Цугцванг

(новелла-пыль)

Посвящается всем, кто делает ход, когда лучше промолчать.

Они познакомились в 2011-м, на Кубке Информационных Технологий. Карл тогда выиграл, разобрав очередную партию в пух и прах, а Клара, организатор с папкой в руках и задумчивым взглядом, спросила: «Вы всегда так серьезны? Выигрывать — это же счастье».
— Это работа, — ответил Карл, поправляя очки. — Счастье — это когда позиция правильная.
Тогда ему казалось, что он говорит о шашках. Только спустя годы он понял, что говорил о них.
К 2019 году Карл Цугцванг достиг всего. Абсолютный чемпион мира по русским шашкам, обладатель «Шашечного Оскара», первые места на Кубке Победы, молниеносные и быстрые программы Кубка Мира годом ранее. Дома, в тишине кабинета, висели полки с кубками. А напротив, в кресле, часто сидела Клара и смотрела, как он играет блиц.
— Почему ты на меня не смотришь? — спросила она однажды.
— Смотрю, — не отрываясь от доски, ответил Карл. — Но если я отвлекусь, проиграю время.
— Ты всегда играешь на время, — вздохнула она. — А со мной ты играешь или существуешь?
Это была их первая серьезная размолвка. Или, скорее, та, которую он запомнил. Ссора, которая, как думал Карл, должна была оживить чувства, вдохнуть в них огонь, как контроль времени в эндшпиле заставляет сердце биться чаще. Но нет.
Чем громче она хлопала дверью, тем тише становилось у него внутри. Он не бежал за ней. Он просто переставлял фишки на доске, прокручивая варианты.
Хуже всего было осознание, что все у них неправильно. Клара приходила к нему с нежностью, со страстью, пыталась вникнуть в дебюты, даже выучила названия — «Кол», «Обратная городская». Она думала, что это их общий интерес. Но для Карла это было не так.
Там, где у нее было «сегодня», у него наличествовал только взгляд в прошлое. Он смотрел на нее и видел не женщину, с которой можно говорить о будущем, а ту самую девушку с папкой из 2011 года, которую он однажды спас от хамства какого-то пьяного болельщика. Она тогда посмотрела на него с такой благодарностью, с таким доверием… И он подумал: «Маленькая, беззащитная. Надо беречь».
С тех пор он ее и жалел. Жалел той щемящей жалостью, какой жалеют «наше глупое детство» или «собачку с перебитой лапою». Он оберегал ее от турнирной суеты, от глупых вопросов журналистов, от своей собственной занятости. Он давал ей деньги, решал ее проблемы, обеспечивал тыл. Он уважал ее. Уважал за то, что она терпит его характер, его молчание, его вечные партии. Он уважал ее пронзительные глаза, которые умели видеть в нем человека, когда он сам видел в себе только шахматный автомат.
Но любви… Той самой, что на равных, что «понимать и прощать», — не было.
По-другому он любить не умел.
Как-то вечером, после очередного его триумфа на Кубке Победы, Клара тихо плакала на кухне.
— Ну что опять? — устало спросил Карл, наливая чай. — Я же выиграл. Все хорошо.
— Для тебя хорошо, — всхлипнула она. — А для меня? Я тебе никто. Я просто вещь в твоем доме. Ты смотришь сквозь меня. Ты жалеешь меня, как бездомную кошку, которую подобрал, но впускать в свою душу не собираешься.
Он молчал. Он хотел сказать: «Если бы я понимал тебя, я бы меньше тебя жалел и больше любил». Но промолчал. Потому что кто он такой, чтобы жалеть? Он — «Никто». Просто человек, умеющий считать комбинации на 64 клетках, но бессильный просчитать одну единственную душу.
Она права. Если бы он понимал, было бы лучше. Выверено беспощадно. Но понимания не было. Была привычка. Была жалость. Было уважение.
А потом случилось то, чего он боялся больше проигрыша в финале.
Он перестал чувствовать уважение.
Это случилось не в один день. Это случилось, когда она в сотый раз спросила: «Тебе со мной скучно?», а он в сотый раз не нашел слов. Когда она разбила его любимую турнирную таблицу, пытаясь привлечь внимание. Когда мир в его голове, державшийся на железобетонных конструкциях турнирных регламентов и Эло-рейтингов, начал трещать по швам от ее бытовых истерик.
Когда не стало уважения к ее «пронзительным глазам», которые теперь смотрели на него с укором; к ее «поступкам», которые стали казаться мелкими и манипулятивными; к ее «словам», которые потеряли смысл, — когда уважение исчезло, вместе с ним исчез и он сам.
Он больше не чувствовал себя Карлом Цугцвангом, который должен кого-то защищать. Он чувствовал себя просто уставшим мужчиной, которого раздражает чужое присутствие.
В тот вечер, когда она собирала вещи, он сидел за доской. Белые против черных. Сложная позиция. Цугцванг. Состояние, когда любой ход ведет к ухудшению позиции. Лучше не ходить, но правила требуют.
— Я не думаю о тебе, — сказал он вдруг, даже не оборачиваясь. Сказал шепотом, скорее себе, чем ей.
Она замерла с сумкой в руке.
— Что?
— Все испарилось, Клара. Мы больше не понимаем друг друга. Да и когда мы понимали? — он, наконец, повернулся. — Оставим этот бред для других. Я не хочу понимания. Мы исчерпались.
— Ты просто боишься проиграть, — голос ее дрожал. — Боишься признать, что без меня твоя идеальная партия рассыплется. Ты привык выигрывать, Карл. А тут — ничья, и та не светит.
Он усмехнулся. Она даже сейчас говорила на его языке, но не понимала сути.
— Я же сразу сказал, — тихо произнес он, возвращая взгляд к доске. — Всё будет неправильно.
Дверь хлопнула. Фигуры на доске даже не дрогнули.
Он остался один. Чемпион. Обладатель «Оскара». Победитель Кубка Мира.
Он по-прежнему умел видеть комбинации. Он по-прежнему знал, как поставить «Луну» или «Обратную городскую». Но в главной партии своей жизни он совершил единственно возможный ход в позиции цугцванга — сдался.
И не надо громких оваций. Жалость и уважение. На этом все держалось. На этом все и закончилось.

Картина: КУСТОДИЕВ Борис Михайлович (1878 – 1927) Голубой домик. 1920