и я не смогу тебе помешать, мля… по… са… дят и не вы… йду… за… бьют со… ка… мер… ни… ки!.. — Свинкс прикрыл физиономию лысеющей шапкой, стянув её с лысеющей головы. — Переводишься на истфак? Радиогога  не  брехал?  Переводись. А то Радиогога тебя на журфаке уроет. Или не Радиогога. Или не только Радиогога. Ты и журфак,   по  Пушкину,  —  две  вещи  несовместные. Ты и истфак — тоже кошмар. Хотя… историки скоро начнут переписывать историю своими почерками для меня, будет тебе там госкормёжка до госпенсии! Кормись! Пасись, скотина!.. Мир, как известно, — зол. Мир лежит во зле и лежать во зле намерен, аки свинья в калу. Невозможно перевоспитать мир. Бесполезняк. А бесполезняк — это вредно, бесполезняк ведёт к пустой растрате сил, средств, времени. Вытащишь свинью из дерьма, омоешь её водицей, а свинья на чесотку изойдёт. Я пробовал омывать. Меня дембеля регулярно убивали, отец-командир кинул болезного на свинарник, там я и прожил, проэкспериментировал всё первое лето ратное своё. Много понял!.. Мир не надо ни перевоспитывать, ни анализировать-объяснять, хотя — прав был Маркс — его объясняли все философы, тупо соображая, с какой стороны он менее ядовит. Мир надо раз-об-ла-чать. Но — нужна информация. Чтобы добыть таковую… вот картинка вам, сами любуйтесь, мол, идиоты, чем ваш очередной административный идиотизм завершится для нас и даже для вас… требуется СМВ. У тебя её не будет. Позабочусь особо. Скачи без неё… налегке… без неё… без неё!.. — Свинкс надел шапку и взял одной рукой тюк с календарём и с картой, готовясь другой рукой взять мешок книг.
  — Харитонов! — окликнул я. — Обожди! Чем помог вахромеевский «Час перед рассветом» тебе лично? Что «Час» дал тебе?
  — Стрелку переводишь, дятел, переводясь на истфак?.. Подтверждение идеи стрел судьбы он мне дал. Запомни. Больше не спрашивай.
  — Стрел судьбы? That is?
  Свинкс положил тюк и мешок:
  — Чё, чё? Не умничай, покажи дембелю пальцем! Чё ты выбормотал в финале?
  — Я,   как и в первый раз,   выбормотал   по-английски: «То есть?».
  — А-а… тьфу… в смысле, ugh you… устал мой мозг, не включился вовремя!.. Объясню. Ты   вряд   ли   поймёшь,   дятел   распропагандированный, когда объясню. Не для средних умов это. Не для средних. Но если обещаешь до конца дослушать, я — спел Высоцкий года четыре тому как — популярно объясняю для невежд!.. Отчего всегда гибнут лучшие личности? Вопрос! Оттого, что цивилизация Земли зашла в системный тупик и завела в тупик ноосферу. Ответ! Культуры — почти все культуры всех земных континентов — живут, убивая своих детей. Выедая из детей энергию. Или жизнь. Сразу всю недожитую жизнь. Чем лучше ребёнок, тем страшнее его судьба. Вопрос «Что делать?». Второй из трёх вечных российских вопросов! Но первый и третий — «Кто виноват?» вкупе со «С чего начать?» — мы пнём пока в сторону!..   Был  человек, который знал все ответы. Австро-венгерский военный лётчик. Житель нашей страны и даже — формулирую так — житель нашего края, потому что он сидел в знаменитом лагере на Белой Речке как австро-венгерский военнопленный с 1915 по 1917 год. Став советским подданным и членом ВКП(б), в 1937 угодил к Ежову… и создал в шарашке концепцию стрел судьбы. Знаешь, что такое шарашки, научно-исследовательские концлагеря? Роман Солженицына «В круге первом» читал, прячась-крадучись?.. Вышел этот человек живым. Больше сказать: здоровым. Потому что сам своей концепцией стрел судьбы пользовался. Предугадывал, откуда ждать бед.  Академик  Вахромеев  продвинул его идею своим научным авторитетом. Классная идея: преобразовать тупую судьбу, отвести человека  прочь  от  вялого   «соглашаюсь,    соглашаюсь, несогласных мочат сразу», направить туда, где осуществляется выбор с предварительным анализом вариантов! Пред-став-ля-ешь?! А?! Это ведь — уже кое-что, Хранцов! Это, хоть и не СМВ, — кое-что  положительное!.. — Свинкс  отдышался после своих рассуждений, как ныряльщик после погружения. — Собственную машину времени тот человек не смог построить. Собст-вен-нну-ю. Не самодельную, как ты ляпнул тут. Собст-вен-нну-ю. Пусть даже совсем слабую!.. — Свинкс ощупал краешек календаря с Суворовым. — Но собст-вен-ную и для каж-до-го, чтобы член общества заранее узнавал, на какую дрянь партбоссы обрекают его, и — зная — успевал защититься. Большой Брат требует от маленьких братьев не только смерти! Большой Брат требует от маленьких братьев геройской смерти! Требует, чтобы подрастающий ребёнок сносил системные побои — пел Высоцкий — «весело и гордо»… и чтобы все пионеры были пионерами-героями… и чтобы… и… ну-ка, ну-ка, не перебивай меня! Всё скажу сам!
  Я перебил:
  — Дубль снят, кинокамеры выключены, актёрам — спасибо! Ты — умный враг! Ты блещешь передо мной своим злым умом! Был момент, когда мне казалось: ты меня почти обворожил, говоря внешне-правильные вещи. Но ты остаёшься врагом моей страны. Значит: ты — мой враг!
  — По-яс-ня-ю:    Харитонов   выступал,   выступает, будет выступать не против тебя и не против страны, а против убийственной системы, которая опутала тебя и страну в равной мере! Сбой у Большого Брата — именно системный сбой! Вроде серии коротких замыканий в глубинах электроцепей, где ремонта не сделаешь, потому что к нужному месту не подлезешь, всё — заперто, всё — засекречено, везде — вохра. Добрый человек с хорошими замыслами, попадая в сбоящую среду с короткими замыканиями по всем контактам, либо перерождается в хама, как моя мамик, если хочет жить, либо прекращает жить, как мой отец, если портить себя запрещает. Вывод?    Ломать    дефектную     систему!    Харитонов занят именно этим, Харитонов всю жизнь будет именно этим занят…
  — Ты  ушёл  из  «Бригантины»  по  идеологическим соображениям и до сих пор выступаешь против наших общих идей.
  — Командор, мой друг с моих школьных лет, — часть системы! Командор, страдая от неё, в один прекрасный день начал требовать… тоже начал требовать, чтобы все дети становились детьми-героями! Поэтому я ушёл из «Бригантины». Ушёл в сторону. Просто в сторону от вас. Не больше. Не меньше. Разбирайтесь сами…
  — Кто твоя мама?
  — Ты меня заколебал!.. Лад, отвечаю, чтобы ты заткнулся: она была буфетчицей. Всемогущей буфетчицей старого здания краевого комитета партии. Конфеты в коробках, наборы вин, элитный табак, икра всех оттенков. — Свинкс опять снял шапку. — Была. И сплыла. Руки на себя наложила, как только её ушли на пенсию после  очередных  внутрисистемных коротких замыканий на каких-то мелких контактах. Вчера сорок дней отметил на посту без отрыва от производства… сиречь деньгозарабатывания. Маму ушли… меня выселили…
  Я  вдруг  сообразил:  харитоновский адрес, который я записывал в истфаковском деканате… улица 1 Мая, 5, квартира 19… это же — мой новый адрес! Адрес этой квартиры!..
   За стеной шумнул лифт, сбивая меня с новых мыслей.  Свинкс  вздрогнул   и   залопотал   вполголоса странные фразы:
  — Гер! Или Сер! Повзрослеть поскорее спешили, закалялись в труде и мужали в боях… а другие… а другие… и куда бы мне, млин, провалиться?..
  Чуждый голос отозвался болью в моей голове. Новые мысли остались недодуманными. Куда выгнать Свинкса? Где он сейчас прописан? Как выгнать, если подобру-поздорову свалить откажется? Это — разве «Тетрадь общая 96 листов», где можно выгнать Родждра, ударив по обложке пальцем? Это — объективная реальность, данная мне в ощущениях!.. Если я, например, зажмурю глаза, Свинкс останется рядом, по-прежнему декларируя своё желание провалиться куда-нибудь. Только уйдёт из моего (телевизионные журналисты называют это явление так) видеоряда!.. Попробовать хотя бы это как слабую полумеру? Пробую. Закрыт один глаз. Закрыт второй глаз. Видеоряд потух. Но остался (радиожурналисты называют это явление так) звукоряд. Хруст карты с календарём, хруст мешка книг…
  — Отец скоро вернётся из пароходства, — сказал я. — Вон отселе, чтобы он тебя не видел!
  — Слушаю… повинуюсь… — прошелестел Свинкс тюком и голосом. Шелест отозвался новой болью в голове. Хруст карты, хруст мешка с книгами, топанье Свинксовых ног в направлении входной двери, скрип Свинксова ключа в замочной скважине, скрип открывающейся входной двери… а потом (сразу!) Свинксово: — Разуваться не надо, Робинзоны. Пол — холодный. Подвалите к причалу скорей все, как есть, Робинзоны пяти океанов!
  — На кой фиг ты заставлял Робинзонов пяти океанов искать тебя по всем атоллам? — ответил Свинксу третий голос из тех трёх голосов, которые пели когда-то: «Сеньор Петропуло, как там по-одесски?». — Ты ушёл от «Бригантины», грохнув дверью «Муравейника», но мы живём по закону №1 и вступаем в бой, не выжидая, когда это сделает за нас кто-то! Мы будем биться за тебя, Лех! Будем отвоёвывать тебя у твоей подлости, у твоей несправедливости, которую ты проявляешь в отношении себя самого! И отвоюем! Полынинские мальчики выросли, повзрослели, обрели силу!
  Я вновь задействовал видеоряд (открыл глаза). Свинкс, увы, остался… но к звукам голоса Сергея Новосёлова добавился сам Сергей Новосёлов. Рядом с ним, войдя с лестничной площадки вслед за ним, встал Гера… то есть, лейтенант милиции Петропуло.
  — Коньяк, кофе, просто чаёк с морозцу? — спросил я у них троих, чувствуя, как в моём кармане автоматически выключается диктофон, записав до конца кассету. — Идите вон туда, на камбуз! Я — в магазин за хлебом. Я быстро! Держитесь до моего прихода!
  Надевая меховую лётную куртку с меховым воротником (тётя Клава, отцова сестра, подарила перед отъездом), я хотел прибавить: «И договаривайте свой разговор, для которого вы шли к Харитонову!». Но… не прибавил. В клубе «Бригантина» существует ещё одно важное правило: «Вслух говорится лишь то, что надо сказать вслух, всё остальное все поймут сами».
 
 
 
   4. Сибиряк Савва Француженин
 
  Лифт не пришёл ко мне на зов архаичной стеклянной кнопки с лампочкой от архаичных ёлочных гирлянд внутри. Вот так! Поелику в квартире №19 обитали Свинкс и его мамик, в доме №5 работало всё! Валентин — мой новый сосед из давно известной мне квартиры №47 в другом подъезде — до Нового Года (меньше, чем сорок дней тому назад) говорил: «Лифт вечно ломается! Как Алла будет коляску со Стасей таскать на наш этаж, когда появится Стася?..». Но лады! Пешком пройдусь? Пешком пройдусь!
  Пока я топал вниз по ступенькам лестницы, которая спиралью наматывалась на зарешеченную лифтовую шахту, моё творческое подсознание рисовало  мне  Париж  VI года. Горят факелы, привычно заменяя фонари на предполуночных парижских улицах. Фонарей до сих пор нет. Ни их, ни даже фонарных столбов. У городской администрации мало денег, потому что мало кто платит налоги. Иные — не могут платить, иные — не считают нужным!.. Толпится народ вдоль мостовой. Снуют мальчишки, без которых Париж — не Париж. Они так же, как в начале моего сюжета, галдят и толкаются, стараясь проникнуть сквозь толпу. По булыжникам, которые всё реже вспоминают, что когда-то были крепостью Бастилией, чеканят шаг откормленные солдаты в новых синих мундирах. Топот новых сапог о камни сливается с ритмом «Марсельезы». Не «Песни войны», а «Марсельезы», текст которой высечен для общего обозрения на стенах нового здания, в которое новая Директория въехала править. Силач-знаменосец со множеством медалей несёт сине-бело-красный триколор: не народное революционное знамя, а госсимвол, официально утверждённый госорганами вновь оформившейся колониальной державы. Барабанщик-мальчишка, у которого всего одна медаль, выбивает палочками ритм. Барабанщик победоносной… то есть, не добитой Суворовым… французской Итальянской армии!.. Девочка-ровесница презрительно глядит на барабанщика. Двое мальчиков помладше, косясь на взрослых, недружно кричат ему: «Да здравствует Республика!». Со стороны взрослых слышна только тихая брань как реакция на тесноту, на толчки, на ходьбу по ногам…
  Один парижанин старше средних лет шёпотом сказал своему ровеснику, опираясь культями двух рук на костыли: «La revolution est finie! Революция завершилась! Армия — не часть народа: народ — часть армии, бесправная часть, которая отдана командирам! Не революционным командирам, как раньше у нас. Просто командирам. Калек, разумеется, уволят в досрочную отставку, мертвецов закопают в «вечные казённые квартиры» — общие могилы — за государственный счёт… а лейтенант третьего новобранческого батальона уже поглядел на девушек в толпе взглядом правообладателя! Взглядом господина, который волен не задавать вопрос: «Mademoiselle, стрекоза моя, вы с кем хотите танцевать сегодня на площади, где была Бастилия?». Зачем мы сломали Бастилию, сосед? При чём здесь Бастилия? В чём она была виновата, если там сидело то ли пять, то ли семь настоящих преступников, для которых именно там и было законное место? Oui, ca ira, всё пошло… но — не туда…». Ровесник подмигнул ему своим левым глазом и ощупал  тремя пальцами чёрную повязку на правом. Знаменосец гаркнул, глуша их шёпоты: «Lieutenant Grillon, la voila! Marianna! Лейтенант Грильон, это она! Марианна! Явилась, о ваших новых эполетах от своего папеньки услышав!».
  — Жак! Где ты? — хочу крикнуть я… но не кричу: передо мной — дверь в Большой Гастроном. В магазин №1 «Продукты», который занимает весь первый этаж достошкинской… точнее, моей и достошкинской сталинки.
  Отдел «Мясо, колбасы», ближний ко мне. Туда можно не соваться: час — слишком поздний для того, чтобы там остался хоть шматок белкового продукта, соответствующего буквам над кассами. Отдел «Хлебобулочные изделия» — дальний. Надо было зайти с другой входной двери. Очередища! Как, впрочем, и раньше. Хлеб в Большом Гастрономе бывает даже тогда, когда хлеба не остаётся нигде в городе. И народ стекается под эти (как говорится) своды, на коих акварелью по штукатурке, словно классическая храмовая фреска времён Француженина Саввы, писан весь путь хлеба от зёрен в земле до караваев на прилавках. Я, чтобы посмотреть на эту фреску, готов  прослушать  все  разговоры,  которые  шелестят в очереди под ней. Говорунов фреска не впечатляет. Судя по их репликам. «Ну да-ы-ы, конечно-о-ы-о, вы ведь знаете, кто живёт в этом доме-и-и, торгаши для красных баев всегда стараются-у-а, не то, что для нас, для людей с улицы-ы-ы…». «Внучка, несут белый по двадцать две! У тебя сколь копеек приготовлено? Восемнадцать, для чёрного, да? Готовь ещё четыре! Или шесть! Вдруг выбросят и белый двадцативосьмикопеечный? Запоминай, внучка! Учись! Пригодится!». Паренёк далеко впереди отошёл от кассы и вышел из отдела, старик из очереди входит вместо него в отдел. Я сдвигаюсь на шаг вперёд. Четыре женщины лезут без очереди, отталкивая старика: «Мы зынимали! Мы стыяли! Чё вы тыкые трудные? Стыяли мы! У нас ыщё зы сайрой в банках была ычерыдь!». Я делаю пару шагов назад. Юная уборщица домывает горячей водой окно, приоткрыв скрипучую мёрзлую фрамугу. Вплывают под расписные своды крики пьяниц возле особого (из переулка, не с самой улицы 1 Мая) входа в отдел «Вино, водка». Вплывает матерное магнитофонное песнопение из  припаркованного  грузовика.  Именно — грузовика. Судя по степени шума и вони, которая плывёт  вслед  за  (говорилось   в   диснеевском  полуигровом-полумультипликационном фильме 1963 года «Mary Poppins», который  я  смотрел  на  «Киноглазе») «музыкой-которую-включают». Не прислушиваюсь? Нет, прислушиваюсь. А магнитофон поёт:
 
  Ночь тиха и чавкает трясина.
  Самолёт ушёл, ссадив десант…
    то есть, нас.
  А ведёт нас рыжая скотина, мл,
  Антуан Голицын, эмигрант.
    Белый эмигрант, вы правильно поняли!
  Он, …, засадит нас кутузку,
  Вместе с ним мы будем срок мотать!
  Сеньор Антонио, как это по-русски…
 
  — Вам нравится этот мат? — спросил кто-то возле винного отдела дребезжащим старческим голосом, заглушая вторую строку припева.
  Прошуршало стекло окна кабины. Молодой, но уже испито-шершавый голос проговорил:
  — Чвскзалы?
  — Эт «Шпионская лирическая»! Бард! Всесоюзный фестиваль! — вступил в обмен репликами ещё один голос из кабины грузовой машины. Женский. Голосок. Тоненький-тоненький.
  — Выключай, — строго приказал старик.
  — Зачем? Прикольно! — возразила женщина.
  — И больше не включайте никогда, — велел старик ещё строже. — Вы водку привезли, чтоб тела и умы людей отравить, так не травите ж вы людских душ другой гадостью! Спирт, по-старинному, — спиритус вини, винный дух. Дух! Злой дух! А ваша, с позволения сказать, музыка — ещё злее!
  — Мущ-щина, успо-о-окойтесь! — возмутилась женщина. — Ещё один пенсионер, народный мститель!
  Магнитофон, переключенный на максимальную громкость, заорал:
 
  Мля, вдали раздался лай собачий! Бав-вав!
  Это пограничники идут!
  Что ж, ребята, нам … тут, значит,
  Это называется — капут!
  Что ж, ребята, мы покажем русским,
  Как американцы могут удирать!
  Сеньор Антонио, как это по-русски…
  Всё!!!29
 
— и утих.  Батареи  сели,  видимо.  Женщина выматерилась. Я вспомнил: «Лакейщина суть слуги. Политкорректно-иначе, а-ля товарищ Симон из еврокоммунистической Французской Компартии: об-слу-жи-ва-ю-щий пер-со-нал. Призван обслуживать рабочих, крестьян и интеллигенцию, но — обслуживает сам себя за их счёт… и полагает себя самоё и рабочим классом, и крестьянством, и интеллигенцией вкупе». Где-то вверху раздался звук, напоминающий пистолетный выстрел. Я почему-то вспомнил: «Алло, Ал! Тебя могут, Ал, отпустить с твоей заводской аварии? Стасик плачет! Я ничего не могу сделать! Мария Арсеньевна — тоже! Стасик задыхается! Алла, приезжай!..». Прислушаюсь? Прислушиваюсь. Наверху, в этажах, повторяется выстрел и (секунду спустя) звучит писк младенца. Как в трубке телефона на стене фотолаборатории… хотя, на этот раз, — очень слабый…
  — Во! Третья Мировая война красных буржуев с белыми буржуями началась! — хмыкнула представительница группировки «зы сайрой в банках была ычерыдь» и вынесла из отдела охапку белых батонов.
  Что я думал, срываясь с места? Не помню. Как я попал (забыв купить хлеб) из магазина на площадку перед Валькиной квартирой №47? Тоже не помню. За двустворчатыми — не как у нас в квартире №19 — входными дверьми, обитыми дерматином поверх войлока, всё громче плакал младенец. Я позвонил ещё раз. Грохнул ещё один выстрел. Я не удивился… но мне стало страшно. Я изо всех сил затрезвонил в звонок. Раздался третий выстрел. Я навалился на дверь. Она открылась: Валька отомкнул автоматический замок вроде савковского «Мэйд-ин-не-у-нас» двумя пальцами руки, которая держала остальными тремя пальцами старый (выпуска 1890-х годов!) «Маузер К96». Я еле удержал равновесие. На другой Валькиной руке покачивалась меховая индейская колыбелька-сувенир. (Будущие оленеводы, мои двоюродные младшие братья и сёстры, первые месяцы своего кочевого житья-бытья проводят в именно таких кроватках. Будущие китобои у индейцев-мореходов колош за проливом Дежнёва первые месяцы своего житья-бытья проводят в таких кроватках, пока у них, как у всех младенцев,  спинки  —  чересчур  мягкие,  а  затылочки — чересчур уязвимые. Лежат, сопят, не хнычут. Дети оленеводов и промысловиков — самые молчаливые младенцы планеты. Улыбаются, как все дети, а плачут редко. И ядовитую мошку, кстати, не боятся… а мошка их не трогает!..). В колыбельке виднелась маленькая, как у куклы, рожица с закрытыми глазками.
  Я пришёл вовремя? Suis-je arrive a l’heure?
  Я опоздал? Je suis en retard?
  И, в любом случае: ce que c’est, что это такое?
  — Стасик утих, — зашептал Валентин. — Входи, Миш. Дверь захлопывай: наши — все с ключами. Стасик спит, когда шум! Я боюсь его, когда он не спит и плачет.
  «Валька! Ты мог использовать другой шумоисточник, чтоб народные массы там, внизу, не лалалакали о Третьей Мировой войне?» — готов был сказать ему я… но (пока мы несли «Скво» из прихожей в дальнюю комнату) сказал другое:
  — Боишься? Ты? Его? Маленького?
  — Очень. — (Валентин кивнул загорелой головой со светлыми волосами). — Пацаны вспоминаются. Мёртвые.
  — Ребята  из десантно-штурмовой бригады, которые погибли в Африке?
  Валентин задрожал. Весь. От мощных ног до крупной удлинённой головы. Лицо с до сих пор не сошедшим загаром (из-за которого Валентин Грозный до сих пор ещё похож, кстати, на негатив Жозефа Виала с плёнки в лаборатории) приобрело цвет старого заветревшегося асфальта. Голос еле проник сквозь могучее горло, когда Валентин ответил мне, наконец, на мой вопрос:
  — Пацаны пацанского возраста. Сыновья вождя-мятежника. То ли тридцать, то ли сорок. От четырёх до двенадцати лет. Кинулись на нас одновременно, когда мы шли по селению. Мы старались никого не убивать. Я правду говорю, Мих. Мы старались… да… но мы поняли: негритята убивают нас, негритята вооружены трофейными «Кубанами». Гриня упал. Фарид упал. Степан. Мы, оставшиеся, перебили всех пацанов. Всех. Вплоть до маленького четырёхлетки. Рубеж заняли. Приказ выполнили. Вернулись к своим. Дембельнулись… ушли в запас, говоря правильно… я поступил в универ… мы с Ал расписались… родился Стася… и что-то сразу вдруг произошло. Стася — это те мальчишки. Каждый из негритят был когда-то величиной со Стасю. Маленькие ручки. Маленькие ушки. Я убил там Стасю. То ли тридцать, то ли сорок раз убил. Мы выполняли приказ… мы должны были уцелеть… всё понимаю… а до конца понять не могу!.. Прадедушкин маузер это. Комиссарский. С детства знаю, где он лежит.
  — А в себя не стрелял? Нет? Ни разу? — почему-то спросил я.
  — Хотел. Очень. Но Стася сказал: пап, ты застрелишься в 1991 году, в Москве, раздавив меня и Лёшу Полынина «ракушкой»… ну, десантной БРДМ…
  — Что такое «Кубан»?
  — «Калашников» кубинской сборки. Специально для тропиков. Правительственная армия была вооружена ими целиком, а банды — больше чем наполовину.
  — Ясно. Понимаю. Всё логично. — Я вздохнул, чтобы набрать воздуха. Набрал. Крикнул как можно громче: — Стас… тебе… запретил?! Он умеет говорить и запрещать в возрасте нескольких дней?! Это — гон, Валь!!! Это — бред!!! Очнись скорей!!!
  Младенец ещё крепче закрыл глазки. Валентин произнёс:
  — Стас разговаривает мысленно. Как близнецы Бэнксы у Памелы Трэверс в «Mary Poppins».
  — Ты откуда знаешь о близнецах Бэнксах? В диснеевском полуигровом — полумультипликационном фильме 1963 года «Mary Poppins» всё — ин инглыш, да его и не было в кинотеатрах, я его только по клубу «Киноглаз» знаю! — сказал я… чтобы сказать хоть о чём-то хоть что-то…
  Тётя Клава объясняла: когда с человеком творится то, что (я вдруг осознал) творится с Валькой, — надо болтать всё подряд. «Говорить всю чухню, которая психотерапевту на ум идёт, Миш! Отвлекать человека разговором. Лишнее скажешь, — раненый просто разобидится… ну, разозлится… ну, драться начнёт… однако, главное, он — разрядится! Успокоится, позлившись. Многих во Вьетнаме так спасла! Многих!». Я, в отличие от тёти, — не психотерапевт… ни таланта, ни образования… куда мне до неё… like waking to the Moon, как до Луны пешком… но я — здесь, и я должен выручать Вальку! Валька ранен информационным оружием. Отравленным. Рана — громадная, проникающая. В незащищённую глубину души. Яд таился… ждал… помалкивал… ухмылялся и помалкивал, если можно так говорить о ядах… но сейчас мыслительные абсцессы развиваются (медицинский термин) ураганно, древние силы интеллектуально-духовного иммунитета, который достался нам от предков, проявляют своё бессилие… и я обязан спасти Вальку.
  Валентина Грозного, как назвал его Свинкс.
  Кто напал на Грозного?
  Лёшка?
  Какой Лёшка?
  Знаю  я  одного  Лёшку,  который  пугающе-мастерски  владеет  информационным оружием…
  — Я не видел этот фильм. Но у нас есть книга 1934 года выпуска, по которой он снят. Английская. Лех транслэйтнул нужную главу. Близнецы Бэнкс говорили друг с другом и со старшими мыслью, как Стась со мной, интересно рассуждали, а когда им исполнился год, поглупели до младенческого уровня. — Валентин вздохнул. — Я рехнусь, пока Стасу исполнится год! Унеси, Мих, прадедов маузер сегодня же в милицию… найди там лейтенанта Петропуло… дам служебный телефон, позвони и унеси… а то застрелюсь…
  Валентин с колыбелькой и с маузером перешёл в Книжную комнату. (Существует у них такая среди их шести… нет, семи). Бросил маузер на кресло. Взял освободившейся рукой дюжину книг сразу. Длины пальцев хватило: руки у Валентина — громадные. Взял. Снял. Сложил на другое кресло. Извлёк из второго ряда книг пёстрый томик с латинскими буквами по корешку: «Mary Poppins».
  Я отстранённо проиронизировал:
  — Мощную литературную базу для научно-психологических построений отыскал твой Лех! Довоенную   английскую   книжку — ровесницу   английского «Винни-Пуха»   и,   крайности   смыкаются,  советского «Волшебника Изумрудного города»! Очень строгий научный подход!.. Лех? Что за Лех? У нас в универе учится?
  — Учится. Истфак. Вижу его иногда. — Валентин  замолчал,  листая  «Mary  Poppins»  подбородком. Малыш в колыбельке проснулся и следил за ним туманными синенькими глазками. Валентин заговорил вновь, сменив тему: — Поучи меня, Миш, общаться со Стасиком! Ты рассказывал, как общался со своей сестрой, когда она была маленькая!.. Что молчишь?
  Я молча вздрогнул. Свинксячья рожа явилась из памяти. Alle, alle… ограничиваться темой фильмов и книг нельзя, Харитонов — опасный враг! Опаснее, чем казалось!
  — Научу обязательно, а теперь давай помолчим вместе, — предложил я. — То, что у тебя сейчас, — было у многих. Давно, правда. Я вспомнил стихи. Читаю плохо… но — слушай.
 
  Ещё земля не зарастила
  своих израненных полей,
  ещё усталая Россия
  не сосчитала всех смертей,
  а сыновья уже кричали,
  и у роддомов городских
  отцы с шинелями стояли,
  чтоб завернуть теплее их.
  Отцы стеснялись грубых пальцев,
  но, мирной радостью полны,
  они учились улыбаться,
  как улыбались до войны 30.
 
  — Чьё? — бесшумным шёпотом спросил Валентин, качая колыбельку.
  — Не помню, — чуть громче ответил я. — В магазине «Книги» рядом со школой №1 продавался календарь на тысяча девятьсот шестьдесят какой-то год, а стихи были там напечатаны…
  — Кстати, Миш! — перебил Валентин довольно уверенно. — Ты читал «Эру милосердия»?
  — У вас есть?
  — Сейчас принесу. Держи «Скво».
  — Что держать?
  — Кроватку, — объяснил Валентин. — Ал с Аляски привезла. Сувенир. Называется: «Скво».
  — Что такое скво?
  — У индейцев на их индейском всеобщем языке типа эсперанто, скво — женщина, которая работает. Не символ красоты и будущего. А — которая работает. Ведёт хозяйство. Как инна у викингов.
  Валентин исчез   за  поворотом   длиннющего   коридора,   который вёл мимо трёх из шести… нет, семи комнат их квартиры. Я поставил «Скво» на маузер в кресле и засунул «Mary Poppins» за другие книги: пусть Валентин потеряет её… хотя в ней, yes, упомянуты близнецы, которые говорят мыслями!..
  «Дети сейчас — вообще такие, что взрослый мир не может их понять. Третье советское поколение. Правнуки революции. Акселераты, говоря скучно-научно. Если через десять лет, когда Алёшка будет учиться, школьники начнут летать на другие планеты без звездолётов, я не удивлюсь. Но Алёшка даже сейчас — особенный… иногда мне вдруг становится понятно: Алёшка наяву видит и двенадцатый, и двадцать первый век…» — напомнило подсознание голосом Ирины.
  — Это правда, Станислав? Видишь двадцать первый век? — спросил я у малыша. Малыш улыбнулся. Улыбнулся (как у них в таком возрасте практикуется) не только губами. Сразу весь. Дрыгнул ножками, зашевелил ручками, повёл головёнкой из стороны в сторону… и, разумеется, сверхобаятельно — как девчонка-рептилка свой клюв — распахнул беззубый ротик. Я подмигнул ему одним глазом. Он подмигнул мне сразу двумя глазёнками. Я решил уточнить: — Ты мысли транслируешь, кроха? Оттранслируй Гере и Сергею, чтобы мужики не волновались: Хранцов — у их друга, Хранцов скоро придёт… но пока не может прийти… что-то плохо мне стало вдруг…
  Я лёг боком на диван под ковром со средневековыми городами над какими-то вневременными озёрами. Прикрыл локтем глаза и уши. Отключился на миг. Ещё на миг. Ещё. Ещё. И… проснулся от удара по щеке.
 
  ***
  — Auteur! — сказал мне какой-то парень с рыжими усами. Подождал некоторое время. Ещё раз хлопнул меня обеими руками по обеим щекам. Ладони у парня были… словно наждачный камень. Руки моряка. Под боярским красно-парчовым кафтаном семнадцатого столетия, в который он был одет, на  петле  за   пазухой —   словно   топор   у  Раскольникова в «Преступлении и наказании» века девятнадцатого, — блестел длинный и тонкий металлический предмет. Блестел. Прятался (незнакомец прятал его ловким движением натренированного сильного тела). Вновь появлялся-выглядывал. А усач повторял на франсе: — Auteur! Auteur! Автор! Автор!
  — Ну а сей откуда будеть? — вопросил чей-то бас. — Сказывай,   сын   боярский   Савва!   Сказывай же!
  — Воевода-государь, он — из лета 7486 от сотворения мира, по-европейски же из 1978 от Рождества Христова, — на удовлетворительном русском языке (как студент-иностранец, изучивший курс «Russian») сказал усач.
  «Опять s’est hibоu плюс ёлки-палки…» — сделал я вывод, прежде чем спросить:
  — Ты кто?
  Усач улыбнулся галантной (Версаль формулировал — «версальской») полуулыбкой:
  — Авторы должны узнавать всех своих героев!
  — Всех, говоришь?
  Я встал с дивана… который оказался не диваном, а скамьёй под звериными шкурами, как в шато. Автор опять угодил в Вандею к Артуру-Иану? N’est pas, нет, автор, это не так! Надо мной — резные (но некрашеные) своды русского терема. Передо мной в резном (но не лакированном) кресле величиною с трон — сибирский воевода Матвей Михайлович Годунов собственной особой. Ожившая гравюра из  одной  монографии в подсобке Клары Иосифовны. Надо вести себя здесь понаглее. Эксплуататор он, как говорится, — ещё тот!
  — Читал я… читано мною о вас еси! — вымолвил я понаглее. — В 1606 году, сиречь в лето 7114 от сотворенья мира, явились вы, боярин-воевода-стольник, в Западную Сибирь, славным Ермаком завоёванную, держа указную грамоту, бесславным царём Василием Шуйским подписанную. Король Англии Яков Первый Стюарт ввёл в обиход новое знамя «Юнион Джек» и дал торговым компаниям волю для строительства поселений в Америке: Плимутской компании — к северу от сороковой параллели, Лондонской — к югу. Священная Римская империя замирилась с Турцией. Персия поссорилась с Турцией. Капитан Кирос присоединил к Испании острова Туамоту, капитан Торрес открыл пролив между Новой Гвинеей и Австралией, капитан Янсзон достиг северного побережья Австралии и назвал его — Новая Голландия… а вы, боярин-воевода-стольник Годунов Матвей Михайлович, сели в Сибири сиднем сидеть, взятки с купцов и даже со стрельцов брать, золотцо-барахлецо копить по бездельной своей — сказано во многих документах того времени сурового — корысти да следить за сплетнями про очередных Лжедмитриев. Всех Лжедмитриев пересидели, до сего дня докантовались…
  — Цыц! — зашипел на меня седобороденький тощенький дядечка в нарочито-невзрачном буро-сером кафтанчике с коричневыми плетёными застёжками вроде цветных клапанов на красноармейских шинелях времён Гражданской войны. Я вспомнил: такой вот невзрачный цвет в семнадцатом веке назывался… называется — «смирный», а застёжки слыли… слывут — «ворворки». (Слово, однокоренное с «врать» и «вирать», современный вариант — «поворачивать». У нас в порту командуют крановщику, заказывая подъём грузов: «Вира»!). Сразумев, что его появление как таковое не ввергло меня в ступор, дядечка замахнулся рукой. Рука была холёная, атласно-розовая, с перстнями на всех пальцах и… не трудовая, в общем. Эксплуататорская рука.
  Я понял:
  — Дьяк Чирь! Известный мне из литературы исторической дьяк печатей воеводских Степан Иванов сын, мирское прозвище — Чирь! Воеводин собутыльник. Сопузырник. Готовой водки тут — очень мало, завоз через Камень-Урал — слишком дорог, пьяницы сами сбраживают мухоморный настой в плавательных пузырях крупных рыб. Пьян бывая, преискусно лаешь собакою, настоящие псы откликаются. Об остальных твоих дарованиях история умолчала.
  — Цыц, велено! — гаркнул дядька в алом кафтане с жёлтыми ворворками, окатив меня при том при сём тройными ароматами свежей черемши, несвежего мухоморного зелья и больных зубов.
  — Паки догадываюсь! — воскликнул я. — Стрелецкий сотник Аким Хрен. Не слаще редьки ты. Лезешь вверх по стрелецким честным головам, карьеру мастыришь и, пьян бывая, тешишь начальство: прыгаешь жабою. Ну а положительные — явно положительные герои, пятеро с торга? Добро. Вижу. Вы здесь. Перед Годуновым. Сказывайте мне свой сказ: с каким делом вошли в сюжет? Начинай ты, самый большой, сильный да бородатый! Постепенно дойдём до вас, гражданин в со странным предметом за пазухой красного кафтана… или господин… или кто вы, бишь?.. Я вспомнил вас. Вы — пятый. Пятый из пяти. Которому не везёт с бородой, хотя везёт с усами.
  — Не галься над ним, автор, — ответил мне самый большой, сильный, бородатый парень из тех пятерых сибиряг, который стоял сейчас в толпе рядом со мной. — Не смейся. Он — друг мой, сын болярский Савва Хранцуженин. У них там, в их стране Хранцузской, мужики зачастую вот таки.
  — Ну а ты кто еси?
  — Гулящий вольный человек Иван, мирское имечко Дежня, Бочка, — ответил парень, гладя свою бороду мощной ручищей. — У воеводы Минина пушкарём был, пушки на походе возил, когда лошади в грязях грязли… а сверх тово чо молвить? Языком я не скор. Вот торговый человек Павелко Хабар да книжный человек Михайло Новгородец — говоруны, а я — так-сяк…
  — Павел Хабар, отзовись!
  — Вота я, тута, — отозвался паренёк мало-мало хилее Дежни. — С Козьмою Мининым на вражью рать походом ходя, в страшных боях бывая, не убит и не ранен, по то нарекли люди: Хабар, Удача…
  — Удачлив ты в другом, вологодец! — закричал Годунов. — С говядарём-мясником Кузьмой Мининым ходя, ты барахло в походах грабил-хабал! Вмиг — собинный-собственный дом твой среди пожарищ встал, вмиг — собинный-собственный торговый корабль твой по разорённой реке Юг под Великим Устюгом побежал! Правду знаю, Хабар? Правду знаю! Не отвертишься! Хитник ты! По-ерепейски: мародёр!
  Павел ринулся к воеводскому «трону».
  Я тормознул его:
  — Погодь! Буде ты не виноват, ещё успеешь оправдаться, а буде виноват, ещё успеешь получить в лоб!.. Михайло Новгородец, твой черёд.
  — То-то ж! — хмыкнул воевода. — Новгородец он! Мутный, как болото вдоль извилистого Волхова! Но, во-первых, не с старого вольного Новгорода шёл он на святую нашу Русь, а с вновь-именованного подневольного лена Нёвгорёдэ короны Шведской…
  — Не выгода наша, но беда наша в том, что при Василии Шуйском швед Делагарди, чтобы защитить нас от поляков, к нам вооружено вошёл, не защитил и остался у нас! — перебил интеллигентный видом, мощный телом и старший возрастом из всех пяти парней Михайло, делая шаг к воеводе. — Ты сам всё знаешь! Что же, зная, коришь?
  — Во-вторых, — упрямо и зло продолжал воевода, — на пути в сибирскую дальнюю заочную царскую вотчину сию завернул сей Михель Нёвгорёдэ кривой дорожкой через бухарцев за Гамолай-гору в Индийское царство, где закон пёстр да нравы гадки. Что ён за Гамолаем делывал? С кем беседу беседовал? От кого тайные задания получал? Какие? С каким злым умыслом?.. Ну не верю я после бед и зол последнего времени, что из морских да из горских иностранщин произойдёт какое-никакое малое добро нам, роду святорусскому православному! Не верю! Злым умыслом! Злым, Новгородец! Только злым…
  — Брал я в Азиях не задания, государь-воевода Матвей Михайлович! — вновь перебил Михайло. — Знания брал я, как и в Европах! Мыслю обратить взятое на пользу святой Руси, на благо земле и народу.
  — С кем ты, Мишка, лаешься-препираешься? — подал голос Чирь. — Кого перебиваешь? Государского стольника и воеводу? Под батоги тебя! Мало порют безбожные шведы строптивый Новгород! А у нас батожье — древо божье — научает обожанью…
  — Чирь, подожди, твои речи впереди, — вмешался я. — Слушаю моего следующего героя. Судя по нарочито-скромному, сильно изношенному одеянью на плечах да по молельным чёткам в руках, он — будущий сибирский монах, послушник, готовый к принятию пострига. Но, судя т о л ь к о по этим чёткам из золотых самородков на прочной оленьей жиле, — будущий монашек имеет чего сказать-рассказать о своих прошлых делах на благо обители. Скажет? Или смолчит? Для  каких  замыслов  да  для  каких  дел…    ну   подождите вы, стольник и воевода… для каких замыслов… ох, что с вами творится, Матвей Михайлович, эка вы побледнели в своём кресле! Тут есть врач? Кто-то способен оказать медицинскую помощь человеку?
  — Фёдор… государь-царь Фёдор Борисович Годунов… живой… о… ка… зал… ся… — выдохнул из губ своих Чирь, побледнев бледнее воеводы. Усач в боярском парчовом кафтане метнулся к Чирью. Взял одной рукой его пульс, другой рукой — воеводин. Врач. Ну… переформулирую… заодно и врач: эта биография украшена старательной учёбой. Одна из последних строк — учёба. Но… во первых строках биографии… что там ещё было-скрывалось?..
  — Миш! Миш! — позвал меня из двадцатого века Валентин Достошкин.
  — Я  жив,  дядя  Матвей  Михайлович, — ответил тем временем послушник семнадцатого века Фёдор, качая золотыми чётками. — Добрый человек спас меня. Свёз сюда тайно. Я думал-раздумывал: открываться ли? Вспоминать ли, кто я таков был?.. Всё ж — часть вспомню. Дело у нас, дядя Матвей! Дело важное. Державное.
  — Какое… ещё?.. — невоеводским голосом проблеял воевода.
  — О поступлении нашем к тебе в службу, — ответил вместо Фёдора Михайло Новгородец и кивнул на усатого полубезбородого Савву. — Приезжий француз взят тобою в твой полк, прими ты и нас, своих урожденных! Возьмёшь, — станем верно служить. Откажешь, — станем чужды, но великое дело, ради коего мы в Сибирь шли, своим полком доделаем. Сила — есть: я — атаман, Павел да Иван — есаулы, Савва — кормщик. Фёдор,   говоря по-европейски, — капеллан, прочие, ты их пока не видишь — дружина, полк.
  — Что за дела державные?..
  — Те дела, которые ты в Сибири кренишь не к добру, а к худу! — объяснил Новгородец. — Произвол творишь, стольник! Сибиряг противу себя настраиваешь! Каждый твой новый шаг на восток от Камня-Урала — ещё одно твоё злоупотребление, преступление иль попустительство чужим злым делам! Не годится! Мы выправим кривизну сию, встав у тебя под знаменем! На западе от Урала-Камня, где мы стояли под знаменем у князя Пожарского, — всё выправлено. Случится так и на востоке от Урала-Камня! Дойдём Сибирью до морской до переливы Аниан, за которой переливой — Савва научно доказал — Новый Свет открывается! Бери нас в службу… либо, не взяв, врагами оставив, на себя самого пеняй…
  Голос Михайлы в семнадцатом веке смолк. Сюжет замер, как плёнка в кинопроекторе. Достошкин взглянул на меня из двадцатого века тревожно, Новосёлов — удивлённо, Петропуло — понимающе. Отец вздохнул:
  — Лёгкостью отделался мой сын! — и я осознал:  я — дома.  На диване.  У той стены,  на которой    висела    раньше    карта.    Ф-ф-у,    примерещится ж эдакая страсть, терем с воеводой!.. Я лёжа снял с себя уличную одежду. Отец взял её у меня и похвалил Новосёлова: — Хороший врач вы, Сергей Васильевич, если догадались о глубоких узких ранах на спине Мишкиной, которые в больнице не замечены! Надо ж было так исколоть парня! Рукой — за шею, а в другой руке — длинное шило, а тем шилом Мише — в спину, в спину, в спину! Молоды, но продуманны…
  — Завтра беги на рентген, Миш! — велел мне Сергей. — Раны от воровского шила… от так называемой заточки… опаснее, чем раны от ножа. Сверху всё быстренько заживает, внутри — сепсис. Через пару дней — воспаление. Через месяц, если антибиотик не ввести грамотно, — абсцесс, от которого мышцы буквально плавятся. Ир читала: в Древнем Новгороде были бандиты-шильники. Маскировались под мирных кузнецов, под мелких ремесленников. Утром сходили всей компанией в кузню, выковали очередное шило — и целый день его, тоже всей компанией, продают. Типа как бы вроде продают. Кто в тёмных переулках людей пырял, калиты-сумки отнимая? Шильники. Кто на вечевой площади людей пырял, заставляя их голосовать «за вон того боярина» и не голосовать «за вот этих»? Шильники. Сурово обошёлся с их сословием Иван Грозный! Сделал так называемые выводы: вывел всех шильников с семьями под караулом из Новгорода и расселил в других губерниях, чтобы среди чужих людей утихли. Кто-то утих… но кто-то и на новом месте… как у Вахромеева атланты… а от себя добавлю: бывает шило в пядь длиной. Четверть шпаги.
  — Пядь? — переспросил Валентин. Новосёлов растопырил пальцы: большой и указательный. Получилось около двух десятков сантиметров. Валентин растопырил свои. Получилось три десятка. Валентин хмыкнул. — Значит, шильники?
  — Годен материал в сюжет о тебе, Савва? — спросил Петропуло у кого-то кроме нас, пока отец вставал, чтобы уйти в камбуз.
  — Oui! — ответил Гере знакомый голос. — Павел да Иван были малы, едино только альтшпицами противостояли злодеям Лжедмитриевым. Силёнки — детские-ста, оружья какого иного в деревнях взять негде-ста. Но я их учил делу фехтовальному. Они мальчишек остальных учили. Те, в свою очередь, — взрослых парней. Лишь много-много погодя Михайло голландские пистолеты от своих друзей-шведов привёз! Зимою. Когда стали пути надёжны. Летом да осенью, в распутицу, защищались мы альтшпицами, называя их: шила. Кто-то вспомнит здесь о том, что стилеты и альтшпицы не суть благородное оружие? Кто-то вспомнит здесь, что стилеты и альтшпицы суть узкие тонкие клинки, которыми ландскнехты сквозь зазоры в латах добивали раненных рыцарей, упавших с коней на землю? Но, я готов возразить, у атамана Баловня не было рыцарей! Там были только разбойники во главе с атаманом Баловнем! А стилет и альтшпиц достаточно легки для того, чтобы двенадцатилетний мальчик, пользуясь ими, защитил свою и чужую жизнь.
  — Кто говорит? — спросил Сергей.
  Гера указал рукой со шрамом в ту сторону, где (возле подоконника, на котором сейчас лежала вместо харитоновских книг моя журналь с новым сюжетом) стоял пятый сибиряга. Разгляжу его. Русский кафтан. Французская — как у Людовика XIII, которому с лицевым оволосением не везло, — бородка-клинышек. Международно-великолепные усы. Очень решительный вид. И не очень древний возраст. Лет… то есть, годов… двадцать пять с месяцами Как Гере Петропуло и Сергею Новосёлову.
  — S’est hibоu! — сказал я.
  — Штурман Савиньон Тарндье, вы окончили университет Сорбонна, поступили в королевский флот и получили от короля Генриха Четвёртого дворянскую шпагу, — сказал Петропуло. — А как вы попали в университет? Ваш учитель Франсуа Равальяк — простой горожанин, вы — опять-таки — родом не из графьёв и, деликатно присовокуплю, даже не из скромных рыцарей! Автор споткнётся об сомнительную фактуру, которую  проверять  в  боевой обстановке, за час до подписания глав в издательство, — куда сложней, чем проверять всё, говорят сейчас во Франции, в новом морском флоте, sur la cote 31!
  — Нашего прежнего короля звали: Генрих Четвёртый де Бурбон, — ответил мой новый положительный (явно положительный!) герой, теребя рыжий ус красными обветренными пальцами. — Знаете песню? «Жил-был Анри Четвёртый, он славный был король». Старик Генрих подписал Новые законы, согласно которым все свободные люди могут поступать в Сорбонну, если способны поступить в неё и оплатить учение. Он погостил у молодого провинциального священнослужителя Ришелье, увидел его читальню с входом со стороны переулка, в которую мог входить любой француз, любящий чтение, — и, приехав опять в Париж, подписал Новые законы! Ну а университет… o-la-la… записывай ты, Совиньон, в будущем Савва, на лекциях всё, что говорил профессор, читай после лекций книги обо всём, что забыл сказать профессор, не болтайся вместо лекций там, где болтаются студенты, для которых студенчество — дополнительные годы беззаботного школьного школярства, и окончишь ты за трое годы той же университет, который все оканчивают за десять годов!.. Астрономию, без которой нейдёт дело штурманское, люблю с детства. Это — кстати. К слову.
  — «Жил-был Анри Четвёртый, он славный был король, он пил вина до чёрта, но трезв бывал порой». — Петропуло кивнул. — Знаем. Смотрели «Гусарскую балладу». Но, штурман, тут ещё один вопрос! Какой чёрт повлёк моряка в 1612 году на Русь, в сторону от Атлантики? Оказалось: покой — не по карману? Или показалось: авантюрист Лжедмитрий Отрепьев, которого мой друг Лех напрасно счёл предком своим, уплатит штурману больше, чем новый законный король Луи Тринадцатый, сын Генриха Четвёртого?.. Далее: вы назвались в Москве гонцом князя по имени Руляк из Хранцужской земли, а мэтр Франсуа Равальяк, ваш благодетель и, к прискорбию, убийца второго вашего благодетеля Анри Четвёртого, — никакой не князь, я с сожалением упоминал об этом…
  — Ложь есть один из грехов моих! — Савва кивнул Гере шатенистой французской шевелюрой, стриженной по-русски, «под горшок». — Я лгал. Лгали все, кто оказался рядом с мэтром Франсуа, то есть — рядом со смертью. Ученики разбежались. Родственники сменили фамилию. Это многих спасло. Хотя многих — не спасло: так иль иначе, раньше иль позже они угодили на эшафот. Но я, отъезжая из Франции, дерзко вставил в документы фамилию Равальяк, фамилию моего любимого учителя! Дерзость — тоже грех? Митрополит Ростовский пенял мне на мою дерзость! Но мне было уж почти всё sur le tambour, по барабану, хаос душу душил…
  — За что воевода Годунов пожаловал вас о     1615    годе    чином    сибирского     сына    боярского? — спросил Гера, чтобы переменить горестную тему.
  — «За что»… или «несмотря на что»?! — вспылил вдруг Савва. — Моя подружка объяснит вам разницу! У неё — острый язычок!
  Перед лицом Геры закачалась шпага. Укороченная до полусотни сантиметров, с махонькой узенькой гардой, без единого украшения… это была, при сём при всём, — именно шпага. И лейтенант Петропуло сообразил: сибирский боярский сын семнадцатого века Француженин владеет ею именно так, как должен владеть ею француз бурного семнадцатого столетия. (Аналогичный уровень продемонстрирует врагам молодой шевалье д’Артаньян восемь лет спустя, в 1627 году, когда явится к молодому королю наживать маршальский жезл). Но… сообразил Гера спокойно. Как если б никоих шпаг на расстоянии ближайших ста лье не существовало. Мне бы такие крепкие нервы!
  — Уточняю   факт, — сказал потомок капитана Петропуло.
  Савва возвратил шпагу в ножны за пазухой и признался:
  — Есть среди моих грехов также нетерпение. Самозащита, согласно новому царскому указу, слывёт: самосуд. Если ты подвергся нападению разбойников, ты обязан аккуратнейше отписать на бумаге жалобу, так называемое слезное челобитье, подать оную писулю в Стрелецкий приказ и терпеливейше ждать, пока стрельцы изловят-покарают злодеев. А я — нетерпелив. Я уничтожил разбойничью шайку в Замоскворечье, как стаю бешеных псов… и нарушил указ… и очутился в Сибири, где воевода меня, впрочем, приблизил к своей особе как знатока химии — «вод, руд и земель» по-местному. У кого-нибудь имеются ещё вопросы? Мне надлежит вскорости отъехать по службе.
  Я сказал:
  — У автора к выпускнику Сорбонны и служилому царёву воину в чине сибирского сына боярского есть дополнительный вопрос. Для чего понадобилось опасное путешествие из Франции на Русь? Ты ничего не знал о ней! Вернее: ты и твои парижские однокурсники знали о Руси не больше, чем было писано-печатано в злобных западноевропейских гравюрах, которые, начав плодиться со времён Ливонской войны Ивана Грозного, дали основное потомство во времена Смуты Лжедмитриев — Первого и Второго! Страх не остановил тебя?
  Савва ответил:
  — Primo, первое: страх в число моих грехов не входит, mon auteur! Secunda, второе: знал я о Руси больше, чем весь Париж, вместе взятый, ведь сосед мой по комнате в университетском педагогиуме звался — Michael de la Nouvelle Ville Russe, Михаил Новгородец, ещё Василем Шуйским  назначенный  в  Европу  наук  для.   Tertis, третье; именно бакалавр Новгородец подал мне мысль, которая сейчас — парус и руль многих лет жизни моей, коли не всей жизни в целом: он посоветовал обучить народы пользоваться идеями. И, наконец, quartus…
  — Да, quartus, в-четвёртых: какими идеями? Какими именно? В каком смысле? — перебил Савву Владимир Валентинович, входя к нам с моим рюкзаком. Мы — Сергей, Гера, Савва и я — не услышали звонок Пана Профессора, хотя отец услышал и отпер дверь. Слух — охотничий! Помор!
  — Идеями  как идеями, — сказал Пану Профессору выпускник Сорбонны и сибирский сын боярский. — Всюду, где я бывал, идеи восторженно принимались. Всюду идеи становились целью существования многих умных, добрых, честных, сильных, жаль — малообразованных людей. Но… нигде не становились средством. Средством улучшения человеческой жизни ни единая не стала. Люди в очередной раз приносились в жертву очередным идеям. «Ты будешь герой. Ты погибнешь за идею. Вперёд! В первую шеренгу! Ах, не хочешь в первую шеренгу? Изменник! Ты будешь казнён перед строем, дабы другим остальным в строю было — на Руси говорят — неповадно!». Так, о автор? Так, о мэтр?
  — Не так, — ответил я.
  — Не так! — ответил Владимир Валентинович. — Но Миша хотел со мной поговорить, когда шёл на кафедру. О чём-то важном поговорить. Запрос на перевод с факультета журналистики на исторический факультет для студента, продемонстрировавшего склонность к архивному научно-исследовательскому труду? Запрос готов. Quoi d’autre? Что ещё? О чем ты просил меня сообщить в Географическое общество? Повтори-ка!
  — Не советуете переводиться? — спросил я.
  — Советую переводиться!
  — Вы правы, я не гожусь в журналисты… совершенно не гожусь… вы правы, Владимир Валентинович…
  — Годишься! Из тебя выйдет боевой честный журналист. Но — журналист-любитель. Чем профессионалы  отличаются  от  любителей?  Я  говорил там! Вспомни!
  Савва, который (было видно) до отъезда желал напомнить нам ещё о чём-то из той беседы, — не стал ни о чём напоминать. Замолчал. Прислушался.
  — Профессионалы, говорили вы мне тогда возле общежития, зарабатывают своим ремеслом больше, чем затрачивают на своё ремесло…
  — …но любители, я дополняю здесь и сейчас, делают своё дело с любовью! Пусть — тратя слишком многое, а иногда и саму жизнь! Я рад, что ты переводишься с журфака. Ты веришь в то, что ты говоришь и делаешь. Слишком. Слишком!
  — Не понимаю… извините…
  — Поймёшь. Спасибо скажешь. Поэт Державин ведь сказал спасибо царю, когда царь честно признался: «Гаврила Романович, увольняю тебя из министров оттого, что ты слишком верно служишь».
  — Через сколько лет пойму?
  — Откуда я знаю?
  — В 1993 году, да?
  Владимир Валентинович взглянул на меня сквозь очки. Снял их. Взглянул на меня без (выражался Друг Народа) окуляров. Глаза — опять усталые. С воспалённой кожей возле переносицы, где давят пластмассовые детальки. Много читает. Столько всего он читает! Материал для лекций в старых пожелтевших книгах — раз. Лекции как таковые, держа блёклую машинопись на кафедре, — два. Студенческие опусы, курсовые да дипломные работы, — три. Ой, много! Хватит, чтобы зрение испортить! Линзы, вон, — уже толщиной с палец!.. Владимир Валентинович возвратил очки на место. Достал из кармана пальто прозрачный пластиковый футляр с перьевой авторучкой. Хорошей авторучкой! Двадцать пять рублей такая стоила в 1978 году! Золотое перо. Улучшенная заправка чернилами. Я приценивался к ней… и каждый раз отступал. Дорого! Двадцать пять обедов (хороших обедов с котлетами) в университетской столовой!..
  — Да откуда я знаю дату? — Владимир Валентинович улыбнулся. — И хорошо, что не знаю! А журналистику я вручу тебе как любителю. С девизом. Я хотел нанести на футляр девиз «Перо — оружие твоё, не бей по воробьям»… но нанёс другой, который нередко гравировался на шпагах: «Hoc ferrum non sine causa carpe, sine libenti noli ponere». Владей, пограничник!
  — «Без причины не вынимай из ножен, без победы не вкладывай в ножны», — перевёл Савва. — Мне, вправду, пора к себе, а ваши дела в двадцатом веке решайте вы, друзья, сами! Лучше, oui, решайте пером. В дискуссиях. Но уж коль враг вынудит… — Савва сунул руку за пазуху, напоминая этим движением кое-что кое о чём. — Лады, Мишель?
  — D’accord, Савва, — ответил я. — Иди в журналь спокойно.
  — Миш, я сварил пайковую гречку, раз уж в магазине хлеба не было! — позвал из камбуза отец. — Ты, Миш, представляешь, дядь Боря нас с главным инженером матами обматерил! И за что же он вот так… прямо со старта?.. Идите, гречка остывает! Где вы там все, мои говоруны?..
  — Натворил Лех делов! — сказал Сергей, когда мы ели. — Я его предупреждал! Предупреждал! Всё — зря, Лех решил удариться об стену головой и на собственной голове проверить: стена — твёрдая, ударяться об стену головой — больно и вредно! Хотя бригантиновцы своих не бросают. Гера будет бороться за Алексея как за оступившегося гражданина, я — как за раненного человека. Разберёмся. Уведём его из водоворота Мальстрим, в который адмирал влез, имея и компас, и лоцию. Начало есть: мы Леха остановили, пока Лех жив!.. Контрольный вопрос к Валентину: первый монтажный вариант СМВ способен работать только в этой квартире или везде?
  — Везде, — сказал Достошкин. В его руках был календарь с Суворовым. Такой же, как тот у Свинкса тот. Или… тот самый?.. — Но это, ребята, всего лишь первый монтажный вариант. Нужны ещё кое-какие детали. Нужен четвёртый клад.
  Я привстал, жуя гречку. Будь у меня сила, — я подскочил бы… но подскочить я ещё не мог…
  — Кстати! Контрольный вопрос к Гере: почему пятеро не открыли третий клад твоему предку Антону в восемнадцатом столетии? Антон не смог закончил освободительную Гаитянскую войну… а в третьем кладе были кое-какие артефакты, с помощью которых можно любую войну закончить! Вопрос: почему пятеро поступили так?
  — Ну, почему же? — спросил  Гера  насмешливо.
  — Гаитянская освободительная  война  не являлась освободительной, — ответил Сергей. — Вот причина.
  — Ну-у-у! — воскликнул П  ещё  насмешливее. — А какой же она была? Колониальной? Грабительской? Террористической?
  — Да, да, опять да. — Новосёлов трижды кивнул. — Но не была, а стала. Стала через год. У Ирины есть интересная монография.  Сэм  с  Аляски прислал.  Там  сказано:  рабы,  которых  освободил  народный  генерал Лувертюр, через  год  сделались  хуже,  чем  их  бывшие  хозяева. У них появились свои рабы, в том числе — чернокожие, как они сами. У них завелись свои методы устрашения. Возникала печально знаменитая гаитянская мафия. Ограбленные превратились в грабителей. Обиженные превратились в обидчиков. Мучили женщин-француженок. Мучили французских детей. Не тех, кто убивал и мучил, а тех, кто…
  — Кто не стрелял в ответ? — вырвалось у меня сквозь кашу.
  Сергей кивнул, соглашаясь, и в его волосах блеснула седина, как у Геры.
  Валентин повесил календарь над столом. Число «1978» вдруг переделалось в «1993». Перед двумя девятками заклубилась маленькая (меньше, чем в каминном зале вандейского шато старухи-маркизы!) голограмма: непривычно замусоренная площадь 1905 года, пустые гранитные постаменты, на которых полагается стоять бронзовым статуям революционеров. Статуй на голограмме нет. Видны железные крепления, которые остались от них. Из-за гранита доносится чугунный крик, усиливаемый мегафонами вроде тех, которые используются во время спортивных соревнований: «Бо-рис, у-хо-ди! Бо-рис, у-хо-ди!». Голограмма укрупнилась. Из-за постамента вышли обозлённые нетрезвые люди во главе с Витькой Мефистофелем. Мефистофель показался мне старым и обрюзгшим; с Витькиного подбородка — вместо нынешней бороды-клинышка — свисал жалкий пучок волосков. Голоса объединились в общий крик, пропитанный чуждым злобным настроением. «Бо-рис, у-хо-ди! Хва-тит, по-ру-лил! Мы ку-шать хо-тим! Вер-ни всё на-зад!». Я вдруг оказался внутри голограммы. Тоже — старый. Тоже — лысый. Я двинулся навстречу голографическим крикунам. Я поднял голографическую руку с голографическим диктофоном. С тем. Купленным возле аэропорта. «Дружок Бори Борисова! Придворный, мля, журналист!» — заорал неподалёку Радиогога. В голографических рядах щёлкнул выстрел. Две пистолетные пули — от нашего современного «ПМ 56А125» и от французского старинного «Лепаж» — столкнулись в воздухе передо мной и, безопасно для меня, разлетелись в рикошете. Всё потемнело. Ноги ослабели. Нервы. Эх, нервы! Они с 1983 года досаждают мне! С тех пор, как начальство в первый раз вынудило меня уволиться «по собственному желанию»!.. Я свалился на диван под стеной со следами от Свинксовой карты…
  — Вспоминай:  кто  мог  украсть  ту золотую деталь, без которой не получится рабочая серия? Вспоминай! Соседка? Процедурная медсестра? Вспоминай, Валь! — крикнул рядом со мной Гера.
  — Vous vous sentez mal, mon l’auteur? Вам плохо, автор? — крикнул Жак Сверчок в стороне от меня. — Но вы сами виноваты! Сами! Когда лейтенант Грильон прошёл через Апеннины, где мало кто из наших прошёл, ни разу не рухнув, он сделался командиром батальона и ждал вас, чтобы расхвастаться! А вы, жданный, не прилетели, чтобы вот сейчас налететь нежданным!.. Кто там пальнул в вас? Но я хорошо стреляю по-вандейски, сбивая чужую пулю своей, натренировался в Италии, а вы со временем оживёте. Только — оживайте сами! Доктор Ларрей занят: у генерала Буонапарте много больных после Египта.
  — Сколько лет тебе сейчас? — еле слышно отозвался я.
  — Вы, mon auteur, перебирайтесь к нам, хватит шептать сквозь время! Лет мне — девятнадцать ровно. Вчера обмывал лафитом годы и эполеты.
  — Приду. Хвастну новой перьевой ручкой. Но пока у меня — полный дом гостей … и серьёзные недоделанные дела, и… и en general, Grilion, je suis desole… в общем, лейтенант Грильон, извини меня!
  — Жду, — неохотно ответил Сверчок. — Только скорей уж вы там, вот-вот послышится сигнал к походу…
 
  ***
  Когда утомлённый отец захрапел на своей шинели на полу своего кабинета, а Валентин, Гера и Сергей ушли, я выбрался (борясь с головокружением) на кухню к отцовскому самодельному светильнику из штепселя, патрона и электролампочки.  Сел  за  обеденный  стол, вместо скатерти покрытый газетами.  Достал авторучку. Нацелился золотым пером в журналь:
  — Фиксирую! Командир батальона лейтенант Грильон, старик девятнадцати лет! Батальон, стой, раз-два! Disperser! С акцентом говорю, да? Disperser! Разойдись! Родственники будут прощаться.
  — Лейтенант Грильон, вправду, самый древний старец в батальоне! Шестнадцатилетки — командиры рот и взводов, пятнадцатилетки — рядовые солдаты в ротах и во взводах, а мне-то аж  девятнадцать! — воскликнул Сверчок. Я перешёл в Париж 1799 год и сел на кучу камня, заготовленного там для ремонта мостовой, подложив под зад тамошнюю газету с незапоминающимся названием, которую дал мне Жак. Сам Жак оседлал другую кучу, подложив другую газету под свои новые офицерские лосины. — Генерал Буонапарте твердил нам: «Лучший солдат — тот, кому лет пятнадцать! Может всё, что могут взрослые, а не боится ничего, кроме упрёка в том, что люди полутора десятков годов способны хоть чего-то испугаться!». Вы, отюр, снова думаете о Чужаковых тикалках?
  — Почём тебе знать, Грильон, о чём я думаю?.. На голограмме Чужака был не ты, и ты останешься целым-невредимым!
  — А как ещё! Я остался цел-невредим в Италии, где многие наши оказались не целы и вредимы! Итальянцы хотели от меня дождаться, чтоб я, как Жозеф Бара в нормандском селении Жалле, отказался кричать «Позор Бонапарту!». «Француз вот-вот закричит «Слава Республике!», француза можно будет резать!». А я крикнул: «Позор Бонапарту!». Взял да и крикнул. И ещё раз крикнул… и ещё раз… и итальянские челюсти отпали до уровня итальянских подошв… но ночью, когда местные упились, думая, что победили, я сложил на дорогу близ Везувия всех, кого я днём, под крик, запомнил. Простота нормандская был мой друг Жозеф! Его разорвали в Жалле шуаны. Хотя кокарду из рук не сумели выдрать. Он кокарду вместе с гусарским своим головным убором крепко стиснул. Для чего нужна ему она в «вечной казённой квартире», — вопрос отдельный… а — крепко. С нею умер. «Марсельезу» запел, кровью подавился и умер. Глупая смерть. Красивая. Но — глупая.
  — Имеется в виду Жозеф Барра из Фонтенбло? — уточнил я. — O-la-la, когда-то ты совсем иначе рассуждал, Грильон! Но я не верну мою новую авторучку в футляр, пока наш сюжет не подойдёт к последней точке.
  — Все мы красиво рассуждали, месье автор! — сказал Жак. Сюжет знакомо-зыбко заколыхался. Сквозь огни факелов 1799 года проступило дымное зарево над Кремлём 1812 года. Сверчок радостно воскликнул: — Сюда ведёт свою колонну полковник Республики Жозеф Леопольд Сигисбер Гюго! Вы знаете полковника Гюго?
  — Отдалённо,  —  сказал я.  —  В  1802 году нашего варианта истории, когда бывший полковник Республики Жозеф Леопольд Сигисбер Гюго уже привычно числился среди генералов императора Наполеона Бонапарта, родился на свет генеральский сын Виктор Мари Гюго. Вырос. Стал писателем. В 1830 году опубликовал роман «Отверженные», в котором упоминается мальчик Гаврош Тардье, боец революционного отряда. Но — вопрос: а в вашем варианте истории Гаврош будет существовать? Или вместо него здесь окажется другой мальчишка, который будет настолько же отличаться от Гавроша в худшую сторону, насколько маршал д’Артаньяни отличался в худшую сторону от д’Артаньяна из «Трёх мушкетёров» Александра Дави де ла Пайетри Дюма, сына наполеоновского полковника по имени Томас-Александр Дюма?.. Другой вопрос: запомнят ли здесь барабанщика из немецкой революционной песни 1918 года «Мы шли под грохот канонады»? У нас барабанщик — вернее, трубач — Фридрих Вайнек был позабыт на тридцать один год. Вспомнили его только после Второй Мировой войны. В 1949 году и только в Германской Демократической республике, которая включает меньше половины немецких земель. Хотя, например, шлягеры о барабанщиках и трубачах гитлерюгенда зазвенели, задребезжали по всей Германии, превратившейся в рейх, едва только у ветеранов Первой Мировой войны — битых, но не наученных этим битьём ничему полезному, — выросли сыновья-гитлерюгендовцы. Затем рейх рухнул, продержавшись на крови этих сыновей меньше тринадцати лет, с 1933 по 1945. К слову, Жак, Наполеон продержался… продержится на крови французских мальчишек тоже около тринадцати лет, с первого консульского 1802 по последний императорский 1814 год! Совпадение? Будем считать для понятности: совпадение!.. Жертвы были одинаково напрасны. Миллионы детей там и там, едва повзрослев, сошли в раненную землю, а отвергнутый эпизод упрямо лезет в мой сюжет на правах финального: огонь, дым, пистолет в руках русского мальчика, офицер-француз на чужой для него земле! Почему? «Предсказанное будущее» давно разрушилось! Роз говорила, что ты станешь офицером в 1812 году, а ты стал офицером во время Итальянской кампании 1797 года! На голограмме был не мой Жак! На голограмме был, действительно, другой Жак! Сюжет закончен!
  — Вы вот всё думаете над чем-то, думаете, думаете, messier auteur, господин автор, а разъяснили  бы  вы  мне  кое-какие   неясные   штуки   касаемо двадцатого века! — сказал комбат Грильон. — Жозефина-Роза нагадала мне по косточкам на верёвочке, что я увижу 1919 год, но недавно верёвочка разорвалась и с неё ко мне под ноги прилетела косточка с числом «1993»! Что случится в 1993 году, автор?
  — Только-только наступил 1978…
  — Эх! У кого бы ещё спросить? Куда пропал Роджерс? Верните Чужака Роджерса, я у него спрошу!.. — Жак принялся отбивать такт пальцами по пряжке офицерского ремня. Где-то рядом звонкий мальчишеский голос пел предпоследний куплет «Марсельезы»: «Все станут солдатами, чтобы биться против вас, и если они упадут, то наши молодые герои, которых земля снова родит, будут готовы биться против вас!». Я молчал. Жак сам — без меня — решил, скребя рыжие волосы под гренадерским головным убором из бурого медвежьего меха: — Успеете разъяснить мне 1993 год в другой раз! Только уж честно разъясняйте, автор! Картинка от часов Роджерса — чушь! Гренадер не способен отнять единственную корову у бедной семьи! Когда мы, отступив в Тулон, ждали корабля до Бреста, я отдавал тамошним вдовам половину пайка хлебного своего и ловил вандейской ивовой сетью морскую рыбу для тамошних сирот. Это — было. А то, что Роджерс Чужак нагадал, не может произойти ни в 1812, ни в 1919, ни в 1993 году!
  — Произойдёт. Не с тобой. С другими. Со многими. Множество раз. Я читал исторические монографии.
  Грильон сбил медвежью шапку на затылок:
  — Вы повернёте сюжет туда, где чужие книги соврали, citoyen auteur… messier auteur!
  — А вдруг, если я изменю сюжет, в 1802 году у Жозефа Леопольда Сигисбера Гюго не родится сын Виктор Мари Гюго и в 1830 году не выйдет из печати роман Виктора Мари Гюго «Отверженные», где Гаврош — один из лучших героев?
  — Не-е-а, Гаврош пусть возникает, а Виктор Мари пусть рождается похожим на своего папашу, на Жозефа Леопольда Сигисбера, которого я хорошо знаю!.. Кстати: будет ли внук-автор у вандейского корабельного мастера по фамилии Верн? Старина Верн рассказывал горностаям в 1795 году о подводных городах.
  — В каком году?
  — В 1795, говорю же!
  — Стоп! «Сыновья Марата» орудовали в Вандее в 1794…
  — Орудовали.  В  1794.  Но старина Верн помог маркизу Артуру-Жану уйти из города Нант, департамент Вандея, в Шотландию большим кораблём и увезти-спасти всех горностаев. По дороге он вспомнил о морских подводных городах. Слушайте внимательно, автор, я сам всё скажу… и поворачивайте сюжет так, чтоб у корабельщика  Верна  и у вояки Гюго  родились потомки-авторы да чтоб все герои этих потомков-авторов сочинились смелы-веселы, не в виде трусливой добычи для злых людей, но в виде смелых защитников для людей добрых! Слышали, автор? Делайте! Вот тогда будет толк!
  — Мальчишки часто становятся жертвами мерзавцев. Все мальчишки. Настоящие и вымышленные. Идут за мерзавцами, считая злодеев героями, верят, верят, бесконечно верят — и падают на барабаны…
  — Но кто-то, влетев ко мне из будущего, утверждал: история их научила-предупредила!
  — История учит только потомков, — полупризнал, полувозразил я наспех, — а потомки не всегда хорошо учатся. Многие предпочли совершить те же глупости с самого начала до самого конца, чтобы убедиться: это, с начала до конца, — именно ошибки, которые нельзя было совершать никогда вообще.
  — Автор упрекнул меня за то, что я стал другим, но сам он изменился гораздо сильнее… и, действительно, в худшую сторону! Доспорим о 1993 годе в другой раз! Мне сейчас недосуг!
  — Что за дело у тебя появилось вдруг? На кого ты смотришь?
  — Обождите, автор! Мне, вправду, сейчас недосуг!
  Жак отвернулся от меня. Точнее сказать: повернулся к Марианне, симпатичной, но не слишком доброй на вид девушке, которая вдруг быстро вышла из толпы. И к её отцу-галантерейщику, который вышел вслед за ней. И к какому-то третьему гражданину… либо господину… который подбирался к ним всем, включая Грильона. Марианнин отец и Марианна озирались по сторонам: они были мало рады встрече с третьим. А третий был рад весьма — и выражал свою радость в гнилозубой ухмылке:
  — Друг-спекулянт! Вы жужжали ребятам, когда все мы — включая вас — были одинаково бедны, чтоб одинаково ненавидеть всех богатых: «Который грабит нас, будет сам ограблен!». Но земля — круглая! Ваши слова, облетев мир по кругу, вернулись к вам! Пришло ваше время делиться награбленным золотишком с теми, кого вы столько лет обирали под маркою торга! Виконт был скромней в аппетитах, чем вы! Надо делиться!.. Надо делиться! Делитесь!
  Марианнин отец зарыскал глазами. В сторону Марианны… в сторону Жака… в сторону этого третьего:
  — Какую сумму ты на этот раз решил с меня содрать, Бернар Франсуа Бальзак из Лангедока?
  — Совсем как в тот раз, ok! Всю! — Третий оскалился ещё шире, и я вдруг вспомнил: «ok» со значением «да» — словечко, характерное для южан, в остальной Франции говорят — «oui»… а автор «Шуанов», «Гобсека», «Шагреневой кожи» Оноре Бальзак родился 20 мая этого 1799 года в городе Тур на реке Луаре, юг Франции, прежняя королевская провинция Лангедок! (Чуть раньше, чем Александр Сергеевич Пушкин в Москве на Москве-реке). Передо мной — бальзаковсий папа и прототип бальзаковского главного антигероя в романе «Гобсек»! Ну, папаша мэтру Бальзаку достался!.. — Неправдой нажито у вас с Марианною всё. Однако ж малу толику я вам с Марианной опять, как тогда, оставлю… монет двадцать… ну, тридцать… ну, сорок, ok, ok, мы на южной тёплой Луаре — такие добряки…
  — Разбойники вы все сплошь на вашей южной тёплой Луаре! Гораздо хуже северных шуанов в холодной Нормандии! От хорошего отношения к вам со стороны ближних соседей ваших вы становитесь уродами, как мягкая сырая глина становится камнем от солнца, и впиваетесь зубами в ближних, потому что они — близко и потому что они, в ответ на зло, не стреляют по злодеям! Ты — хорошо грамотный, ты — образованный, ты служил до революции переписчиком бумаг в Королевском совете, дружил с энциклопедистами, готовил документы для Генеральных Штатов 1789 года… но я не верю, что всё это был ты, Бернар Франсуа!
  Марианнин отец, оставив Марианну, бросился бежать. Слова Жака, которые прозвучали секунду спустя, относились (я понял) только к южанину:
  — Вуалю, катер! Брысь, кот!
  Южанин бросился бежать в другую сторону. Марианна осталась на месте. Отец вернулся к ней. Жак крикнул:
  — Барабан, сигнал к походу! Живо!
  Мальчишка с медалью поднял и резко опустил барабанные палочки. Сигнал встревожил звуковыми волнами определённой строгой частоты пыль,  которая   беспорядочно   колыхалась   в  воздухе. Комбат Грильон крикнул, пока батальон выполнял команду:
  — Эх, чёрт возьми всех нас! — и крик перешёл в умелое пение:
 
  Amour sacre de la Patrie,
  Conduis, soutiens nos bras vengeurs
  Liberte, Liberte cherie,
  Combats avec tes defenseurs!
  Sous nos drapeaux que la victoire
  Accoure a tes males accents,
  Que tes ennemis expirants
  Voient ton triomphe et notre gloire 32!
   
Святая любовь Родины, проведи, поддержи нашу руку мести! Свобода, дорогая свобода, борись вместе с твоими защитниками! Под наши флаги пусть победа спешит громогласно, пусть твои поверженные враги видят твой триумф и нашу славу! Так кончается наша песня, автор… но она не кончится никогда!.. Орлы французские, вы почему молчите, не поёте? На кого пялитесь?
  Мимо пробежала серая изящная лошадь. В седле сидел генерал Буонапарте. Солдаты и офицеры другого батальона, отбивая шаг, взвыли — «Вива Бонапарт!»… но подчинённым Жака сделалось (я понял) не до генерала на серой лошади. Батальон перестал петь и маршировать. Что произошло? Автор должен знать, почему первые два отряда уходят (как раньше шли) вперёд, а люди Сверчка замерли, словно перед стеной! Автор должен знать, почему генерал Буонапарте вдруг повернул свою лошадь обратно, а перед знаменем батальона, предводимого лейтенантом Сверчком, встала вместо стены, раскинув худые руки под рваной накидкой, старуха с уродливым лицом, составленным из разнокалиберных бородавок! Что за старуха? Почему она возникла в сюжете? Кто ей разрешил? Я, автор, — не разрешал!
  — Великанов низвергают другие великаны, — заскрипела она, и бородавки вокруг беззубого рта с оттопыренными губами, похожими на клюв, запульсировали в такт словам. — Останови войско и остановись сам, либо явится другое войско с края земли, способное всех вас низвергнуть! У пророка Исайи в Святом Писании писано, я помню, знакомая монахиня читала вслух: «И поднимет Господь знамя народам дальним, и даст знак живущему на краю земли, — и живущий на краю земли легко и скоро придёт; не будет у него ни  усталого,  ни  изнемогающего; ни один не задремлет и не заснёт, и не снимется пояс с чресл его, и не разорвётся ремень у обуви его; стрелы его заострены, и все луки его натянуты; копыта коней его подобны кремню, и колёса его — как вихрь…» 33.
  — Вандейская колдунья Буфо, ты добралась до Парижа! — вскричал комбат Грильон. — Ладно уж, спасибо тебе, ты вылечила там, в Вандее, мятежного короля Артура ещё раз, после боёв с черноколпачниками, которые называют себя — «Дети Марата», в Шотландию он уехал здоровым! Но чего тебе надо тут? Шляешься от предместья к предместью вслед за косматым сумасшедшим Фортунатосом, который напророчил южанину Бернадоту королевство в холодной стране, именем Швеция, и вместе с Фортунатосом мутишь умы! Citoyen auteur… monsieur auteur, прогоните Жабу! Вы прогнали Чужака!
  — Передо мной — э заместительница начальника рептильской экспедиции по науке шари Бёфё в костюме старой знахарки-бретонки Буфо! — шутливым тоном прокомментировал я. — Жёсткий бородавчатый характер! Но договориться с ней я, Жак, попробую. Автор приветствует вас, э шари! — (Старуха зыркнула в мою сторону чёрными, без белков, глазами). — Что касается генерала, которого автор тоже приветствует… — (Гражданин… то есть, господин Буонапарте безотрывно зырил на меня). — Когда вы геройствовали в Египте, прежде чем бросить там половину своих подчинённых умирать от местных инфекционных болезней, против которых у старика Ларрея не нашлось средств, — вы избегали участия в языческих культах? Избегали? Отвечайте сразу, то есть — честно! Oui ou non? Да или нет?
  — Какие культы? — ответил Наполеоне вопросом на вопрос, как истинный парижанин, и  его  корсиканский  акцент  сделался особенно заметным.  —  Какой  Египет?  Вы  о  чём здесь проклеветали?
  — Египет — один. Куда вас там, в Египте, носил древнеегипетский дух пустынь Сет, — я не знаю. Избегать нужно всех языческих культов. Некоторые отдельно взятые люди у нас в двадцатом веке, которых у нас в двадцатом веке очень много, по сей день ломают свои умы: «Каким образом Наполеон заключил с тёмными силами договор на тринадцать лет, с 1802 по 1815, чтобы выиграть все сражения на пути к мировому господству? Какие документы и чем — не кровью ли — Наполеон подписывал? Удастся кому-нибудь — хотя бы нам, к примеру, — испробовать Наполеонов способ?..».
  — Моё имя — Наполеоне Буонапарте, Счастливый Неаполитанец, никакого Наполеона Бонапарта я не знаю! — крикнул генерал, обнажив клинок.
  — Прекратите махаться железяками,  а  то  заранее выселю вас из моего сюжета на остров Святой Елены! — предупредил я. — Вы туда, с вашим скверным характером, всё равно угодите когда-нибудь, но лучше уж — побыстрей, тогда вы искалечите меньше народу!.. Ваше военное счастье изменит вам уже в 1814 году, до истечения тринадцати лет. Вы в 1815 году вернёте себе императорский титул сомнительным образом и проиграете решающую битву при Ватерлоо, Нидерланды. А Грильона оставьте-ка в покое! Не превращайте Жака в одного из ваших наполеоновских мародёров! Я приказываю! Я — автор!.. Как поживает Луи-Лазар Гош? Он сделается маршалом, как Ней и Мюрат?
  — Умер Гош, — буркнул генерал.
  — Ах, отчего ж? От любви к Жозефине-Роз, которая — в  отличие  от  вас — радовалась возвращению ложно обвинённых?
  Буонапарте спрятал клинок в ножны:
  — Туберкулёз у Гоша был. Тюремный. И последствия пуль в правое лёгкое. И ещё что-то.  Придумывайте… уточняйте диагноз сами! Вы — автор!
  — Уйдём,  бабушка  Бёфё,    уйдём,   —   послышался ещё один голос.
  Молодой голос.
  Даже — детский.
  Мне вспомнились вандейские болота.
  Рядом со старухой возникла девочка Инниных лет. Пять пальцев на каждой руке (и мизинцы не оттопырились в сторону). Волосы — рыжие кудри. Нос, правда, слишком курнос. Зубы, когда она улыбнулась мне, оказались менее великолепны, чем у Чужака Роджерса. Но — ладно! Революция, война, послереволюционный дефицит, вновь война… зубы как зубы, у других детей — ещё хуже!.. Кто-то взял лошадь за уздечку, чтобы вывести её из сюжета. Лошадь с генералом в седле (скажу ради правды) не сопротивлялась… а старуха прошептала девочке:
  — Мириан! Мой сын и твой дядя Родждр умирает. Правое сердце остановилось, вскоре остановится левое. Он не в силах вернуться в Ату. Земля станет его могилой. Я тоже не уйду с сухих камней. Я останусь на его могиле, ю. Так делают земные матери.
  Мириан! Вот имя рептилки из объекта М87 по каталогу королевского экс-штурмана Мессье!
  — Умрёт, э?  — заспорил я. —  При рептильской медицине и при условии, что вы, э Бёфё, — врач по образованию? Опасаюсь, что ваш сынок проживёт чересчур долго и вы будете жалеть об этом чересчур горько! Уезжайте, э, на тот морской берег, где аббатиса Ле-Бек была добра к вам… а ещё лучше — улетайте в М87… в Ату, как вы называете свою галактику… короче, убирайтесь отсюда, прихватив с собой всю экспедицию, которая занялась тёмными делами вместо просветительства! В свою галактику! Подальше от Земли! На Земле вы все — Чужаки!
  — Открою вам тайну, автор: мы на Земле суть не чужаки, а малоизвестная земная цивилизация! — заспорила со мной Мириан. — Ни в какой галактике М87 мы не жили, ни в какую галактику вообще переселяться, чтобы там размножаться и возвращаться сюда, мы не собираемся! Дядя Родждр вам — да только ли вам одному? — мозг заморочил! Чёрная дыра там, в галактике М87 созвездия Девы! Чёр-на-я ды-ра! Жить в таких условиях невозможно, вы изучали астрономию, вы понимаете! Можно лишь бороться за выживание, это — скучно и надоедает почти сразу!.. Наша цивилизация возникла миллионы лет назад, о нас успели все забыть, а ваша цивилизация возникла всего-навсего краткие сотни тысяч лет тому назад и сама о себе  хорошо помнит. Где мы живём? Вопрос! Да придумали, где жить! Ответ! Для вас этот мир — планета Земля, но он — планета Океан, Ату по-нашему: суша составляет менее тридцати процентов площади геоида. В Ату мы живём. В кораблях типа ваших будущих подводных лодок. Кто-то удивляется: «Так утонуть можно!». Кто-то удивляется: «Значит, вы — потомство Платоновых атлантов?». Месье Верн из Бретани — единственный, кто всё понял и, поняв, решил всё внукам своим растолковать. Проинформируйте меня двести лет спустя, э автор: растолковал ли? Я возглавила отряд. Артур-Иан мне подчинён. И подчинится. И останется жив, голова горячая!
  — По какому праву ты возглавила отряд, э Мириан?
  — Хотите сказать: э шари Мириан? Выборы в Академии состоялись! Я — действительный член Академии! Но я ничего не буду делать за людей,  хотя люди, как вы знаете, — земляки мне. Такова моя концепция. Действуйте, ээ революционеры! Генерируйте революционные идеи, создавайте революционные структуры для их воплощения, занимайтесь самокритикой чаще, чем критикой да — крайности смыкаются — самолюбованием. И вы справитесь! Я только помешаю двоим-троим эволюционерам отравить вас. Не позволю им подсунуть вам информационный токсин, ничтоже иммунитета дающий. Но остальное, автор, — сами, сами, сами! Вы, как все младшие братья во всех мирах, повторяете: «Старшая сестра, я — большой! Я могу! Не считай меня глупым и маленьким!». Раз так, — пора от слов переходить к делу. Вы, гуманоиды, не умеете регенерироваться, но вы — крупнее, ваш мозг — больше, кровь — постоянно горячая, а не временно тёплая от нагрева под солнцем или в скафандре, вы не впадаете в долгий сезонный анабиоз, у вас появляются сразу мыслящие дети, а не бессмысленные яйца. Развивайтесь! Тогда мы с вами встретимся через двести лет на равных!.. Бабушка, вот катер! Ты уезжаешь сейчас же! Всего наилучшего, автор, в 1993 году я буду ждать, у вас остаётся два столетия… меньше двух столетий!.. Когда Лермонтов создал стихотворение «В шапке золота литого старый русский великан ожидал себе другого из заморских дальних стран»? Мой хроноскоп барахлит. 1832 год?
  — Квё.
  — Прочтёте? Вы — гуманоид, а это — стихи для существ с горячей кровью.
  — Вытерпишь, шари, мою неумелую декламацию?
  — Читайте, читайте! Времени мало!
  — Слушайте.
 
  В шапке золота литого
  Старый русский великан
  Поджидал к себе другого
  Из далёких чуждых стран.
  За горами, за долами
  Уж гремел об нём рассказ
  И померяться главами
  Захотелось им хоть раз.
  И пришёл с грозой военной
  Трёхнедельный удалец,
  И рукою дерзновенной
  Хвать за вражеский венец.
  Но улыбкой роковою
  Русский витязь отвечал:
  Посмотрел — тряхнул главою…
  Ахнул дерзкий — и упал!
  Но упал он в дальнем море
  На неведомый гранит,
  Там, где буря на просторе
  Над пучиною шумит.
 
У меня, в свою очередь, — последний вопрос к тебе, э шари! Кто заразил гуманоидов Европы рептильской модой валяться на пляжах и впитывать телом солнечный ультрафиолет? Англичанин Уильям Кларк, который внедрил загар как медицинскую процедуру в 1736 году, — настоящий англичанин или ещё один переодетый Чужак?.. Где вы, ээ шари Мириан и Бёфё? Куда пропали?
  Давать ответы на мои вопросы оказалось некому. Обе рептилки вдруг исчезли, как будто растворились в воздухе. Батальон ушёл, мой друг-командир ушёл вместе с батальоном. Стихла «Марсельеза», которую пели пятнадцатилетние солдаты и шестнадцатилетние начальники. Сотни метров пыльного пространства отделили автора от героя. Метрическая система, наконец, принята. Это даёт мне право говорить так. Сотни метров пространства… и — сотни лет времени!.. Я вернулся к себе в двадцатый век навсегда.
  Что я мог сделать, дорогой читатель?
  Ну скажите мне: что я, автор, мог  е щ ё  сделать? История наполеоновского офицера, его свёкра, его жены и детей — это совсем другая история.
 
 
  Эпилог
 
  Савва Француженин навестил меня в 1988 году. L’histoire continue, история имела продолжение, и он прилетел, чтобы рассказать его. Семён Дежнёв — сын Ивана Дежни — подружился на реке Анадырь с китайцем-капитаном Хэ. Течение Куросио, шаля, уносит мелкие суда на Северо-Восток аж до Аляски. Унесло и крупную джонку. Но Хэ был младшим дальним сородичем великого морехода Чжэн Хэ, который с 1405 по 1433 год, идя вдоль берегов Юго-Восточной и Южной Азии, увидел Северо-Восточную Африку. Скромный потомок великого предка, двигаясь  вдоль    восточных    азиатских    берегов,   сумел вырваться из Куросио… и увидел Чукотку. В 1663 году Семён Иванович направился в Москву с ясаком. Попутно он свёз Хэ в Красноярск к пенсионеру Савве. Оттуда, мол, путь в Китай — известен, купцы по чай, по имбирь  ездят  старыми  сухопутными  дорогами  со времён казака Петлина и не терпят премногих опасностей, как мореходы. На каком наречии объяснялись француз и китаец семнадцатого века? На пальцах тоже объяснялись. Но друг друга поняли. Хэ вычертил берестяную карту — маршрут своего предка. Француженин удивился: «Это у вас, рядом с вашим Китайским государством, — что? Это у вас на чертеже, к югу от Молуккских островов, — та самая, значит, Новая Голландия, которую открыл, все силы затратив, мой друг Янсзон?». Хэ удивился в ответ: «Почему новая? Всю жизнь она там! Кто-то из наших пробовал жемчуг ловить, золото мыть, на крокодилов охотиться, но туземцы тамошние — слишком дики…». Слова «слишком дики» были passe inapercu, пропущено мимо ушей. Савву и Михайлу, который вскоре приехал в Красноярск, заинтересовало слово «туземцы». Я в 1668 году увидел старых капитанов далеко от Красноярска. И близко к тем местам, где в 1985 году был снят… будет снят «Данди по прозвищу Крокодил». Фильм мы с Саввой, кстати сказать, посмотрели, он именно тогда вышел на наши городские экраны. Француженин хохотал весь сеанс. Но под конец всплакнул. Ностальгия, ностальгия!.. Стариков окружали новые друзья: австралийские аборигены, которые отлично владели бумерангами, да молуккские малайцы-островитяне, которые одинаково умело пользовались отцовскими духовыми ружьями (трубками для метания маленьких стрел) и трофейными голландскими аркебузами. На Крокодильем берегу работала тренировочная база местных пограничников. Жуткая Тридцатилетняя война в Европе закончилась Вестфальским миром 1648 года, который дал старт формированию новых государств. По новому принципу. Национальному принципу. Ядром государства считалась теперь не какая-нибудь феодальная семья с клановой застарелой гордыней, а — нация. Прекрасно? Oui! Но взамен одной европейской войны началась отвратительная колониальная экспансия по всей Земле. Голландцы, которых Савва уважал за их старинное сопротивление испанцам, показали себя на малайских Молуккских островах так же скверно, как сами испанцы — на малайских Филиппинах, где (ведь шла очередная война Испании с Англией и Атлантика была закрыта для галеонов!) отдыхал после переходов через Тихий океан золотой флот Испанского Перу. Пограничники сумели противостоять колониальным наездам, Австралия в тот раз не стала ни испанской, ни голландской. Но Михайло и Савва, закончив опасный просветительный визит к вице-королям испанской Вест-Индии, на склоне лет своих затеяли второй, ещё более опасный, дабы объяснить губернаторам голландской Ост-Индии: вы — умные люди, вы должны понять, что идею собственной свободы не подобает разуметь как идею чужой неволи! Читатель представляет, сколько я, автор, проштудировал специальной литературы, старой и новой, чтобы разобраться в проблемах, которые мои герои решали… а главное — решили, в конце концов, с блеском?.. Новгородец навестил друзей-индусов. Там вызревала своя беда. Раджи самозабвенно (как русские князья времён «Слова о полку Игореве: «о малом «это великое» молвя») сводили мелкие счёты под видом решения принципиальных политических вопросов, а колонизаторы  готовились к атаке. Восемнадцатый век начинался. Как в фильме о Шерлоке Холмсе начинался двадцатый век с его двумя мировыми войнами. Этот фильм понравился Михайле, Новгородец много раз смотрел его, когда у меня появился видеоплеер…
  Когда перевалил за середину 1991 год, к моей старой пишущей машинке явились сэр, герр, синьор, сеньор, месье.  Старое грязное золото,  похищенное — не взятое, именно похищенное — из тайников,   липло   ко  множеству  молодых,  выхоленно-розовых, жадных, преступных рук. Возникала мафия, гораздо более страшная, чем всё до неё. Автор должен был предпринять меры к тому, чтобы трагические события окончились мирно. Я ещё раз переслушал старую диктофонную плёнку — разговор с субъектом, которого звал когда-то: Свинкс. Я, в  конце  концов,  разобрался, как работают информационные токсины. Хотя свою проблему герои вдруг решили сами — и решили наиудивительнейшим для меня, своего автора, способом…
  13 января 1993 года — в канун Старого Нового Года, праздника старых друзей, — на огонёк монитора моего первого компьютера заглянули не постаревшая (рептилы живут две тысячи лет) Мириан, повзрослевший Артур-Иан, Таня с семейством. У них был свой разговор о своей проблеме, которую они — опять-таки — решили, в итоге, значительно раньше меня…
  Но Жака Грильона я ни в 1988, ни в 1991, ни в 1993 году не видел.
  Я его никогда больше не видел.
  Ни разу. Jamais.
  Я никогда больше не летал к Сверчку.
  Это — трусость с моей стороны? Сложный вопрос! Автор должен полностью и до конца отвечать за своего героя, а Жак остался наедине с историческим процессом рубежа бурного восемнадцатого века и ещё более бурного девятнадцатого!  Хотя…  встречный  вопрос:  если  бы  я  сочинил безмятежно-благополучный финал, это было бы честно с моей стороны? Нет. А убедиться,  что  «предсказанное  будущее»  не  разрушилось и наполеоновский мародёр — это и есть мой Жак, было бы слишком страшно.
  Стану верить, как верят люди на каждой планете: исторический процесс повернёт куда надо, кавалерийские кони не вытопчут росистых трав и земля не сгорит ни от пушечных, ни, тем более, от ядерных ударов. Разве это мало — верить в лучшее?
  А барабан сыну Саньке мы — я и Вера — подарили настоящий. Перед Новым 1996 годом. Не игрушечный, как в песне. Оркестровую ударную установку. Типа той, что показана в фильме «Не болит голова у дятла». Для группы «Октябрь», которую в мае 1994 году создали Санькины старшие друзья: Станислав Достошкин и Алексей Полынин.
 
 
   18.05.1978 — 16.02.2026, Свердловск — Хабаровск.
 
     1 Из свободных источников Интернет, https://www.rusf.ru/vk/. Обычно публикуется более развёрнутый вариант, но здесь дан тот, в котором я услышал песню в Свердловске в 1976 году. — Авт.
     2 См. https://ru.wikipedia.org/wiki/ .
     3 Я — Михаил, я учусь на первом курсе факультета журналистики (фр.).
     4 Неприлично (фр.).
     5 Кстати: эту песню советские диссиденты разных степеней диссидентскости почти всегда пели именно вот так, превращая её в антисоветскую. Т. е., пели неправильно. «Красная сволочь» в авторском тексте отсутствует. (См. https://dzen.ru/a/ ZA8Pw5cDb3YQHwuz). О самодеятельных злонамеренных переделках песен мы ещё поговорим в дальнейшем. — Авт.
     6 Свидания (фр.).
     7 Они получили свои орехи (фр.).
     8 Она должна прийти! (фр.).
     9 Доброй ночи! До встреч! (фр.).
     10 См. https://ru.wikipedia.org/wiki/Ah!_. Именно так, с пожеланием свободы австрийскому народу, пели свою революционную песню французы в революционном Париже. — Авт.
     11 Нефеля — муть по-горнопромышленному. Существует также прибор: нефелометр.
     12 См.: https://dzen.ru/a/Y5CvgH_rEDnwnqcX.
     13 Б. Окуджава. Отшумели песни нашего полка. Из свободных источников Интернет.
     14 Там же.
     15 С. Маршак. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 5. — М.: Художественная литература, 1970. С. 376-377.
     16 В свободном доступе в Интернет есть другие варианты этой песни. Разные. Разной степени конфликта с правописанием и с моралью. Здесь цитируется тот, который слышан мной в Свердловске в 1976 году в живом исполнении. — Авт.
     17 Из свободных источников Интернет, https://www. rusf.ru/vk/.
     18 Британцы (фр.).
     19 Вот (фр.).
     20 Аплодируйте (лат.).
     21 Аплодируйте сейчас (лат.).
     22 Здесь и далее текст монографии А. Восленского «Номенклатура» цитируется по широкотиражному изданию 1990 года, поскольку самиздатовских вариантов, которые распространялись в СССР с 1970 года, у меня нет и не было. — Авт.
     23 См. https://ru.wikipedia.org/wiki/.
     24 Подразумевается «псевдо-шпионский», пародийный, изрядно смешной роман Л. Давыдычева «Руки вверх, или враг №1», популярный в 1970-х годах. В 1980-х, буквально в последние советские годы, по роману был снят далеко не пародийный и изрядно страшный фильм. Что самое интересное: снят был на Рижской киностудии. Именно Риге оказалась наиболее близка тема иностранного шпионажа и отечественной шпиономании? Так? Или не так? — Авт.
     25 Альтшуллер М. Г., Мартынов И. Ф. «Звучащий стих свободы ради…». О читателях декабристской поры. М., «Книга», 1976. 120 с.
     26 Цит. по: https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_ 002504170/. Валишевский, Казимир Феликсович (1849-1935). Смутное время / Казимир Валишевский. — Москва : РИПОЛ классик, 2005. — 350 с. : 21 см — (Происхождение современной России) (в пер.).
     27 Исходный вариант песни см.: Мы на огненных мчались конях. Музыка: А. Пахмутова Слова: С. Гребенников. 1973 г. Большой детский хор Гостелерадио СССР. Из свободных источников Интернет, http://www.sovmusic.ru/download.php?fname=minaogne. Искажённых вариантов бытовало множество, поскольку искажались в быту — ради насмешек — почти все советские песни.
     28 Ты выглядишь смешно (фр.).
     29 См. https://vk.com/topic-21761529_25515685. Далеко не самый похабный вариант. В Сети есть попохабнее.
     30 М. Анищенко. 1946-й. Из свободных источников Интернет, https://stihi.ru/diary/indoutkin/2013-01-22 .
     31 На берегу (фр.).
     32 См. https://ru.wikipedia.org/wiki/.
     33 Из свободных источников Интернет, http://www.my-bible.Info/biblio/biblija/pr_isaija.html.