Золото Бонса

ЗОЛОТО БОНСА, ИЛИ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
(приключенческая повесть)



МЕТРИЧЕСКИЕ И ДЕНЕЖНЫЕ ЕДИНИЦЫ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII ВЕКА

Арроба – 11,5 кг.

Верста – 1 км 67м.

Гинея – примерно 440 нынешних долларов (21 тогдашний шиллинг или 252 пенса).

Дюйм – 2,54 см.

Испанский колониальный доллар – приблизительно 140 современных долларов (100 сентаво).

Кабельтов – 185 м 20 см.

Миля – 1 км 609 м.

Пасо – 1,39 см.

Пенс – 2 нынешних доллара (4 фартинга).

Пинта – 568 миллилитров.

Пуд – 16,38 кг.

Рубль (серебром) – 42 доллара.

Сажень (морская) – 1 м 83 см.

Сентаво – 1 доллар 40 центов.

Соверен – 420 долларов (20 шиллингов, 240 пенсов).

Стоун – 6 кг 350 г.

Талер – 80 долларов.

Фартинг – 50 современных центов. В одном пенсе – четыре фартинга.

Фунт – 450 г.

Фунт стерлингов – 420 долларов (20 шиллингов и 240 пенсов).

Шиллинг – 21 доллар (12 пенсов). 

Эскудо – 170 долларов.

Ярд – 91 см.


Для особо дотошных (остальным можно не читать):

МЕТОДИКА ПЕРЕВОДА ТОГДАШНИХ ВАЛЮТ В ОТНОСИТЕЛЬНО СОВРЕМЕННЫЕ (март 2025) ДОЛЛАРЫ США:

Использовалась среднее арифметическое между тремя показателями: стоимостью содержавшегося в соответствующей монете золота, стоимостью содержавшегося в ней серебра и нынешней стоимостью медианных человеко-часов, потраченных на её зарабатывание.

ПРИМЕР:
1 золотая гинея содержала в восемнадцатом веке в среднем 8,4 грамма золота. Фунт меньше гинеи на одну двадцать первую, что соответствует 8 граммам золота или 750 долларам США по нынешнему курсу.

1 шиллинг содержал 5,5 грамм серебра. 1 фунт – это 20 шиллингов или 110 грамм серебра, что соответствует 110 долларам в нынешних ценах (серебро в Англии в те времена было исключительно привозное и стоило дорого, а вот золото было своё, из Гвинеи).

Медианная зарплата наёмного работника составляла 2 фунта в месяц. В современной РФ (более или менее сопоставимой по уровню жизни с тогдашней Англией) – 800 долларов. Т. е. фунт соответствует 400 долларам США.

Выводим среднее арифметическое: 400 + 110 + 750 = 1260 : 3 = 420.

Цифра, конечно, условная и даёт представление только о порядке величин.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЗАГАДОЧНЫЙ ПАССАЖИР


ГЛАВА ПЕРВАЯ
ЗАМАНЧИВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Эту книгу меня попросил написать Джимми Хоккинз. Попросил потому, что именно я – Абрахам Вильям Грэй совершил тот четырежды проклятый рейс в Испанскую Америку и стал невольным свидетелем всех этих отчасти нелепых, отчасти смешных, а отчасти и попросту страшных событий, завершивших историю Острова Сокровищ.

Впрочем, в тот промозглый декабрьский вечер, с которого начался наш рассказ, я меньше всего думал об Острове. Я сидел у себя в кабинете за широким дубовым столом и подбивал (увы, довольно безрадостные) итоги за последних полгода. И вот где-то на пятом часу этой очень тяжёлой и неблагодарной работы в кабинет вдруг вошёл мой слуга Валентин и доложил, что ко мне пришёл с визитом мистер Хоккинз.

Я тут же, естественно, бросил дела и велел пропустить дорогого гостя.

И минуту спустя ко мне в кабинет вошёл и сам улыбающийся Джимми. Хотя… если честно, какой он теперь для меня – прости, Господи, – «Джимми»?

В скромный мой кабинетик вошёл и крепко стиснул мне руку Джеймс Роберт Хоккинз – высоченный двадцативосьмилетний красавец и один самых успешных негоциантов Бристоля. Не скрою, что ещё лет восемь-десять назад я пытался мериться с ним достижениями, но те времена уже давным-давно миновали. Единственный мой корабль так и остался единственным судном и мы с моим компаньоном Гопкинсом всё так же экономили каждый фартинг, а оборотистый Джимми уже вовсю ворочал большими тысячами и останавливаться на этом не собирался. Оптовые поставки голландского чая в обе Америки, закупки французского хлопка в Луизиане, спекуляции русским зерном и завоз Бирмингемской копеечной дряни в самые дальние наши колонии – я сейчас не сумел перечислить и четверти выгодных дел, с которых снимал золотые пенки мистер Хоккинз.

(Впрочем, в последнем моём пассаже сквозит явная и ничем не прикрытая зависть, и я ставлю за это себе жирный, минус).

…Итак, Джимми Хоккинз, треща, как рождественским снегом, недавно натёртым паркетом, вошёл в мой кабинет и крепко стиснул мне руку.

– Чертовски рад тебя видеть, дружище! – пробасил он. – Как идёт бизнес?

– Спасибо, неплохо, – ответствовал я. – А как развивается твой?

– С переменным успехом, – нахмурился Джимми. – Где-то заработаешь, а где-то и потеряешь.

(Как и все по-настоящему богатые люди Хоккинз был неисправимым пессимистом).

– Жениться не собираешься? – поинтересовался я, удовлетворяя не столько собственное любопытство, сколько любознательность моей жены Мэри.

– Некогда, Эйб. Да и не на ком.

– Это вы зря, мистер Хоккинз. Кем бы я был без жены и детишек? Семья – это, Джимми, наверно, единственное, ради чего стоит задерживаться на этом свете. 

– Наверно, ты прав, – кивнул Джим, – и когда-нибудь я обязательно это проверю, но сегодня я, Эйби, тебя потревожил по делу. По очень важному делу. Скажи-ка мне, друг, – продолжил  Хоккинз и, усевшись на краешек на кресла, сдёрнул с коротко стриженной чёрной макушки парик и, подражая великому доктору Ливси, водрузил его к себе на коленку, – мне правильно кажется, что примерно через неделю твоя «Каталина» отправляется в Л. с грузом русского воска и пеньки?

(Под Л. он имел в виду один из тихоокеанских портов Испанской Америки, чьё имя мы с Джимом решили держать в секрете).

– От вас, мистер Хоккинз, ничего не укроется, – не без тонкой восточной лести заметил я, – но… но конкретные сроки, увы, называть пока рано, потому что груз из Архангельска по сю пору не прибыл. Эти русские такие необязательные! Хуже ирландцев.

– Капитаном будешь ты сам? – спросил Джим.

– И здесь тоже нет полной ясности, – печально вздохнул сочиняющий эти строки. – Вообще-то я клятвенно обещал своей Мэри навсегда завязать с Океаном и стать просто купцом, но обстоятельства складываются так, что эту клятву, похоже, придётся нарушить. Капитаном мы собирались назначить  О'Коннора, но его переманил к себе Снуп, пообещав лишних полфунта в неделю. Заменить перебежчика можно лишь ещё одним уроженцем Изумрудного острова – мистером О'Келли, которого ты немножечко знаешь и, наверное, согласишься со мной, что доверять ему судно пока ещё рано. Так что придётся идти в этот рейс самому, какие бы громы и молнии не метала по этому поводу Мэри.

– Обратный груз будет какой?

– К сожалению, никакого. Не мне тебе объяснять, как ревниво испанцы относятся к прямым связям своих колоний с другими странами и как трудно найти там контракт. Правда, при прежнем губернаторе мне это почти что всегда удавалось, но сейчас дон Алехандро в отставке (а некоторые говорят, что в тюрьме), а новый представитель короны дон Мигель предпочитает иметь дела не со мной, а со Снупом. Так что обратно моя «Каталина» пойдёт налегке.

– Но ведь рейс из-за этого станет убыточным? – уточнил Хоккинз.

– Что делать, Джимми, что делать! Доставка русского воска и пеньки в Латинскую Америку – становой хребет нашего с Гопкинсом бизнеса и мы с ним вынуждены выполнять контракт любой ценой.

– А как бы ты, Эйби, отнёсся к тому, – спросил, ещё раз улыбнувшись, Джимми, – если бы в Л. к тебе на борт поднялись целых шесть пассажиров?

– И кто эти люди? – поинтересовался я.

– Два джентльмена и четверо слуг. Заплатят они очень щедро, причём предоплатой, через банк мистера Беста.

И здесь мистер Хоккинз озвучил сумму, выводившую моё предприятие в плюс.

– О, Боже! – не смог удержаться я. – Разумеется, я согласен. Но что заставляет этих джентльменов пересекать океан на грязном грузовом судне? Неужели они не смогли отыскать варианта покомфортабельней?

– Твоя «Каталина» их более чем устраивает, – опять улыбнулся мой собеседник, – ведь это не совсем обычные путешественники. Ты хотел бы узнать их фамилии?

– Да-да, Джим, конечно.

– Их зовут доктор Ливси и мистер Трелони.


****


И вот здесь я от изумления выронил трубку, которую во время всей этой длинной беседы держал в углу рта, не раскуривая. Хотя, если честно, совсем неожиданно для меня прозвучало лишь имя доктора, ибо то, что наш заразившийся кладоискательством сквайр не вылезает годами из Нового Света, знали в Бристоле все. Дело в том, что мистер Трелони…

Нет, лучше я вам поясню на примере.

Итак, представьте, пожалуйста, что некий юнец – непьющий, невинный и очень-очень богатый – впервые в жизни пересекает порог игорного заведения. Новичкам, как известно, везёт и этот юноша в первый же вечер срывает порядочный куш. Как же нам следует отнестись к подобному факту? Люди юные и недалёкие, скорее всего, позеленеют от зависти. А вот люди пожившие с горьким вздохом предскажут, что молодой человек пропал, ибо стал игроком и в конце концов проиграет впятеро больше того, что однажды ему подарила удача.

Нечто подобное произошло и со сквайром. Правда, куш был гигантский, но четырнадцать лет непрерывного кладоискательства истощили его почти до нуля. При этом безумные  действия сквайра опирались – как это нередко бывает у сумасшедших – на внешне вполне безупречную логику. Доля Флинта, рассуждал он, за двадцать пять лет непрерывных грабежей и разбоев составила семьсот двадцать тысяч фунтов (примерно десятая часть бюджета всей Англии). Путём многолетнего и крайне дорогостоящего расследования мистеру Трелони удалось выяснить и долю Сильвера. Конечно, те жалких три тысячи фунтов, о которых сам Одноногий рассказывал своим легковерным соплавателям, были сказкой, рассчитанной на дурачков. На самом деле у Длинного Джона в десяти разных банках когда-то хранилось почти сорок тысяч гиней. 

Но какова же тогда была доля Бонса?

Бонс служил на «Морже» вдвое дольше, чем Сильвер. Он был первым помощником и его «труд» оплачивался щедрей. Наконец, Сильвер был сибаритом,  не отказывавшим себе «ни в малейшем почёсывании», а Бонс всю свою жизнь проходил в одной треуголке и экономил каждый шестипенсовик. Но при этом в бухгалтерской книге Бонса была указана его суммарная доля в размере пяти с чем-то тысяч фунтов, что более или менее соответствовало количеству найденного в его сундучке после трагической гибели золота.

Разгадку (о чём я потом сотню раз пожалел) подсказал сквайру ваш покорный слуга. Дьявол дёрнул меня вдруг припомнить, как мой главный торговый партнёр – русский купец Афанасий Петрович Тсчербитски, комментируя нашу с ним сделку, однажды заявил, что она де составила «двадцать пять рубликов», что на деле равнялось двадцати пяти тысячам русских рублей серебром или двум с половиной тысячам в золотых гинеях.

Вот я и предположил, что «фунты» Вильяма Бонса могли приходиться достаточно близкой роднёй «рубликам» архангельского негоцианта и в них вполне мог быть выпущен нолик, а то и все два. Ну а сами сокровища находились, скорей всего, в тайниках, чьи точные координаты были указаны в Бонсовской книге на отдельных листочках.

Всё это было мной сказано за стаканом вина и наполовину – в шутку. Но мистер Трелони принял мою эскападу всерьёз и сразу же после нашей беседы организовал целых одиннадцать (sic!) экспедиций в Карибское море. Во время этих отчаянных поисков потонуло два судна (и «Эспаньола», и то, что было прикуплено ей на замену), погибло два капитана и двадцать восемь матросов и не было найдено даже медного фартинга. Ну, а самый последний свой рейс вконец издержавшийся сквайр совершил уже на наёмном судне с оплатой дороги только в один конец.

Но что, чёрт возьми, вместе с ним делал доктор?

Мистер Ливси давно уже жил на покое в своём небольшом поместье рядом с Усадьбой и к кладоискательству сквайра относился с нескрываемой иронией. Отставной эскулап обожал повторять, что он готов поучаствовать почти что в любой афере (иначе жить скучно), но на экспедиции мистера Трелони никогда не пожертвует и пяти пенсов.

Так что же заставило нашего доктора так кардинально поменять свою точку зрения?

Ответ очевиден – его бесконечно доброе (несмотря на всю внешнюю чопорность) сердце. Дело в том, что здоровье сквайра в последние годы стало пошаливать и давно уже требовало постоянного врачебного присмотра, но любые медицинские советы, кроме тех, что исходили от самого от Ливси, упрямый, как целое стадо ослов,  мистер Трелони неизменно пропускал мимо ушей. Из-за чего несчастному доктору и пришлось конвоировать этого своего пациента  на самый край Ойкумены.

Иных объяснений я, господа, если честно, не вижу.


****


…Итак, я ответил горячим согласием, и Хоккинз тут же выписал чек на очень и очень круглую сумму. Ушёл после этого Джимми не сразу и мы с ним сыграли три лёгкие партии в шахматы, в которых у Хоккинза не было шансов (скажу, не хвалясь, что ваш покорный слуга – один из сильнейших шахматистов Бристоля, а, если не скромничать, то и всего Соединённого Королевства). Играя, мы досыта повспоминали былое и припомнили, в частности, то роковое мгновение, когда один-единственный взмах моей сабли так радикально переменил наши с Хоккинзом судьбы. Ведь не пронзи я тогда насквозь Джоба Андерсона (одного из главарей пиратов), нас с юным Джимом, скорее всего, ждала бы ужасная гибель.

Воспоминания об этих давно миновавших опасностях основательно разгорячили кровь в наших жилах и мы, не сговариваясь, пообещали Судьбе никогда более не встревать в подобные авантюры. Джим свою клятву сдержал, а вот я, к сожалению, нарушил. И хотя пережитые мною опасности были, конечно, опасностями иного рода и требовали не столько фехтовальных навыков, сколько точных расчётов и ясности духа, но они тоже грозили и мне, и моим подчинённым почти неминуемой гибелью и проистекали всё из того же отравленного источника.

Имя которому было Длинный Джон Сильвер.


ГЛАВА ВТОРАЯ
БИЗНЕС ПО-РУССКИ

                Британец затянется русской махоркой,
                А русский солдат сигарету возьмёт.
                И вьются над ними дымки голубые:
                Английский дымок и русский дымок.
                Солдатская песня времён Второй мировой.
(В оригинальном тексте этот эпиграф, конечно, отсутствует и добавлен сюда вконец распустившимся переводчиком)

В своих широко разошедшихся по белому свету записках Джимми  Хоккинз изобразил меня эдаким рыцарем без страха и упрёка, неукротимым бойцом, храбрецом и т. д. Не исключаю, что именно такое впечатление я и действительно производил на желторотого тринадцатилетнего мальчишку, но истина так же далека от Джимовых россказней, как Каракас – от Ньюкасла.

Начнём, пожалуй, с того, что у меня не слишком типичная для моряка биография: я никогда не плясал рядом с майским шестом, не дрался с парнями с соседней улицы и не пас на лугу овечек. Я родился в довольно богатой, хотя и неуклонно нищавшей семье потомственных торговцев овечьей шерстью. Мой окончивший Кембридж отец занимался торговлей постольку-поскольку и практически всё своё время посвящал переводам Вергилия. Первые десять-одиннадцать лет моей жизни оба этих занятия – и латынь, и торговля – ещё кое-как уживались, но потом римский классик взял верх, мой отец обанкротился и тихо угас в печально известной тюрьме Маршалси на южном берегу Темзы. За полгода до гибели (а смерть в этом аду, наверно, нельзя называть естественной) мой отец завершил дело всей своей жизни – перевод «Энеиды» и завещал мне его напечатать.

 Увы и ещё раз – увы: предсмертная воля отца до сих пор остаётся невыполненной. Сыновья неблагодарность беспредельна, и я очень боюсь, что мои собственные отпрыски скоро заставят меня в этом убедиться.

…Когда мой несчастный отец разорился, один из его компаньонов из милости принял меня к себе в офис на должность мальчика на побегушках. Не знаю, появится ли когда-нибудь в Англии великий писатель, способный без всяких прикрас описать жизнь такого мальчишки, но, пока его нет, я выражусь максимально кратко: в конторе мистера Блэдвила мне не понравилось. И уже через год я сбежал оттуда на улицу, где связался с последним отребьем и, скорее всего, завершил бы недолгую жизнь в Доке Казней, если бы – на своё счастье – не  повстречал капитана Смоллета, взявшего меня к себе на судно юнгой. 

Пресловутый рейс за сокровищами был моим пятым выходом в море, но признаюсь вам сразу: к грубому обществу моряков я так  до конца и не привык и своим среди них себя не чувствовал. Среди же собравшегося на «Эспаньоле» пиратов я и вовсе был белой вороной и только жестокая драка с Томасом Морганом, закончившаяся моей победой, спасла меня от участи корабельной парии (и не вздумайте осуждать меня за то, что я поднял руку на человека ровно вдвое меня старше: сначала сами чуть-чуть поякшайтесь с подобным сбродом и только потом – судите). Через день после стычки – тоже своего рода везение! – случился порядочный шторм, во время которого ваш покорный слуга в грязь лицом вроде бы не ударил и своё место в составе команды утвердил окончательно, хотя равным для буканьеров я так и не стал никогда. 

Что же касается пресловутого Длинного Джона Сильвера, то его образ в романе приукрашен безудержно, и никаким таким дьяволом во плоти Бычья Туша, конечно, не был. Обычный неглупый и беспринципный подонок, каких на каждую сотню – дюжина. Но вот чутьём на человеческие слабости он и вправду обладал сверхъестественным и автора этих записок он, например, не только никогда не склонял к мятежу, но наоборот – изо всех сил отговаривал, без обиняков намекая, что не таким маменькин сынкам, как я, не стоит становиться джентльменами удачи.

Эффект, естественно, был обратный, и я сам не заметил, как стал одним из самых ярых участников заговора. И только ужасная гибель Алана и Тома сняла с моих глаз пелену и позволила мне наконец рассмотреть, с кем я связался, после чего слова капитана Смоллета упали мне на сердце, словно зёрна на пашню и возвратили меня на правильную сторону.


****


Ну, а если всё же вернуться к моему прерванному на полуслове рассказу, то долгожданный груз из Архангельска пришёл только через неделю в сопровождении (небывалая честь!) самого русского миллионщика Афанасия Петровича Тсчербитски. Узнавши об этом, мы с моим компаньоном моментально перераспределили обязанности: Гопкинс взял на себя всю рутину, а ваш покорный слуга предался многодневному беспробудному пьянству на пару с нашим главным торговым партнёром.

Такова уж несчастная жизнь коммерсанта – и не захочешь, а выпьешь. Ведь целые стаи английских купцов увивались вокруг Афанасия, предлагая ему что угодно: от самых заманчивых цен до стопроцентной предоплаты, – но он сохранял безупречную верность торговой конторе «Гопкинс и Грэй», в частности, и потому, что вторая половина этой конторы была готова пить с ним русскую водку в любое время дня и ночи.

…Русские быстро киснут от рома, но вот водку свою умудряются употреблять в совершенно фантастических количествах. В трёхкомнатном номере припортовой гостиницы, где остановился Афанасий, в холодке, у окна, стояла привезённая им из Архангельска целая батарея гигантских стеклянных бутылей, называвшихся странным русским словом «чиэтвэрт». И вот за каких-нибудь несколько дней мы все эти бутыли вылакали. Как я при этом не помер, не знаю. Несколько раз я уже собирался пойти на попятную, но в последний момент моя гордость всё-таки пересиливала. А вот Афанасий, согласно русской пословице, даже и в ус не моргал и только обрушивал на меня такие вот нескончаемые многочасовые монологи:

– Ты, Абраша, пойми, – выкрикивал он на почти безупречном английском со всеми артиклями и правильным согласованием времён (и только некоторая монотонность интонаций да два странных славянских присловья: «жабьи слёзы» и «тараканья титька» – выдавали в нём иностранца), – ты, Абраша, пойми, что я со своим баснословно дешёвым товаром везде и всюду найду покупателя. Ко мне уже целых пять раз подъезжал этот… как там его? Такой тощенький, маленький с тихим, как у клопа, голосочком? А, вспомнил фамилию – Снуп! И вот он мне сулил накинуть на каждый пуд воска три лишних рубли серебром. На круг хорошо получается. Но я его, Эйби, таки послал на... как это будет по-вашему? …прямиком в адский ад, или – если по-русски – на три непечатных буквы. Не моей он души человек. Хитрозадый и скользкий. А ты, Абрам Батькович, парень хороший, и, ежели ты мне добавишь на пуд ещё пару целковиков, мы с тобою споёмся и таких ещё дел понаделаем, что вся Англия вздрогнет! От ЛондОна до Бристоля, тараканья титька, и от Ливерпуля до Соломбалы. Нет, на эту-то партию, – продолжил Тсчербитски, – цена остаётся прежней. Уговор, жабьи слёзы, дороже денег, но вот на следующую вам с компаньоном пару-тройку целковых придётся накинуть. Что скажешь, Абрамий?

– Сколько это получится в пересчёте на фунт в английских деньгах? – спросил я своего собутыльника.

– Полтора пенса, – ответил мне Афанасий, в чьей кудлатой башке (причём в абсолютно любом состоянии) работала безошибочная счётная машинка.

– Может, всё же полпенса?  Парочку фартингов? – взмолился я. – Мы ведь и так торгуем себе в убыток.

– Но ведь Снуп-то даёт мне два пенса, – развёл руками Тсчербитски. – И это чистая правда, ведь ты меня знаешь. Да и Снупа ты знаешь. Так что давай, Абрам, думай. А покамест… Абрамий… ещё по одной?

– А может… не надо? – взмолился я.

– Нет, Абрам, надо, – отрубил Афанасий и железной рукой расплескал по стаканам новую порцию ядовитого зелья. – За нашу удачу купеческую!

И под этот сомнительный тост ваш покорный слуга, печально вздохнув,  бестрепетно вылакал очередные четверть пинты так называемой «казонки» (ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА: «Т. е. «казёнки» – настоящей государственной водки») и закусил их холодной яичницей.

– Ну так что? – отдышавшись, спросил мой собутыльник. – Полтора пенса накинешь?

– Давай лучше два фартинга.

– Ох, и наглый ты, Эйби, – осуждающе покачал головой русский гость. – Просто на шею мне сел и обе ножки свесил. Хорошо, чёрт с тобой. Пускай оно выйдет не по-нашему и не по-вашему. Добавь один пенс. По рукам?

– По рукам.

– А теперь давай выпьем – до дна! – за Архангельск.


****


В такого рода беседах время шло незаметно, и мы с Афанасием не очень-то и удивились, когда в одно далеко не прекрасное утро к нам в номер явился запыхавшийся нарочный и сообщил, что уже этой ночью «Каталина» уходит в рейс. Узнавши об этом, я был, конечно, обязан вернуться домой, попрощаться с друзьями и близкими, полдня покемарить, облиться холодной водой и занять своё место на капитанском мостике. Вот что должен был сделать на моём месте человек более или менее вменяемый. Но…  но я был намертво связан с человеком не то что бы вовсе безумным, а, скажем так, наделённым целым рядом национальных особенностей. С точки же зрения нашего русского гостя времени до отправления «Каталины» оставалось ещё «выше крышки» и мы вполне могли выпить рюмку-другую «напосочок». Не до конца осознав нависшую надо мною смертельную угрозу, я покорно кивнул и вручил Афанасию свою маленькую стеклянную стопку.

Но здесь мистер Тсчербитски мне объяснил, что, согласно древнему архангельскому обычаю, «напосочок» пьют из рюмок особенных, и, достав с верхней полки две большие полупинтовые кружки, наполнил их до краёв русской водкой.

Да, конечно-конечно, употреблять такие количества тридцативосьмиградусного (ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА: «Стандартная крепость водки до Менделеева») алкоголя перед самым уходом было чистым безумием, но мне так захотелось пройти этот тест на лихость, что я бестрепетно поднял кружку и, произнеся русский тост: «Зауздороувье!» – приблизил её к своим губам.

Тоже самое сделал и Афанасий, после чего мы синхронно опустошили наши ёмкости.

****

…Дальнейшего я не помню.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ТАИНСТВЕННЫЙ ПАССАЖИР ПОЯВЛЯЕТСЯ

Очнулся я на жёсткой корабельной койке. Это было первое, что я понял: что я нахожусь на каком-то средних размеров судне, корабль идёт сейчас курсом зюйд-вест и волнение на море умеренное. Но вот кто я такой, какой сейчас год от Рождества Христова и как зовут короля, управляющего Англией, я вспомнить так и не смог.

…Но здесь, к счастью, скрипнула дверь и в каюту вошёл мой слуга Валентин, которого я пусть не сразу, но идентифицировал.

– Где я? – спросил я лакея.

– На «Каталине» – ответил слуга. – В полпервого ночи вас  вместе с мистером Тсчербитски загрузили к нам на борт.

– А Тсчербитски зачем?

– Без него вы плыть в море отказывались.

– Почему? 

– Вы это аргументировали тем, что вам вместе с Тсчербитски необходимо выполнить следующую программу: найти и повесить некого Джона Сильвера, а потом отыскать, наконец, все сокровища Флинта, потому что тайник, обнаруженный четырнадцать лет назад мистером Трелони, был, как вы нам объяснили, тайником отвлекающим, а главный находится где-то под Каракасом.

– О, Боже! И люди на судне всё это слышали?

– Боюсь, что не только на судне. Вы с мистером Тсчербитски разговаривали так громко, что о ваших с ним тайнах теперь знает половина Бристоля.

– Понятно, – стыдливо потупился я. – Но вы хотя бы успели известить русских, куда подевался мистер Тсчербитски?

– Да, мистер Грэй, мы успели, – кивнул Валентин. – В последний момент мне таки удалось выслать нарочного и мистер Курдюмофф, главный… как это по-русски?  …при-каз-ник мистера Тсчербитски, даже  успел подняться на борт и попытался отговорить своего шефа от этого путешествия, но успеха, увы, не имел.

– Понятно. А кто сейчас несёт вахту?

– Мистер О'Келли.

– Давно?

– Уже шесть с половиной часов.

– Его надо срочно сменить! – крикнул я. – Сообщите О'Келли, что через десять минут я займу его место.

– Не думаю, сэр, – покачал головой Валентин, – что в вашем нынешнем состоянии такое решение было бы оптимальным. Через час его сменит О'Брайен, второй ваш помощник.

– Что, все офицеры на судне ирландцы?

– Нет, сэр, не все. Третий помощник мистер Кацман – еврей. И ещё на борту находятся два пассажира: уже упомянутый мною мистер Тсчербитски и мистер Нансен,  джентльмен из Норвегии.

– Это что там ещё за мистер Нансен? – искренне возмутился я. – Кто посмел взять пассажира без моего разрешения?

– Разрешение было получено, сэр, – невозмутимо ответил слуга. – Сразу же после своего прибытия вы позволили мистеру О'Келли взять на борт мистера Нансена, а так же велели всем нам готовиться к абордажной схватке с пиратами.

– О, Господи! – выдохнул пишущий эти строки и отвернулся носом к стене.


****


Мистер Нансен оказался весьма и весьма… выразимся максимально обтекаемо… весьма необычной личностью даже для выросшего за Полярным кругом в компании белых медведей викинга.

Ну, во-первых, увидев меня, он натурально лишился способности к членораздельной речи и не мог произнести ни единого слова в течение где-то пяти минут.

Во-вторых, когда он всё же обрёл указанную чуть выше способность, неожиданно выяснилось, что он знает от силы полсотни английских слов и изъясняется преимущественно мимикой и жестами.

В-третьих, весьма и весьма необычной была его внешность. Есть люди, которым с равным успехом можно дать и лет сорок, и семьдесят. Мистер Нансен был именно таким человеком: худое, как череп лицо с далеко выпирающими подскульями и огромными блестящими залысинами, обтекающими острый мысок из некогда рыжих, но давно поседевших волос. Многократно поломанный и лишившийся формы нос. Сжатые в скорбную ниточку губы и некогда ярко-синие, но теперь уже добела вылинявшие глаза.

Короче, это лицо – при всей его ординарности – раз  увидев, забыть было сложно.

– Здравствуйте, мистер Нансен, – поприветствовал я пассажира при нашей самой первой встрече. – Я – капитан этого судна Абрахам Грэй. Искренне рад видеть вас на борту «Каталины».

После этих моих ничего не значащих слов последовала упомянутая чуть выше несколькоминутная пауза, по окончании коей норвежец произнёс хриплым голосом, напоминающий скрежет ключа в заржавевшем замке:

– Я тоже есть очень и очень довольная, мистера Грэй. Очень и очень довольная. Сильно. Вы наниматься сюда поработать или этот корабль – ваша собственная?

– Я являюсь совладельцем этого судна, – пояснил я, – на пару со своим компаньоном мистером Гопкинсом.

– Ах, вот оно что! – не на шутку расстроился Нансен. – А я раньше думать, что вы давно всё потратить на ром и продажная девка.  А вы иметь внутри своей голова намного более мощная разум, чем я про вас думать. Как длинно вы капитанствуете?

– Уже пятый год. До этого был старпомом.

– Я есть очень и очень довольная, – вконец загрустив, бормотнул мистер Нансен. – Очень и очень довольная. Сильно.

– Благодарю вас, сэр. Обедать вы будете в кают-кампании?

– Нет-нет, я не буду с вами обедаться, – лицо маленького норвежца позеленело от ужаса. – Ни в коем случай! Я есть человек малолюдный и ненавидеть любое общество. Один человек – это плохо. Две человеки – это ужасно. Три человеки – невыносимая.  Я очень и очень  прошу меня извинить за такой образ мысли.

– Хорошо-хорошо, – кивнул я, с трудом маскируя своё изумление. – Юнга будет носить вам обеды в каюту. Ничего страшного.

– Мой огромный спасиба. Я очень и очень вам благодарная, мистер Абрахам Грэй. 


****


После этой беседы таинственный пассажир и действительно зажил жизнью затворника. Только самой глубокой ночью он осмеливался покидать свою каюту и часами стоял на палубе, пристально всматриваясь в океанскую мглу. В одну из своих ночных вахт я начал от скуки наблюдать за ним и с удивлением обнаружил, что этот вроде бы до мозга костей сухопутный человек чувствует себя посреди океана, словно рыба в воде. Его почти не укачивало и он совсем не боялся даже самых свирепых океанских валов, а однажды вообще отчебучил вот что.

Наш барк шёл ревущими сороковыми милях в двухстах от ближайшего берега, а вахту нёс Кацман – морячина достаточно опытный, которому я доверял, если честно, побольше, чем обоим ирландцам. Но капитанское сердце – вещун, и, хотя шторм был и из средних, я всё же решил подняться на палубу и немножечко понаблюдать за  действиями своего третьего помощника.

И кусочек от сна оторвал я не зря. В самый-самый неподходящий момент – как оно, в общем, всегда и бывает на море – грот-парус заклинило, что при таком сильном ветре могло грозить судну самыми неприятными последствиями. Сидевший на рее матрос-первоходка предсказуемо растерялся, но  и опытный Кацман тоже вдруг выпустил вожжи из рук, что, повторяю, могло завершиться для «Каталины» очень и очень печально. 

И вот, когда я уже собирался свистать всех наверх, наш прохлаждавшийся на полубаке викинг вдруг взлетел, словно белка, по вантам, распутал конец и, подёргав за нужные фалы, убрал распушившийся грот, чем спас нас – как минимум – от потери паруса, а как максимум – от обрушения мачты или может быть даже от оверкиля.

После чего мистер Нансен снова спокойно спустился на палубу и начал молча рассматривать океанскую даль.


****


Ещё одна странность нашего пассажира вскрылась через неделю. Мы уже миновали Фолкленды и подошли к мысу Горн,  когда мой русский друг Афанасий, умиравший во время рейса от скуки и говоривший (без шуток) почти что на всех (да, клянусь чем угодно, почти что на всех!) языках, придумал себе такое развлечение: он начал практически ежедневно переговариваться с обоими ирландцами на гэльском, а с мистером Кацманом – на иврите. 

Для моего непросвещённого слуха тирады Тсчербитски звучали примерно так:

а) тарарам-парарам-тилибом-парабом-тараканья-титька (в их гэльском варианте)

б)   шалаах-балаах-тскрчм-пскрчм-ерушаляйм-жабьи-слёзы (в древнееврейском).

А в тот исторический вечер Тсчербитски, заметив стоящего на полубаке викинга, обратился к нему по-норвежски. Скромный автор этой путаной повести опять разобрал в его длинной тираде исключительно «слёзы» и «титьку», но, что всего удивительней, сам мистер Нансен, похоже, понял немногим больше.

На сделанное Афанасием приветствие он вообще ничего не ответил и продолжил с прищуром рассматривать линию горизонта.

– Этот парень не знает норвежского, – шепнул мне Тсчербитски, – и он такой же норвежец, как мы с вами – архиепископы.


****


Ну, а самый последний казус произошёл с псевдовикингом за несколько дней до прихода в Л.  В этот день я решил устроить маленький праздник для всех свободных от вахты, поводом для которого послужил день рождения самого молодого члена нашей команды – юнги Джордана Гопкинса (двоюродного племянника моего компаньона). Такие вещи сближают и запоминаются надолго.

В качестве праздничных блюд были поданы яблочный пудинг и ростбиф из свежей говядины, стоивший жизни двум только что купленным в Вальпараисо телятам. Плюс всем пирующим полагалась двойная порция грога, а самому виновнику торжества – утроенная.

Это, так сказать, официально. На деле же каждый из этих каналий выпил порций по пять, но пьяных на палубе не было. Таков был наш договор: я закрываю глаза на почти что неограниченное употребление алкоголя, а они не напиваются допьяна. Гарантом этого соглашения выступал боцман Макгрегор и парочке самых нетерпеливых пьянчуг уже довелось отведать добрую порцию огромных его кулаков и с позором спуститься в кубрик.

Ни мне, ни трём остальным офицерам пить с простыми матросами не полагалось по рангу, так что мы все (кроме нёсшего шестичасовую вахту О'Келли) пошли веселиться в кают-кампанию, а вот оба не связанных субординацией пассажира остались пировать на полубаке. Для Афанасия, как для рубахи-парня, подобный поступок смотрелся естественно, а вот то, что и наш нелюдим мистер Нансен не стал вдруг чураться моряцкого общества, выглядело несколько странно, но выпито в этот вечер  уже было столько, что и более сложные вещи никого не удивляли.

Часа через три пришёл мой черёд нести вахту и я оказался на капитанском мостике, по обеим сторонам которого вовсю бушевало празднество. Про самого новорожденного все давно позабыли и Гопкинс, клюя сизым носом, печально и молча сидел на отшибе. Юнга был не единственным настаканившимся, ибо согласно древней, как море, максиме: «Quis custodiet ipsos custodes?»  («А кто же устережёт самих сторожей?») – боцман тоже уже хлебнул лишка и его ярко-красная физиономия светилась в ночи эдаким лишним сигнальным огнём.

Впрочем оба они – и боцман, и Гопкинс – пока что удерживались в рамках, и я мог продолжать делать вид, что ничего не замечаю. 

А царствовал на полубаке наш  могучий архангельский гость. В описываемое мною мгновение он мерился силой с Робертом Сандерсом – самым физически крепким из наших матросов.  Сначала оба они выталкивали от груди небольшой бочонок с солониной весом примерно в одиннадцать стоунов. Афанасий толкнул его ровно четырнадцать раз, Роберт Сандерс – столько же, а когда наш матросик, защищая честь Англии, попытался поднять эту бочку в пятнадцатый, она таки выскользнула из его ослабевших рук и, свалившись на палубу, зафонтанировала рассолом. 

После этого бочку убрали (и я вновь сделал вид, что вообще ничего не заметил) и оба спортсмена перешли к борьбе на руках. Импровизированный стол (несколько полуторадюймовых досок, положенных на парные козлы) трещал и ходил ходуном,  бойцы от натуги так громко сопели, что временами заглушали шум моря, а затаившие дыхание болельщики поминутно удваивали и утраивали ставки, но обе руки – и Афанасия, и Роберта – стояли, как вкопанные, и не отклонялись ни на дюйм.

Минут через десять выполнявший роль рефери боцман присудил им ничью. После чего все зрители расступились, освобождая место для борцовского поединка.

Подножки были запрещены. Проигравшим считался тот, кто первым коснется лопатками палубы или запросит пощады. Сандерс был вдвое моложе, зато Афанасий – хитрее и опытней. Похоже, что более молодой из соперников решил сперва измотать своего визави, а потом додавить за счёт до конца не растраченной юной силы. Афанасий эту его стратегию понял и поневоле пошел ва-банк: сперва сделал парочку ложных движений, а потом запрыгнул Сандерсу за спину, перехватил его поперёк поясницы и…

Я, если честно, не думал, что это возможно. Да и никто из команды не думал, включая и самого Бобби Сандерса. Но факт остаётся фактом: Тсчербитски прогнулся и поднял на воздух все эти восемнадцать с половиной стоунов сплошных литых мышц, а потом с жутким грохотом припечатал их к палубе.

Шум при этом поднялся такой, что моей самой первой мыслью было: сейчас мы потонем к чёртовой матери. Второй: как там Сандерс? Убил его этот русский медведь или лишь покалечил?

О том же, похоже, подумал и сам Афанасий, потому что он молнией бросился к своему распростёртому по полубаку сопернику и зашептал (почему-то по-русски):

– Дрюг, ти жиф или ньет?!

Роберт Сандерс молчал.

По приказу в момент протрезвевшего боцмана тоже почти протрезвевший от смертного ужаса юнга окатил распростёртого Сандерса ледяной забортной водой и влил в его пасть рюмку бренди.

Мокрый Сандерс чуть-чуть приоткрыл глаза.

Короче, я больше, наверно, не буду играть на ваших и без того перегруженных нервах и сообщу прямым текстом, что Боб Сандерс отделался небольшим сотрясением мозга и уже через пару недель корабельный наш доктор разрешил ему нести вахты наравне с остальными.

И не было на «Каталине» человека, который радовался бы этому больше, чем архангельский миллионер Афанасий Петрович Тсчербитски.


****


Едва не завершившийся трагедией поединок стал кульминацией этого празднества. После него веселье пошло на убыль и пирующие разбились на кучки. А когда через пару часов пришёл мой черёд сдавать вахту Кацману, на полубаке осталось лишь несколько захмелевших гуляк и один из них крикнул мне в спину:

– Мистер Абрахам Грэй!

– Что? – ответствовал я, придвигаясь к спросившему и тщетно стремясь разглядеть его растворённое в полумраке лицо.

– Мистер Абрахам Грэй! – снова крикнул гуляка. – Я хотел бы иметь с вами разговаривание.

– Это вы, мистер Нансен? – спросил его я.

– Да, это я, мистер Абрахам Грэй, и моё имя действительно есть Олаф Нансен. И я очень хотел бы иметь сейчас с вами небольшое разговаривание.

Подойдя к пассажиру поближе, я убедился, что псевдонорвежец пьян вусмерть, после чего тут же начал подумывать, как бы мне от него потактичней отделаться.

– Может быть, – сказал я, – нам с вами лучше встретиться завтра на свежую… э-э… голову?

– Нет, завтра у нас разговаривания не получится, – печально вздохнул пассажир. – Завтра я перестану иметь в себе алкоголь и опять не решусь рассказать вам весь правда. Так что нам нужно беседовать в данный секунда, пока в моих кишках находится три пинты грог.  Мы можем совместно пройти в ваш каюта?

Перспектива оказаться в замкнутом помещении с глазу на глаз с абсолютно безумным и пьяным в сосиску викингом меня, если честно, не радовала, но я был капитаном, а он – пассажиром, и заплаченные им за рейс тридцать семь фунтов, вероятно, включали в себя и возможность подобного «разговаривания».

– Хорошо, – кивнул я. – Давайте спустимся ко мне в каюту. Но имейте в виду, что где-то минут через двадцать мне нужно будет пойти подменить мистера Кацмана.


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
ИСПОВЕДЬ ХОЛОДНОГО СЕРДЦА В АНЕКДОТАХ

– Что вы будете пить? – спросил я незваного гостя, как  только мы с ним уселись за один стол.

– Ром, – ответил мне Нансен, впервые за этих полгода не сделав ни единой ошибки. 

– Может быть, всё-таки лучше, – засомневался я, – выпить крепкого чаю или кофе? Вы не боитесь, что именно эта винная порция окажется лишней?

– Нет, – вздохнул мистер Нансен, после чего одарил меня своей неповторимой улыбкой, напоминавшей выражение лица человека, невзначай раскусившего целый лимон, – этого я не побаиваюсь. Чем я буду более пьяный, тем лучше. Лучше для нашего разговаривание.

Я незаметно кивнул Валентину и он наполнил наши стаканы ямайским ромом. А потом ещё раз посмотрел на меня и – исчез. Нет, всё-таки мой Валентин был почти идеальным слугой и явно заслуживал не такого хозяина! Не наполовину разорившегося купца, а какого-нибудь сквайра или даже лорда. Мне не очень приятно писать здесь об этом, но что есть, то есть.

– Итак, – спросил я, когда дверь за моим образцовым лакеем захлопнулась, – что вы хотели мне рассказать, мистер Нансен?

– Я хотел сообщить вам, мистера Грэй, что мы есть с вами знакомые, – просипел псевдовикинг и ещё раз улыбнулся.

– Ну, конечно, мы с вами знакомы, дорогой Олаф! – в свою очередь улыбнулся и я. – Ведь мы вместе идём по Атлантике, в потом и по Южным морям уже почти что полгода.

– Нет, мы и раньше были знакомые, – покачал своей наполовину облысевшей головой лженорвежец. – Очень и очень длинные годы тому назад. Десять лет и четыре.

– Что вы хотите этим сказать?! – крикнул я, уже обо всём в глубине души догадавшись, но… но разгадка была слишком страшной, чтобы принять её без сопротивления.

– Десять лет и четыре года тому назад, – усмехнулся Нансен, – мы уже с вами плавали на одном судне. И я звался  тогда не Олаф Нансен, а Ричард Джонсон и работал простым морячком рядом с мачта. (ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА: «Судьба Ричарда Джонсона подробно изложена в канонической части «Острова Сокровищ». Если кратко, то этот богобоязненный юный моряк под влиянием Сильвера стал участником мятежа на «Эспаньоле» и после его (мятежа) разгрома был насильно оставлен на необитаемом острове».) И вы тогда тоже были не капитаном, а помощником корабельного плотника, хотя называлися так же – Абрахам Грэй.  И вы тогда высадили меня (вместе с ещё двумя человека) на один очень страшный и полностью необитаемый остров.

– Но как ты оттуда выбрался? – прошептал я. – Как ты оттуда выбрался, Дикки?

– Восемь месяцев тому назад, – проскрежетал Ричард Джонсон, – к моему острову пришвартовалось судно. Это было четвёртое судно за все эти годы и первое, которое согласилось взять меня на борт. Я дал капитану четыре серебряный слитка и он отвёз меня в Лондон. Потом уже в Лондоне я отдал один человека ещё семь серебряный слитка в качестве платы за один информация, а всё остальное потратить на этот рейс. Когда я сойду на берег в Л., в моём кармане будет только пять с половиной фунтов, но мне этого хватит на один очень важное дело, а всё остальное не есть существенное. Как я много сегодня с тобой говорить, бывший плотник! За эти три с половиной минута я сказать больше слов, чем за все свои длинные годы на острове. Я очень и очень устать,  бывший плотник.

– Как же ты умудрился там выжить? – спросил его я и залпом выпил свой ром.

– Не знаю, – пожал худыми плечами Дик, – я и сам этому очень удивляться. Нас было три человеки: Гарри Лептон, Томас Морган и я. И уже через пять с половиной месяцев старый Гарри скончался от Жёлтая Джек. А ещё через год умер Морган. Ты знаешь, почему он умер?

– Откуда мне знать? – с огромным трудом не убирая взгляда, ответил я.

– Я воткнул в него нож. Вот сюда.

И Джонсон похлопал себя по левой половине груди.

– И за что ты его зарезал?

– Не скажу, – хмыкнул Джонсон. – Это не твой поросячий дело. А потом я почти десять лет не говорил ни с одним человека и почти разучился разговаривать по-английскому. Правда, целых три раза я всё же немножечко говорить. Первый раз, когда через год после того, как я замочил Тома Моргана, на остров снова пришла «Эспаньола» за серебром и оружием. К тому времени я уже разыскать их серебряный схрон, но взял себе из него очень мало – четыре раза по десять серебряных слитка – а всё остальное оставил там, где его прикопать старый Флинт. И вот я вышел однажды к их лагерю и попросился на борт. Мне ответил сам мистер Трелони.

И здесь Дик сделал паузу, во время которой случилось, не побоюсь этого слова, чудо: его плечи расправились, щёки надулись и он вдруг произнёс (на прекрасном английском!) бархатным баритоном сквайра:

– Вы ведь, голубчик, сами целиком и полностью виноваты в своей нынешней участи. Удовлетворить вашу просьбу и, взяв вас на борт, везти прямиком к Доку Казней было бы очень странной формой милосердия. Высадить где-нибудь по дороге – противоречит тому, что я называю своим долгом. Так что, голубчик, разумней всего сохранить status quo.

После этого Джонсон резко выдохнул и опять стал собой.

– Вот что сказать мне мистер Трелони, – продолжил он. – И я запомнить каждое слово и повторять его спич каждый утро. И я очень и очень хотеть сделать с ним тоже самое, что я уже сделал с Том Морган. Но потом я решил замочить не его, а совсем другая человека.

– И кого же? – спросил я Дика.

– Это не есть существенная! – отмахнулся Джонсон.

– Но, Ричард… – продолжил настаивать я. – Ведь это… наверное… Длинный Джон Сильвер?

– Да, – кивнул Дик, – это есть Бычья Туша.

– Что ж… решение правильное, но… Как же ты эту сволочь разыщешь? – закричал я. – Как?! Как, чёрт возьми?!

Дик опять улыбнулся своей страшной беззубой улыбкой и отчеканил:

– Я иметь информация за свои семь серебряных слитков. Очень и очень надёжный. Сильно.  И оно мне поможет найти Бычья Туша.

– А ты не боишься, – спросил его я, – что тебя обманули и взяли твоё серебро ни за что? И мало ли, Дикки, на свете высоких седых моряков на деревянной ноге? Как ты разыщешь иглу в стоге сена?

Дик презрительно вскинул свои безволосые брови и, слегка пришепётывая, произнёс:

– Нет, Эйби, моя информация – это не есть одинокий нога. Моя информация – это одно очень слабое месте Длинного Джона, его единственном месте, где он превращается в почти что такую же человеку, как ты или я. И я, ухватившись за этот звено, вытащу весь-весь цепочка. Но ладно, я очень хотеть тебе рассказать  ещё один вещь. Запомни, бывший плотник: я убил старый Морган, я очень хотеть убить мистер Трелони и я обязательно отыщу Длинный Джон, а потом – клянусь чёртом! – выпью весь его кровь и съем его сердце. Но есть ещё один человека, который я очень и очень хотела убить. И ты знаешь, кто это?

– Ну и кто же? 

– Это ты, бывший плотник.

– Но… Дикки… – опешил я. – Дикки Джонсон, за что?! Что я тебе сделал плохого?

– А ты помнишь, – пронзил меня взглядом Джонсон, – как на весь наш команда осталось только три честных матроса: Том, Алан и Дик Джонсон? И как ты тогда издевалася надо нами и постоянно меня обзывать «сосунком» и «святошей»? Ты помнишь об этом, помощник плотника? 

– Да, Дик, я всё помню. Но ведь за шутки не убивают.

– Но ты ведь не только смеялася над моя честность, но и сама – одной из первых – согласилася стать джентльменом удачи. Так почему ты сейчас – капитан и купец, а я – никому не нужная сумасшедшая?

– Потому, – глядя Джонсону прямо в глаза, ответил я, – что я тогда с боем прорвался к нашим, а ты остался стоять, где стоял. С людьми Хэндса.

– Да, я остался стоять, где стоял, – завизжал Джонсон, – но я в душе был на твоей сторона. Ты помнить, что сразу же после того, как ты нокаутировал Хэндса, ты попёр на меня?

– Да, Дикки, помню.

– А ты помнить, что я тогда сделала?

– Ты сразу отпрыгнул в сторону.

– А почему я так сделать?

– Я подумал, что ты испугался.

– Я?! Испугался ТЕБЯ?! – захихикал Джонсон. – Хочешь, мы возьмём сейчас в руки сабля и устроим смертельная битва прямо в этой каюта? Хочешь?!

– Нет, Дик, не хочу.

– Так почему же ты думать, что я испугался тогда, когда нас было целых пять человека, а ты был совсем одинокая? Нет, я отскочил потому, что я был на твоя сторона и больше всего на свете хотел быть с тобою. Но капитана Смоллет не захотел закричать, – Дик на пару мгновений стал Смоллетом, – «Ричард Джонсон, в душе ты остался порядочным человеком и твоё место рядом с нами!». Он позвать только плотник.

Здесь и я наконец разозлился и заорал штормовым своим голосом:

– Дик, но я здесь причём?!! Что именно я у тебя тогда отнял?!!

– Ни причём, ни причём, – с перекошенным от ненависти лицом зашипел Джонсон. – Только я десять и ещё три с половиной года жил на этом проклятом острове, а ты спокойно жил в Бристоль и изучать мореходство. Ты все эти длинные годы кушал пудинг и ростбиф, а я жрал улиток и жёлуди. Меня целый год каждый вечер насиловал Морган, а ты спал с юной жена и гладил перед сном по головкам детишек. И всё это из-за того, что четырежды проклятый капитана Смоллет сказать «Абрахам Грэй», а не «Ричард Джонсон»!

– Ну, ты хотя бы… читал свою Библию? – зачем-то спросил я его (ведь нужно же было хоть что-то сказать!).

– Я сжёг эту Книгу, – спокойно ответил Джонсон. – Я больше не верить в вашего Бога.

– Ты… шутишь? – прошептал я.

– Эйби, этим не шутят. Я больше не верить в вашего  боженьку.  Ни в кровожадного и длиннобородого старика из Ветхого Завета, ни в молодого… как это сказать по-английскому? …которая много болтать?

– Я не буду тебе помогать в богохульстве! – завизжал я.

– А я и сама вспомнить слово! …ни в юного де-ма-го-га из Нового. Мертвяки не кусаются, на Небе пусто и прав всегда тот, кто выстрелил первым. Теперь я это знаю наверное. И да, Эйби, ты помнишь, что мне сказать старый Морган, когда я ударить его ножом вот сюда?

И он снова похлопал себя по левой половине груди.

– Нет, Дикки, не помню.

– Он мне сказать… – и здесь мой собеседник на пару секунд превратился в истекающего кровью  седовласого пирата. – Он мне сказать: « Ты, Дик, меня правильно… кокнул. Здесь всё по понятиям, и я за это зла на тебя не держу. Но, Дикки Джонсон, сынок… на белом свете… есть ещё один человек… если, конечно, он человек… который… намного больше, чем я… заслуживает смерти. Это… Длинный Джон Сильвер. Дикки, сынок, ты – молодой и фартовый, и ты обязательно выберешься с этого проклятого острова и отыщешь потом Бычью Тушу. И тогда обещай мне его замочить наглушняк. А потом выпить всю его кровь и съесть его чёртово сердце, а я, Дикки, за это ни разу не буду к тебе приходить с Того Света. Замётано?».

– И ты в этом… поклялся?

– Да, я поклялася  Моргану, что раньше или позже разыщу Длинный Джон, а потом выпью всю его кровь и съем его сердце. И я очень и очень скоро этот свой клятва выполнить. Ладно, Эйб, я пошла!

И здесь Дикки Джонсон, опасно качнувшись, направился к выходу.

– Ричард Джонсон! – крикнул я ему в спину.

– Что, бывший плотник?

– Что я могу для тебя сейчас сделать? – спросил его я. – Хочешь, верну тебе твои тридцать семь фунтов и восемь шиллингов?

– Нет, это не есть существенная, – опять отмахнулся Дик.

– Ричард Джонсон, не пори ерунды! – вспылил я. – Деньги лишними не бывают, а тридцать семь фунтов и восемь шиллингов – это очень хорошие деньги. 

Джонсон хихикнул и погрозил мне пальчиком.

– А ты очень хитрая, бывший плотник! Хочешь дать маленький взятка своему маленькому богу и купить себе тёплое место в его маленьком протестантском раю? Не выйдет, Эйби, не выйдет! Хотя…

Дик надолго задумался.

– Хотя в чём-то ты прав, бывший плотник. И ты мне даже немножко сегодня понравится. У тебя есть немножечко совесть, а это очень и очень редкая вещь, намного более редкий, чем золото. И я сделаю так, бывший плотник. Когда-нибудь… не сейчас, а когда-нибудь, а, может быть, даже и никогда, я попрошу тебя о какой-то услуга. Какой, я не знаю. Может, о чём-нибудь очень и очень существенный. Может, о чём-то совсем пустяковая. И, когда ты выполнишь этот мой маленький (или не маленький) просьба, мы будем квиты. Договорилися?

– Договорилися, – кивнул я, помимо воли заражаясь его манерой речи.

– Ну вот и превосходная! – прошептал Дикки Джонсон. – Ты мне очень немножко понравился и я тебя больше не буду называть «бывший плотник».


****


Выходя из каюты, Дик уже за дверями вдруг с кем-то столкнулся и издал громкий вопль изумления. Я тут же тоже, естественно, опрометью  выбежал наружу и с удивлением узрел стоявшего рядом с дверями и потирающего ушибленную голову О'Брайена, своего второго помощника.

– В чём дело, Фрэнки? – спросил я его. – Что вы здесь делаете?

– Сэр, я пришёл сообщить, – ответил О'Брайен, – что все люди на вахте перепились, словно свиньи, и мы с Кацманом за них не ручаемся.

После этого мы на пару с О'Брайеном стремглав поднялись на палубу и буквально обнюхали каждого нёсшего вахту джека. Ну что я могу вам сказать? И ромом, и джином от этих каналий, конечно, несло нестерпимо, но разума они не теряли и мыла, как говорится, не ели. И какого такого дьявола второй мой помощник решил вдруг экстренно вызвать меня, оставалось неясным.

Неужели он просто подслушивал?


ГЛАВА ПЯТАЯ
ПОРТ НАЗНАЧЕНИЯ

                В порт мы вовремя прибыли,
                Мы доставили груз.
                А дождёмся ли прибыли,
                Утверждать не берусь.
                Вадим Шефнер
 (Ещё одно преступление опьяневшего от безнаказанности .          переводчика супротив исторической правды).


В оставшуюся до прибытия в Л. пару дней не произошло ничего интересного. Загаженный во время празднества полубак уже где-то к полудню выдраили до блеска. Травмированный  Бобби Сандерс продолжал валяться пластом в лазарете. Дикки же Джонсон за все эти дни ни разу не покинул своё укрывище и только скапливавшиеся под его дверью пустые пищевые судки да время от времени выносимое юнгой ведро с нечистотами свидетельствовали о том, что он жив и здоров.

Даже после прибытия в порт Дик ни разу не показался на палубе. Хотя, может, разок и мелькнул, а я его элементарно не заметил, потому что сразу же после захода в гавань на меня навалилось столько проблем, что мне стало не до нашего таинственного пассажира. Нюансы швартовки, придирки таможни, глаз да глаз за здешними вороватыми докерами и осторожное налаживание отношений с новым колониальным начальством – всё это отнимало столько времени, что я даже едва не пропустил появление сквайра и доктора, с которыми меня связывали (позвольте хоть здесь называть кошку кошкой) не одни сантименты, но и жизненно важные коммерческие интересы.

…Ну, что я могу вам, читатель, сказать про этих двух моих старых и добрых знакомых? Доктор Ливси остался практически прежним, а вот мистер Трелони так одряхлел, что не будь рядом доктора, я бы попросту не признал в этой еле передвигающейся развалине нашего некогда фонтанировавшего энергией лендлорда. Сквайр стал седым, как барсук, жутко сгорбился, при ходьбе подволакивал правую ногу и даже голос его изменился: никаких громыханий и восклицаний, а лишь еле слышное старческое бормотание себе под нос.

– Чудовищно  рад встретить вас в таком добром здравии, мистер Абрахам Грэй! – просипел мистер Трелони. – А мы вместе с доктором готовимся к возвращению на туманный Альбион. Ах, если бы вы только знали, как нам с Ливси осточертел Новый Свет и как мы с ним исступлённо мечтаем наконец-то вернуться в нашу старую добрую Англию. В море, в море, друг мой! Ароматы британских каминов пьянят моё сердце.

Глядя на сквайра, ваш покорный слуга – как и все пребывающие на пороге старости люди – испытывал двойственные чувства: с одной стороны моё бедное сердце терзал заячий страх перед Всепожирающим Временем, а с другой – в нём всё же жила тень надежды, что со мною Оно обойдётся чуть-чуть милосердней.

– Я тоже искренне рад, дорогой мистер Трелони, видеть вас в такой великолепной форме, – не сморгнув глазом, слукавил я. – А что касается вас, мистер Ливси, то вы, похоже, с годами лишь молодеете. Где вы изволили остановиться, джентльмены?

– В чудовищной испанской гостинице с такими вот, – сквайр показал, – омерзительными иберийскими тараканами. И вы только подумайте, мистер Грэй, что эти же самые люди, не способные избавиться от обыкновенных паразитов, каких-нибудь полтора века назад насылали на нас свою Великую Армаду!

– К сожалению, мистер Трелони, – здесь я скорчил подходящую к случаю скорбную мину и виновато пошевелил ушами, – вам придётся ещё пару дней потерпеть и испанцев, и их насекомых. Все ваши четыре каюты готовы, но, сэр, время выгрузки… не мне вам объяснять, что этот сложный период лучше переждать на берегу.

– Мы полностью с вами согласны, дорогой капитан, – кивнул доктор Ливси, наконец-то сумевший вставить словцо в бесконечное бормотание сквайра. – Ведь правда, Трелони?

– К сожалению, правда, – согласился сквайр. – У меня просто сердце кровью обливается при одной мысли о том, что мне ещё целых двое суток придётся общаться с этими неотёсанными каталонскими мужланами, не говорящими ни слова по-английски. Но вы, капитан, как всегда, попали в самую точку. Во время разгрузки пассажирам не место на судне. И мы с доктором Ливси, стиснув зубы, пока поживём в этом ужасном испанском отеле. Ну, а сейчас, капитан, вас ведь, видимо, ждут дела?

– От вас ничего не скроешь, милорд, – вновь польстил ему я и, распрощавшись с дорогими (во всех смыслах) гостями, вприпрыжку помчался к старшему таможенному инспектору дону Рикардо, уже минут двадцать дожидавшемуся меня на полубаке.

*****

…Расхожая мудрость гласит, что нет более страшного расточителя, чем загулявший скряга, и худшего бабника, чем сорвавшийся с поводка семьянин ( в чём мне, увы, пришлось в ту же ночь убедиться лично). От себя я добавлю, что нет и более невыносимого педанта, чем перевоспитавшийся разгильдяй.

Испанцы обычно плюют на формальности, но, если средь них попадётся зануда, тогда, сэр, молитесь! Самый дотошный инспектор Короны в сравнении с ним покажется вам сущим ангелом.

В течение двух с половиной часов дон Рикардо вытянул из меня все жилы и выпил – почти по заветам Томаса Моргана – всю мою кровь до самой последней капли. К счастью, подобные крохоборы никогда не бывают большими начальниками и на дона Рикардо имелась управа – благородный дон Гарсиа.

Дон Гарсиа, надо отдать ему должное, ценил моё время и, отняв у меня всего восемь минут, облегчил судовую кассу на сто двадцать золотых гиней. Но не успел я мысленно перекреститься, как на борт «Каталины» пожаловал начальник начальника дона Рикардо – высокородный дон Гуан де Наварро .

В отличие от своего тёзки из древней кастильской легенды дон Гуан поклонялся не Афродите, а Вакху и в течение пары часов истребил почти  четверть нашего винного погреба. В начале же третьего часа – прямо на середине очередного тоста – дон Гуан де Наварро де Оливейро рухнул лицом в огромное блюдо с русской икрой и захрапел, после чего я был вынужден сбагрить его почти бездыханное тело пяти, похоже, привычным к таким оборотам слугам. Ну а потом, умудрённо вздохнув, я тоже покинул кают-компанию и решил перед сном таки выкурить трубку-другую на суше.

…Итак, ваш покорный слуга спустился по трапу на твёрдую землю, присел на рассохшийся винный бочонок, достал вышитый Мэри кисет, набил свою трубку отборной виргинией, пару раз чиркнул огнивом и через минуту-другую вовсю задымил. (Лично я предпочитаю виргинские табаки барбадосским, и хотя доктор Ливси, являющийся яростным патриотом последних, и пытается объяснить мою склонность к виргинии «издержками  бурной молодости», сочиняющий эти строки – при всём своём глубочайшем почтении к доктору – полагает  любой барбадосский табак недостойным настоящего джентльмена).

…Итак – как же медленно движется это повествование! – я набил свою трубку отборной виргинией, ловко высек искру, глубоко затянулся и впервые за весь этот сумасшедший день почувствовал себя абсолютно счастливым.

А чего я ещё мог желать, джентльмены?

Дела с таможней были улажены, разгрузка должна была начаться лишь утром, под ногами была неподвижная твердь, а в зубах – любимая трубка из вишнёвого корня стоимостью в восемь гиней. И, наверное, самое-самое главное – все ближайшие шесть-семь часов я мог преспокойно продрыхнуть в своей постели, ибо в порту был свободен от вахт. 

И, учитывая всё это, кто мог, джентльмены, в такую минуту быть хоть в чём-то счастливей меня?

А вокруг расстилался обычный испанский колониальный порт на самом краю обитаемой Вселенной. Карауливший пирс босоногий солдат, навалившись всей грудью на ржавое дуло мушкета, то и дело поклёвывал носом и тихонечко всхрапывал. Лежавшая в дюжине ярдов от часового большая собака, косясь на меня, то грозно рычала, то тонко поскуливала, выпрашивая подачку. А где-то ещё в полусотне ярдов укрывшаяся за пакгаузом и почти что невидимая в темноте группа местных бездомных бродяг  перебрасывалась солёными шуточками и пускала большую бутылку по кругу. Я же так и сидел, вовсю пыхтя трубкой и с прищуром взирая на эту колониальную идиллию, когда к моей бочке вдруг подошёл наряженный, как на бал, кабальеро в сопровождении личного факельщика.

Гидальго согнулся в изящном поклоне и негромко спросил по-испански:

– Синьор, я прошу вас меня извинить за вторжение, но я правильно понял, что вы – капитан с английского судна?

– Si, senior, – кивнул я.

– Я ещё раз прошу вас меня извинить за назойливость, но мне нужно  срочно увидеть высокородного дона Гуана. Синьор капитан не подскажет, где я могу это сделать?

– Вероятно, у него дома – ответил я, сам про себя удивляясь своему бойкому испанскому. – Минут где-то пятнадцать назад дон Гуан туда отбыл, несомый в портшезе своими четырьмя слугами. Правда, я не уверен, что благородный дон сумеет сейчас поддержать мало-мальски осмысленную беседу.

– Это понятно, – кивнул кабальеро. – Дон Гуан редко бывает способен к беседам после десяти вечера. Но, синьор капитан, в очередной раз простите моё любопытство, слуги действительно понесли дона Гуана прямо домой, а не загород?

– ??? – удивился я.

– Под эвфемизмом «загород»,  – уточнил незнакомец, – я имел в виду дом вдовы Шеффер, известный так же под именем «дома терпимости». Он ведь точно туда не поехал?

– Я могу поручиться своей головой и даже своим небесным спасением, – прижав руку к груди, сказал я. – что нынешним вечером дону Гуану было не до любви. В том числе и  продажной. Контрабандный ямайский ром – это очень и очень опасная штука. А контрабандный ямайский ром, периодически перемежаемый старым портвейном ценою четырнадцать шиллингов за бутылку, опасен вдвойне.

– О, и это отлично! Отлично! – заулыбался гидальго. – Ибо супруга дона Гуана – благородная донна Юлия категорически против подобных поездок. И ни в коем случае не из-за ревности, а исключительно потому, что во время последнего такого загородного вояжа дона Гуана едва не зарезали. Так он уже должен быть дома?

– Всенепременно! – заверил я незнакомца. – Кстати, с кем я имею честь разговаривать? Лично меня зовут Абрахам Вильям Грэй и я капитан и владелец этого судна.

– Ой, простите-простите! – сконфузился мой собеседник. – Второпях я забыл представиться. Перед вами, синьор Абрахам, сейчас стоит дон Фернандо Доминик де Наварро де Алонсо – близкий друг донны Юлии и троюродный брат высокочтимого дона Гуана. На правах члена семьи, синьор Грэй, я бы очень хотел пригласить вас к нам в гости. Если можно, то прямо сейчас. Донна Юлия будет вам рада.

Я, конечно, и думать не думал принимать это странное предложение, сделанное едва ли не за полночь совершенно незнакомым мне человеком. И я уже подбирал слова для необидного отказа, как вдруг сопровождавший дона Фернандо высокий факельщик перекинул источник огня из руки в руку и стал на какую-то долю мгновения видимым.

Огонь осветил его широкое, как медный таз, лицо с крошечными умными глазками, его стоящие дыбом изжёлто-седые волосы и только на четверть седую бородку, его не по-стариковски могучие плечи и – здесь моё сердце забилось, как птичка в клетке, – его ампутированную чуть пониже колена левую ногу.

Недостающую голень заменял деревянный протез, а под левой подмышкой был крепко зажат отполированный до блеска костыль.

– Я почту за великую честь принять ваше великодушное предложение, дон Фернандо, – моментально ответил я.

– Благодарю вас, синьор, – вновь церемонно раскланялся мой собеседник. – Радость донны Юлии от вашего прихода будет практически бесконечной.



                ЧАСТЬ ВТОРАЯ
                РАЗОБЛАЧЕНИЕ СИЛЬВЕРА


ГЛАВА ШЕСТАЯ
В ГОСТЯХ У ДОННЫ ЮЛИИ

Вообще-то, моё положение было донельзя рискованным. Ведь всё это могло оказаться ловушкой, а дон Фернандо – нанятым за пару реалов актёром. Но ведь и я был не мальчик, и с помощью такой элементарной двухходовочки им было меня не поймать.

– Миллион извинений, дорогой дон Фернандо, – виновато развёл я руками, – но любой капитан – человек подневольный, и я должен взять с собой нарочного для связи с судном.

И я тут же приказал вахтенному вызвать боцмана Стива Макгрегора, а, когда он ко мне подошёл, невзначай похлопал себя по карману (что означало тайный приказ «вооружиться»). 

– И ещё, дон Фернандо – продолжил я, – мне бы хотелось немножечко злоупотребить вашим гостеприимством и прихватить к вам на ужин своего русского друга графа Тсчербитски.  Мой друг – в отличие от меня – идеально владеет испанским и сможет помочь нам в качестве переводчика.

– Я буду искренне рад познакомиться с графом, – закивал дон.

(«Ну что, мистер Сильвер, – хихикнул я про себя, – посмотрим, как твоя шайка сумеет управиться с двумя этими бегемотиками. Да и сам я, если дело дойдёт до драки… как там всегда говорит Афанасий? … «не лаптем шит»).

– Куда людям с судна в случае экстренной надобности следует посылать гонца? – тут же спросил я у  дона Фернандо.

– На угол улицы Рио Гранде и главной городской площади, – ответил дон. – В дом высокородного Гуана де Наварро.

– Вы слышали, Смит? – спросил я у вахтенного.  – Повторите.

Смит повторил.

«Но это была, – продолжил я размышлять про себя, – лишь одна сторона проблемы. Ведь если я узнал Сильвера, то и он почти что наверняка узнал меня, и, следовательно, – если это была не ловушка – попытается ускользнуть при первой возможности. Так что моя основная задача – не отпускать от себя Одноногого на расстояние больше двух ярдов».


****


Тем временем мы уже вышли на главную улицу и находились примерно в половине кабельтова от цели. Многочисленные мраморные палаццо в мавританском стиле, заполонявшие этот парадный проспект, были довольно типичными образчиками испанской колониальной архитектуры и, если честно, не пробуждали в моём чёрством сердце ни малейшего отклика. Да, я знаю людей, сходящих от подобных строений с ума, но на меня эти однообразные двухэтажные домики, их нависающие над головами балкончики, их пузатенькие колонны, незаметные с улицы дворики и постоянно снующие между садовых решёток тощие бездомные коты навевали тоску. Начинался шестой месяц разлуки с моей милой и пасмурной родиной и я уже начал жестоко скучать по туманному Альбиону: по его деревянным одноэтажным домам, продуваемым всеми ветрами вересковым пустошам, по его жарко горящим каминам, избалованным толстым котам и тяжёлому, словно булыжник, пудингу.

Да, дорогой мой читатель, нужно было забраться на самый край света, чтоб научиться ценить эти самые обыкновенные вещи!

…А тем временем мы уже подошли к высоким чугунным воротам большого палаццо на углу Рио Гранде и площади, по изогнутым прутьям которых дон несколько раз постучал своей шпагой. Ворота тут же открылись и уже через пару минут мы вдвоём с Афанасием были  представлены очаровательной хозяйке.

Хотя – не хочу вас обманывать –  красота донны Юлии отчасти, конечно, была красотой риторической. Донне было основательно за  тридцать – возраст, в котором подавляющее большинство испанок превращается в почтенных матрон с мальчишескими усиками.  Однако ни разу ещё не рожавшая Юлия смогла сохранить и упругую грудь, и осиную талию, и лукавый взгляд записной прелестницы, и лишь слишком тонкие губы да безвозвратно увядшие щёки выдавали её почти что преклонный (по иберийским меркам) возраст.

В самом центре глубокого выреза её жёлтого платья возлежало крошечное католическое распятие из чёрного нефрита. И я вновь не хочу вас обманывать: на этот греховный папистский символ ваш покорный слуга бросал робкие взгляды значительно чаще, чем оно полагается доброму протестанту. Ибо сто семьдесят дней без малого я уже не входил в спальню к Мэри и…

Короче, вы сами всё понимаете.


****


…Но здесь я на пару коротких минут переборол наваждение и заметил, что Одноногий Дьявол, подхватив под руку ещё одного слугу, бодро заковылял по направлению к выходу.

Так что нельзя было терять ни минуты.

– Прекрасная донна! – выкрикнул я, тыкнув перстом в Одноногого. – Я прошу вас немедленно задержать этого человека. Он украл у меня табакерку.

И я тут же начал обхлопывать предполагаемого Сильвера по карманам.

– Вообще-то, дон Грэй, – обиженно вскинула носик донна. – Этот человек, его зовут Израэль и он тоже, как и вы, англичанин, так вот, Израэль на пару со своею женой-негритянкой служит нам с мужем уже целых одиннадцать лет и за все эти годы не украл ни сентаво. Так что вам надо бы трижды подумать, прежде чем выдвигать такие чудовищные обвинения.

– Прекрасная донна! – твёрдо ответил я. – Прикажите этому человеку вывернуть свои карманы и вы убедитесь в моей правоте.

– Израэль, немедленно сделайте, как он сказал! – топнула ножкой донна Юлия.

Ошарашенный факельщик послушно вывернул все свои восемь карманов, после чего на мраморный пол с характерным стуком вывалилась моя серебряная табакерка, оказавшаяся там вследствие одного фокуса, которому меня когда-то обучили добрые бристольские карманники.

– Израэль, как вы можете это всё объяснить? – спросила задыхающаяся от гнева хозяйка.

– Госпожа, я не знаю! – на ужасном испанском ответил ей Одноногий. – Израэль – парень честная и он ни разу не крал у сеньора никакая табачный коробка.

– А как же она оказалась в вашем кармане?

– Госпожа, я не знаю! – повторил инвалид. – Израэль – парень честная. Госпожа, умоляю вас, вспомните, как три с половиной года назад я нашёл в вашей спальной золотое кольцо с изумрудом, стоимостью в десять таких табачных коробок, и тут же возвратил его вам. Пожалуйста, вспомните это и не сажайте старого Израэля в тюрьму!

– Простите меня, донна Юлия, – тут же встрял я, печёнками чуя, что мягкосердечная донна почти что готова простить Бычью Тушу, – но я знал этого человека ещё по Бристолю и он слыл там одним из самых искусных карманников. Что же касается трюка с возвращённым кольцом, то он просто втирался в доверие, чтобы украсть втрое больше. Так что сейчас его следует поместить под караул, а утром обязательно провести ревизию всех ваших, прекрасная донна, драгоценностей, после чего, я уверен, у вас появятся все основания препроводить этого так называемого «Израэля», более известного в Бристоле под именем Длинного Джона Сильвера, в городскую тюрьму. Стивен Макгрегор! – выкрикнул я.

– Да! – вытянулся в струнку боцман.

– Я приставляю вас караульщиком к этому человеку и вы отвечаете мне головой за то, чтобы он не сбежал.

– Есть, сэр! – по-военному отозвался Макгрегор. – Куда прикажите препроводить преступника?

– Куда, прекрасная донна? – переадресовал я этот вопрос хозяйке.

– Ну… наверно… в подвал, – печально вздохнула донна Юлия.


****


Я лично проверил место временного заточения Одноногого и убедился, что убежать из него невозможно: дубовая дверь в кладовку запиралась на прочный засов, а окна отсутствовали. Охранять дверь снаружи я оставил Макгрегора с двумя заранее заряженными пистолетами и вынутой из ножен абордажной саблей. Ну, а на случай, если на вызволение Сильвера бросится вся его шайка, боцман имел с собою медный свисток, звук которого был слышен за милю. 


****


Смущённая этим маленьким инцидентом хозяйка сперва держалась несколько скованно, но после пары бокалов бургундского (язвительный Афанасий тут же шепнул мне на ухо поморскую пословицу: «муш и джена – одьин затана»), итак, после пары-тройки бокалов морщинки  на её лбу расправились, глаза заблестели,  а мысли, похоже, переключились на привычный лирический лад.

На произошедшую с ней перемену присутствующие прореагировали по-разному: лицо дона Фернандо потяжелело и он начал бросать на нас с Афанасием раскалённые от ревности взгляды, я к полночной игривости донны не отнёсся никак, а вот липовый граф подкрутил свои чёрные усики и принялся приударять за хозяйкой с галантностью дрессированного медведя. Донна Юлия эти его разухабистые ухаживания не пресекала, но и не поощряла, но явно при этом немножко бесилась из-за моей непонятной для неё холодности.

– И чего вы всё время так кукситесь, сеньор капитан? – спросила она меня.

– Я очень скучаю по дому, – честно ответил ей я, стараясь смотреть чуть-чуть в сторону, но, куда бы я не глядел, перед моим отуманенным взором всё так же стояло нефритовое распятие и ослепительная ложбинка между грудями. – По жене и по детям. 

– И давно вы женаты? – спросила донна.

– Уже десять лет.

– А жена молодая?

– Нет, донна, не очень. Ей уже двадцать шесть.

– А детей у вас много?

– Тоже не очень. Четверо.

– Подобные чувства вам  делают честь, сеньор капитан, – вздохнула донна Юлия, – и в наше архигреховное время встретить такого примерного семьянина – это, конечно, большая удача. Но… я надеюсь, вы позволите мне говорить откровенно?

– Конечно.

– Неужто же вы, сеньор Абрахам, – лукаво продолжила Юлия, – во время своих многомесячных плаваний ни разу вот этой своей… не очень-то юной жене не изменили?

– Нет, донна, ни разу. Клянусь своим загробным спасением.

– Но… почему?! – удивилась моя конфидентка.   

– Вероятно, по лености.

– Нет, мне просто не верится! – вскинула тонкие бровки донна. – Впервые в своей многогрешной жизни сижу за одним столом с настоящим святым.  Ладно, хватит об этом. Когда вы были в отлучке, ваш русский друг мне поведал, что ваш, сеньор капитан, покойный батюшка посвятил всю свою жизнь переводу Виргилиевой «Энеиды». Это правда? 

– Да, донна, правда.

– А в нашей маленькой семейной библиотеке хранится уникальный пергамент с полным текстом этой бессмертной поэмы, переписанной от руки одним трудолюбивым саламанским монахом ещё в двенадцатом веке. Вы не хотели бы на него посмотреть? 

В эту минуту я упорно смотрел в противоположный угол, но всё равно отчётливо видел и чёрный нефритовый крест, и ложбинку. Так что ангел и дьявол в душе у меня ратоборствовали недолго. И ваш покорный слуга, заливаясь малиновой краской, пролепетал:

– Да, донна, хочу.

После чего хозяйка палаццо взяла меня за руку и нежно, но твёрдо подвела к мраморной лестнице, ведущей в библиотеку.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ
СТРАННЫЙ ГЕРР ВЕТЕРМАЙЕР

Когда на утренней зорьке я приоткрыл глаза и уперся взглядом в лежащую рядом Юлию, я был смущён и растерян настолько, что, если бы донна вдруг распахнула окно и, скинув вниз шёлковую лестницу, предложила бы мне убираться восвояси, я бы принял всё это как должное. Но действительность оказалась не столь романтичной: прекрасная донна Юлия, проснувшись, моментально препроводила меня в гостевую комнату, где вовсю задавал храпака граф Тсчербитски, а ещё через  час мы вдвоем с Афанасием спустились к завтраку, на котором, окромя самой донны (выглядевшей, кстати, просто изумительно – наши пять сумасшедших часов абсолютно не считывались с её свежего, словно майская роза, личика), итак, кроме хозяйки и нас с русским графом, на завтраке в этом палаццо присутствовали: наконец, протрезвевший на время Гуан, всё так же смотревший затравленным волком Фернандо и какой-то крошечный седенький старикашка – то ли троюродный, то ли четвероюродный дядя донны Юлии, бывший здесь чем-то вроде компаньонки.

Спешу вам признаться в ещё одном смертном грехе: в ту ночь я нарушил сразу две заповеди и стал не только прелюбодеем, но и вором, т.  к. во время одной из отлучек донны ваш покорный слуга залез в стоявшую рядом с кроватью шкатулку с драгоценностями, вынул из неё из неё пару жемчужных ниток и спрятал их за иконой. Таким образом я получил гарантию, что заключенный в подвале Сильвер будет наверняка препровождён в городскую тюрьму и скрыться от нас не сумеет.

(Да, я согласен, что способ был подленький, но ведь и выбора не было. Ибо бороться с Сильвером джентльменскими методами – дело заведомо проигрышное. Лучше тогда сразу сдаться).

Итак, джентльмены, я честно высидел этот почти бесконечный завтрак, честно дождался, когда донна Юлия обнаружит пропажу и вызовет городского алькальда, честно дал ему показания и лишь после того, как Длинного Джона препроводили под белы ручки в тюрьму, позволил себе возвратиться на судно.

Макгрегор и Афанасий оказались людьми не столь терпеливыми и мне пришлось возвращаться на «Каталину» в компании одного дона Фернандо. (Последний, кстати, держался со мною с такой безупречной вежливостью, что если у меня и были сомнения, что он ненавидит меня до нервной дрожи, то все эти сомнения окончательно испарились).  Ну, а когда мы с моим провожатым миновали почти половину пути, то в самом конце Рио-Гранде мы столкнулись с такой вот диковинной парой: на роскошном кресле-каталке восседал коренастый безногий старик-инвалид, на чьей правой руке не хватало двух пальцев, а само это кресло везла немолодая костлявая женщина подчёркнуто не иберийского вида.

– Доброго дня вам, герр Ветермайер! – поприветствовал старика дон Фернандо.

– Гуттен морген, троюродный брат достопочтенного дона Гуана! – отозвался старец. – Что это за очаровательный юноша идёт вместе с вами?

– Это мистер Абрахам Грэй, капитан шестисоттонного английского барка, на днях пришедшего в порт, – ответил Фернандо и торжественно нас познакомил. – Герр Ветермайер – это мистер Абрахам Грэй, мистер Абрахам Грэй – это герр Ветермайер.

Мы со старцем синхронно кивнули друг дружке и я, чуть напрягшись, пожал его лишённую пары пальцев клешню.

– Я немношечко говорить по-английскому, – чуть напрягшись, продолжил герр Ветермайер на языке Шекспира, – хотя и не ошень любить это делать. Ведь, джентльмены, с английский изыг у меня крепко связан один ошень трагический воспоминаний. Что мне, впрочем, ни капельки не помешает, – улыбнулся он, возвратившись к испанскому, – пригласить вас, герр капитан, к себе в дом. Жду вас обоих, сеньоры, в своём скромном палаццо каждый четверг с четырёх до одиннадцати. До скорой встречи, камрады!

После этого странный старик-инвалид сделал условный знак своей сиделке и опять с ветерком покатил вдоль по улице.

– Герр Ветермайер… герр Ветермайер, – задумчиво пробормотал выводящий сейчас эти строки, – по-моему, я уже где-то слышал эту фамилию. Серебряные рудники Ветермайера имеют какое-нибудь отношение к этому калеке?

– Самое что ни на есть прямое, – ответил Фернандо и тут же поведал мне вот такую леденящую душу историю.


****


Очень и очень давно – примерно полвека тому назад – тогдашний испанский король Луис I, поиздержавшись в деньгах, занял восемьсот тысяч талеров у верхнесаксонского банкира герра Августа Ветермайера, передав последнему в качестве залога серебряные рудники в перуанских горах. Проживи Луис I хотя бы немного подольше, жадный тевтон скорее всего лишился бы и залога, и денег, но через год король умер, а унаследовавший Луису отец (как отец может наследовать сыну, знают только испанцы) побоялся ссориться с банками и по истечению срока таки передал рудники финансисту.

Прошло несколько лет. Всё эти годы герр Ветермайер проживал в Лиме, поближе к своему главному сокровищу, но со временем – хочешь – не хочешь – вынужден был отправить восемнадцатилетнего сына в Европу для получения университетского образования. Но где-то в ста милях от Каракаса корабль с Ветермайером-младшим был перехвачен пиратами и отпрыск магната попал к ним в плен.

Надежды корсаров на сказочный выкуп поначалу никак не оправдывались: они требовали за Ветермайера-юниора сто тысяч испанских колониальных долларов, а отец давал только шесть. Через два месяца ожесточённой торговли магнат получил письмо. В нём находился мизинец наследника.

После этого Ветермайер-старший увеличил сумму выкупа до восьми тысяч.

Ещё через пару недель пришло письмо с указательным пальцем.

Сумма выкупа возросла до десяти.

После посылки с отрезанным ухом – до пятнадцати.

Получив аккуратно ампутированную правую ногу, старик дал слабину и согласился расстаться с тридцатью пятью тысячами.

И, наконец, после ещё одной ампутации (на этот раз – левой ноги) стороны пришли к компромиссу, и пираты таки получили пятьдесят тысяч, а Ветермайер-старший – сына (или точнее то, что от него осталось).

– После этих ужасных событий, – продолжил дон Фернандо, – сын проклял отца и, прервав с ним всяческие отношения, поселился в нашем маленьком городишке. Живёт он очень замкнуто и все эти сорок без малого лет общается лишь с одной фрекен Мартой (своей сиделкой). Правда, лет десять-двенадцать назад он вдруг начал задавать по четвергам еженедельные приёмы, но на них мало кто ходит. А вот и ваша, сеньор, «Каталина», – облегчённо выдохнул мой собеседник. – Когда вы на ней возвращаетесь в Англию?

– Дня где-то через четыре, – ответил я.

– Вот и отлично, – кивнул дон Фернандо. – За пару дней до отплытия я к вам пришлю своего секунданта.

– Но… простите… зачем?

– Не будьте ребёнком, сеньор капитан, – прошипел дон Фернандо и, развернувшись ко мне спиной, зашагал восвояси. А потом ещё раз обернулся и повторил. – Не будьте ребёнком! И, если в вас, сэр, остаётся хотя бы чуть-чуть благородства, – ни единого слова о донне Юлии.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ
РОКОВОЙ ВЫЗОВ

А сейчас, господа, я представлю вам кратенький список важнейших событий за несколько следующих дней.

Наверное, самое главное: сразу после полудня к алькальду зашёл дон Алонсо, прежний хозяин арестованного факельщика, и торжественно поклялся на Библии, что его бывший слуга – человек честный, и ногу свою потерял лет пятнадцать назад, спасая во время охоты хозяина. На моё и лже-Сильвера счастье горничная донны Юлии во время вечерней уборки отыскала обе запрятанных за икону жемчужных нитки и несчастного факельщика уже на следующий день выпустили из темницы.

Ещё через день сквайр и доктор наконец-то переселились на судно и уже через час после этого наш бриг посетили секундант благородного дона Фернандо. А ещё через пару часов – разом нарушив все пункты дуэльного кодекса – на борт «Каталины» поднялся и сам благородный дон и закатил мне форменную истерику.

– Я только-только узнал, – заорал он ещё со сходен, – что вы, сударь, плебей! Это правда?

– Да, это правда, – ответил я с полубака, где, как на грех, собралось полкоманды и все три пассажира.  – Мой отец был купцом. И заметьте, что я никогда не выдавал себя за дворянина. Вы сами меня к ним причислили. 

– Просто у нас, в Испании, – несколько даже сконфуженно произнёс дон Фернандо, – капитан не может не быть кабальеро. И мне даже не приходило в голову этот факт проверять.

– А вот у нас, в Англии, может, – сардонически усмехнулся я. – У нас капитаном становится тот, кто достоин быть капитаном. Кстати, не из-за этого ли мы бьём вас на море?

Собеседник мой замер на месте и смущённо замолк.

– Ладно, хватит об этом, – не стал добивать его я. – Вы мне лучше скажите,  что вы дальше собираетесь делать?

– Что дальше, вы меня спрашиваете?! – возопил дон, наконец-то сошедший со сходен на палубу. – А вы что, сами не понимаете? Я могу приказать своим слугам отдубасить вас палками, но драться с простолюдином на дуэли – означает выставить себя на посмешище. А я и так уже стал в нашем городе притчей во языцех.

– Ну, насчёт «отдубасить», – скривился я, – то я, сэр, не уверен, что вашим лакеям удастся взять «Каталину» на абордаж. Насчёт же всего остального – думайте. Мне шум тоже не нужен, и здесь наши с вами интересы совпадают.

– Может быть, – почесал свой лысеющий лоб дон Фернандо, – ваш русский друг граф Тсчербитски сумеет подменить вас на поединке? Надеюсь, хоть он-то действительно граф и это не очередные английские выдумки, столь обычные в этой стране, населённой лжецами?

– Да, я действительно граф – прорычал Афанасий. – История же моего графства следующая: мой батюшка был лейб-кампанцем и премного споспешествовал восхождению на престол императрицы Елизаветы Пет…

– Афанасий! – почти что прежним своим оглушительным голосом перебил его сквайр. – Не усугубляйте.  А что касается вас, уважаемая, – произнёс наш лендлорд на своём не совсем идеальном испанском, повернувшись к дону Фернандо, – то мой род Трелони, я очень надеюсь, достаточно знатная, чтобы я иметь право подстрелить вас, как зайца? Моему роду восемьсот лет, и когда мои предки отвоевывали Гроб Господен, ваши вовсю пресмыкались перед маврами. Или я что-то напутал и кто-нибудь видеть испанских рыцарей в Иерусалим?

– Причём здесь Иерусалим? – застонал дон Фернандо. – И я ничуть не сомневаюсь в вашей знатности и охотно б сразился с вами, не будь вы стариком.

– Та-ак, ещё один оскорблений, – с радостью констатировал сквайр. – Ведь я же не собираюся… Всё, устал от испанского. Афанасий, будьте добры, переведите дальше. Ведь я же не собираюсь, – продолжил он по-английски, – рубиться с вами на эспадронах. А в стрелковой дуэли возраст не важен.

После того, как липовый граф Афанасий почти что синхронно перевел слова сквайра на безупречный испанский, дон Фернандо надолго задумался.

– А у вас нет, – наконец спросил он, – скажем, сына или племянника, с которым мне было бы драться сподручней?

– Детей законных у меня нету, – пожал плечами мистер Трелони, – а единственный мой племянник уже несколько лет проживает в Индии. Так что выбора нет. Соглашайтесь. Или, – он вновь перешёл на испанский, – вы немножко бояться английский пуля?

– Хорошо, я согласен, – махнул рукой дон.

– Секундантом моим, – сообщил ему сквайр, – будет мистер Дэниэл Ливси. Он сегодня же встретится с вашими секун…

– Трелони, я вам запрещаю любые дуэли! – закричал доктор. – Вы слышите меня? Запрещаю! Ка-те-го-ри-чес-ки! Как ваш личный врач.

– Дорогой мистер Ливси, – дружелюбно ответил сквайр, – уже слишком поздно идти на попятную: ведь речь идёт о добром имени моей Родины. Я простил бы этому господину любые нападки на себя лично, но он затронул честь Англии, назвав её «страной, населённой лжецами», и должен за это быть вызван к барьеру. Так что, мой друг, успокойтесь и  исполните долг секунданта.  Ведь я буду драться при любых обстоятельствах, а английских дворян, кроме вас, в этом городе нет. Неужели вам хочется, чтобы я обратился к испанцам и этим бы свёл свои шансы на честную схватку к нулю? 

– Хорошо, я согласен, – тяжело вздохнул доктор, неожиданно осознав, что мягкого, словно пчелиный воск, мистера Джона Трелони, которым он всю свою жизнь вертел, как хотел, именно сейчас переубедить невозможно. – Я выполню все ваши требования, хотя это, конечно, чёрт знает что!

– Вот и великолепно! – расплылся в беззубой улыбке сквайр. – А условия  поединка будут такие: стреляемся завтра с двадцати пяти шагов до первой крови. У каждого по три попытки. Пистолеты вы вместе с вражеским секундантом приобретёте сегодня и опечатаете двойной печатью. Не экономьте, возьмите стволы от Буте, а, если вдруг в этом паршивеньком городишке вы их не отыщите, берите любые другие, но только французские. Английским я не доверяю. Перед дуэлью мы оба – и я, и Фернандо – сделаем по одному пробному выстрелу.  Кажется, всё. Ступайте, друг мой, ступайте и не надо смотреть на меня таким волком. Ведь мы с вами ещё – о-го-го! Правда, Ливси? Ведь мы ещё с вами можем разочек тряхнуть стариной? 

– Идите к чёрту, Трелони! – пробурчал доктор и, обречённо взмахнув рукой, взошёл вместе с доном Фернандо на сходни. – Нет, всё-таки правильно говорит Джимми Хоккинз: вам одиннадцать лет и никогда не исполнится двенадцать!

Здесь я не выдержал и, догнав доктора Ливси, прошептал ему на ухо:

– Простите, сэр, но я никак не могу допустить, чтобы без малого семидесятилетний старец, подвергаясь смертельному риску, подменял меня на дуэли. Да, когда-то мистер Трелони стрелял в цель без промаха, но, сэр, сейчас…

– А сейчас он начал стрелять ещё лучше, – тем же сдавленным шёпотом ответил мне мистер Ливси. – Сквайр почти каждый день по пять-шесть часов упражняется с пистолетами и достиг в этом деле таких успехов, что его уже можно показывать за деньги. Так и передайте своей совести.

Произнеся эту фразу, доктор Ливси спустился со сходен и, помахав мне рукой, ушёл прочь.


****


Наверное, лишнее уточнять, что, когда я опять возвратился на палубу, полубак «Каталины» гудел,  как потревоженный медведем улей. Замкнутый мир корабля – идеальное место для сплетен, и большинство моряков по части любви к пересудам даст хорошую фору базарным кумушкам. И мне стоило адских трудов загрузить этих тётушек в бриджах работой и мало-помалу уменьшить галдёж до приемлемого уровня.

После чего, оставив Кацмана и О'Брайена наблюдать за моряками, я вернулся на берег, чтоб поучаствовать в ритуале «последней предсонной трубки». В порту всё было по-прежнему: всё тот же (а, может, и просто очень похожий) босой часовой, всё та же огромная злая дворняга и всё та же компания говорливых бродяг за пакгаузной будкой. И – что уже тоже стало своего рода традицией – не успел я всерьез раскурить свою трубочку, как ко мне тут же нагрянули незваные гости. 

Гостей было двое: одноногий лже-Сильвер и какой-то не вышедший ростом подросток в огромном нелепом плаще.

*****

– Добрый вечер, сеньор капитан! – прокричал инвалид.

– Приветствую вас, Израэль! – покраснев от стыда, буркнул я. – Искренне рад видеть вас в таком добром здравии и… гм-гм-гм… на свободе. Вот вам за хлопоты.

И я сунул в ладонь старику двойную гинею.

– Большое спасибо, сеньор капитан! – закричал старый факельщик, пряча монету за щёку. – Вы сделали царский подарок бедному человеку.

– Не стоит благодарности, Израэль. Что-нибудь ещё?

– Я очень прошу вас, сеньор капитан… – старик сделал паузу. – Я вас очень и очень прошу: вы не могли бы показать своё судно моему единственному племяннику? Мальчуган бредит морем и… ну, вы сами понимаете.

– О, конечно-конечно! – легко согласился я. – Ни от вас, Израэль, ни от этого очаровательного юноши на моей «Каталине» не будет секретов. Прошу вас подняться на борт.

– Простите, сеньор капитан, – засмущался двойник Бычьей Туши, – но у меня ещё много срочной работы. И мой племянник, если это возможно, осмотрит ваш барк в одиночку. Мне можно пойти?

– Разумеется.

– Племянника моего, сеньор капитан, зовут Юлианом и он разговаривает только по-испански. Прощайте, сеньор Абрахам! Ещё раз большое спасибо за щедрое вознаграждение.

И одноногий калека, обогнув зарычавшего пса, растворился в вечернем сумраке.

– Ну  что, молодой человек, – спросил я парнишку, – с чего б вы хотели начать свой осмотр?

– С вашей каюты, – ответил этот наглец хрупким юношеским басом.

– Но простите-простите, – опешил я, – а вам… э-э… не кажется, что такой интерес несколько… э-э… необычен?

– Но, сеньор капитан! – взмолился мальчонка. – Я всю свою жизнь мечтаю хотя бы одним глазком посмотреть, как живут настоящие морские волки. Ну, пожалуйста-препожалуйста!

– Хорошо, – сдался я. – Исключительно из уважения к вашему дяде.

И мы с мальчуганом спустились в мою каюту.

– А вы здесь неплохо устроились, – в полный голос продолжило это исчадие ада. – Только вот койка, – подросток проверил рукой, – чуть-чуть жестковата. Вы всегда на ней спите один или бывает, что и с подружкой?

– Так… всему предел, – крикнул я и схватил щенка за ухо. – Пошёл вон с моего судна!

– Абрахам, что вы делаете?! – завизжал пацанёнок, после чего с нечеловеческой ловкостью вывернулся, скинул свой плащ, выдернул пару гребёнок и, распустив свои длинные чёрные волосы, превратился в прекрасную донну Юлию.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ПОЕДИНОК

– А я, Эйби, ради тебя, – сказала мне утром Юлия, – выучила наизусть один стишок на английском.

– «Шалтай-Болтай сидел на стене? – съязвил я.

– Нет, мой стишок он… для взрослых. И он очень и очень красивый. Хочешь послушать?

– Валяй.

– Когда ты вернёшься в свою холодную Англию, я буду каждое утро его повторять как память о нашей встрече. 

И здесь донна привстал на цыпочки и, ничуть не стесняясь своей наготы, продекламировала:

                I dare not beg a kiss,
                I dare not beg a smile.
                Lest having that or this
                I might grew proud too while.
                Or,  no! The utmost share
                Of my desire can be
                Only to kiss the air
.                That lately kissed thee.

(ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ: «Адекватный поэтический перевод этих строк, к сожалению, отсутствует, так что мы вынуждены ограничиться простым прозаическим пересказом:

                Я не смею вымаливать ни поцелуя,
                Ни даже просто улыбки.
                Ведь, получив либо то, либо это,
                Я могу умереть от гордости.
                Нет-нет, самый дальний предел
                Моих самых дерзких мечтаний:
                Это – просто поцеловать тот воздух,
                Который через мгновение коснётся твоих восхитительных губ).

– И где ты нашла эту древность? – искренне удивился я.

– А ты что, узнал её автора?

– Мудрено не признать: «Геспериды» сэра Роберта Геррика были второю настольной книгой моего отца наряду с пресловутой «Энеидой».

– Твой отец был образованным человеком?

– Боюсь, что даже чересчур.

– В отличие от моего, – брезгливо сморщилась донна, – мой отец был такой же тупой, вечно пьяной скотиной, как и мой нынешний муж, хотя и жутко кичился своей голубою кровью.

– Нельзя так говорить о родителях! – закричал я.

– Можно, Эйб, можно. Мне было всего четырнадцать, когда мой папаша выдал меня за своего сорокапятилетнего собутыльника, после чего… нет, не хочу вспоминать об этом! Ладно, любимый, мне ведь… наверно… пора?

Здесь донна Юлия встала, подняла свои сброшенные прямо на пол в порыве страсти вещи и начала медленно одеваться.

– Джу, погоди – прервал её я и нежно погладил по попе.

– О, Боже! Опять? – застонала возлюбленная. – Ну, Эйб, сколько можно? Девятый раз за ночь!

Здесь я покраснел, как парадный мундир нашей доблестной армии, и прошептал:

– Проклятое море… сто семьдесят дней воздержания… ну, Джу, ну, прости…

– Какой же ты, Эйб, pobrecito! – захихикала донна. – Здесь ведь не каяться, здесь гордиться надо.

…И мы, по-паучьи вцепившись друг в друга, снова упали на жёсткое ложе любви.


****


– Ведь часа через три уже будет… дуэль? – спросила меня донна Юлия минут двадцать спустя, уже почти одевшись.

– Да, моя маленькая, – через силу ответил я, лёжа бревном на спине и жадно хватая распахнутым ртом спёртый воздух каюты. – Дуэль. Без меня. Мне очень неудобно… перед сквайром.

– Эйби, забудь! – махнула крошечной ручкой донна. – Ты можешь ни капельки не беспокоиться за своего старикана. Фернандо – законченный трус, и никогда не сумеет убить человека. По крайней мере, не связанного. И во время дуэли дуло его пистолетика будет так сильно дрожать от страха, что пуля пройдёт на полпасо в сторону.

– «Пасо» – это сколько? – поинтересовался я.

– Полтора ярда.   

– Эх, твои бы слова да Богу бы в уши! Я сам не свой из-за мистера Трелони.

– Успокойся, любимый, всё будет нормально. И вот что ещё я хотела б спросить, синьор капитан…

Здесь Юлия сделала паузу, и начала методично укладывать в корсет свои по-девчоночьи крепкие груди.

– Скажи-ка мне, Эйби, – наконец прошептала она. – Я ведь делаю ЭТО лучше твоей жены?

Я в ответ промолчал, но упрямая донна ещё раз спросила:

– Эйб, я ведь делаю это ЛУЧШЕ?

– Джу, умоляю, ни слова о Мэри! – простонал я.

– Хорошо, – усмехнулась донна, – если не хочешь, не отвечай.  Но я знаю, что – лучше.


****


– Car-r-r-ramba! – выругался я по-испански, когда где-то минут через сорок не особенно громкий, но очень настойчивый стук в мою дверь вырвал меня из объятий Морфея. – Кого там ещё черти носят?

– Это я, Джонни Маленький, – ответил невидимый голос, – мистер Ливси велел вам передать, мистер Грэй, что он очень хотел бы видеть вас на сегодняшнем поединке.

– Для чего? – спросил я и тут же, поняв, что я сморозил, постарался смягчить этот свой, как говорят у нас в Англии, уроненный на ногу кирпич. – Нет-нет, я, конечно, приду, но в чём же причина такой неотложности?

– Мистер Ливси не верит испанцам и придерживается той точки зрения, что лишняя пара вооружённых рук не помешает. Сэр, мне можно зайти?

– Да, конечно-конечно, – пробурчал ваш покорный слуга и отодвинул засов.

Вошедший секунд двадцать спустя Джонни Маленький (слуга доктора Ливси) был действительно маленьким – мне по плечо – и получил своё прозвище по контрасту с Джонни Большим (камердинером сквайра)  – детиной ростом в шесть футов и пару дюймов. Войдя, микро-Джон дисциплинированно не заметил забытые донной Юлией кружевные панталоны и ненавязчиво замер в углу.

– Послушайте, Джонни, – спросил я его, – раз дела обстоят так тревожно, нам, может быть, стоит взять с собой и Тсчербитски? Он один стоит двух.

– К сожалению, сэр, – развёл руками Джонни-маленький, – карета у нас пятиместная и за вычетом обоих джентльменов и нас с Большим Джоном остаётся только одно свободное место – ваше.   

– Понятно. Когда время сбора?

– Через четверть часа возле сходен.

– Передайте, пожалуйста, доктору, – произнёс сочиняющий эти строки,  – что я буду там точно в срок. 


****


Лихорадочно приводя себя (конечно, в более чем относительный) порядок, я всё время, естественно, думал о предстоящей дуэли. Хорошо, решил я, давайте допустим, что дон Фернандо действительно – трус. Так сказала мне донна, которая знает его, как облупленного, и врать которой, вроде бы, незачем. Хорошо, дон Фернандо – последний трус. Но вот храбр ли сам мистер Трелони?

К сожалению, нет.

Все мы помним, как во время того злосчастного штурма на Острове Сокровищ в тот самый страшный момент, когда все мы – включая сопливого Джима-подростка – рубились насмерть с просочившимися за частокол пиратами, мистер Трелони так и не вышел из крепости, прикрываясь тем, что он якобы оказывал помощь раненому мистеру Смоллету.

(Профессиональные солдаты называют таких дезертиров «сёстрами милосердия»). 

Что было, то было, и все оставшиеся в живых в том бою ветераны: и Ливси, и Джимми, и Смоллет, и ваш покорный слуга – ему этого случая не забыли, хотя, конечно, ни разу о нём, глядя сквайру прямо в глаза, не напомнили.

Так, может быть, мистер Трелони решил наконец-то загладить ту свою давнюю оплошность и именно из-за этого и пригласил на дуэль меня и доктора?

Кто знает, читатель, кто знает?

Чужая душа – потёмки.


****


Дорога до места дуэли оказалась мучительно долгой и длинной. Сперва мы почти полчаса выбирались из города, а потом минут сорок тряслись по грунтовой дороге, шедшей вдоль побережья. Потом миновали большую дубовую рощу, после чего минут десять-пятнадцать ехали по какому-то каменистому плато и только тогда наконец показались Седые Холмы, рядом с которыми нас уже поджидал щегольской экипаж дона Фернандо.

Секунданты (т. е. доктор и юный дон Гарсиа) сперва утоптали песок, а потом, обозначив оба барьера вертикально воткнутыми саблями, предложили, согласно старинной  дуэльной традиции, обоим драчунам помириться. Позеленевший от ужаса Фернандо лишь отрицательно помотал головой, а сохранявший ледяное спокойствие сквайр, скривившись, ответил, что он охотно откажется от поединка, если его противник публично признает превосходство всего английского над всем испанским.

Понятно, что  это его смехотворное предложение даже не обсуждалось, и секунданты вынужденно перешли к своим прямым обязанностям. Доктор Ливси достал из кареты ящичек с купленными накануне пистолетами, юный дон Гарсиа скрупулёзно проверил сохранность обеих печатей, после чего ящик вскрыли, дуэлянты сделали по одному пробному выстрелу, а потом по знаку юного дона Гарсиа (резкий взмах красным платком) начали неторопливо сходиться.

Первым нажал на курок дон Фернандо и пуля его прожужжала буквально в нескольких дюймах от уха мистера Трелони. («Вот тебе и полпасо!» – подумал я). После чего вконец побледневший дон подошёл к барьеру и развернулся к противнику боком, прикрывая левую половину груди пистолетом, а по-прежнему невозмутимый сквайр начал медленно-медленно прицеливаться. 

Спустя бесконечную пару-тройку секунд мистер Трелони выстрелил и сбил с головы своего противника шляпу.

«Вторая попытка!» – объявил мистер Ливси.

И снова дон Фернандо выстрелил первым и снова – не слишком удачно (на этот раз его пуля действительно юркнула на добрых пару футов в сторону), а мистер Трелони ответным выстрелом сломал ему пулей каблук.

(«Да он над ним издевается!» – наконец догадался я).

И вновь секунданты перезарядили им пистолеты, и вновь полыхнул ярко-красный платок, и опять дон Фернандо послал свой заряд в белый свет, как в копеечку, а мистер Трелони неожиданно остановился и произнёс по-испански:

– Я могу отка…

– Трелони! – прервал его доктор. – Вы не имеете права разговаривать со своим соперником напрямую. Если что-то хотите сказать, сообщите, пожалуйста, мне, а я передам дону Гарсиа.

– Хорошо, передайте ему – хмыкнул сквайр – что я могу отказаться от права на выстрел, если мой недруг всё же признает превосходство всего английского над всем испанским.

– Но… послушайте, Джон, – простонал ошарашенный доктор, – что касается кухни и климата, то здесь даже я предпочитаю Испанию!

– Дорогой мистер Ливси! – зло отрезал Трелони. – Исполняйте свой долг секунданта.  А ваше частное мнение оставьте, пожалуйста, при себе.

Доктор Ливси вздохнул и на очень корявом испанском повторил, максимально смягчив, слова сквайра. Бледный, как смерть, дон Фернандо, пересилив себя, отрицательно помотал головой. Тогда мистер Трелони, почти что не целясь, нажал на курок и размозжил  своей пулей зарядную часть прижатого к его груди пистолета.

Дон Фернандо качнулся, но устоял.

– Все три выстрела сделаны и поединок окончен! – на разных языках, но с одинаковым облегчением закричали секунданты.

И мы, утерев струившийся по нашим лицам ледяной пот, начали рассаживаться по каретам.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
НЕУДАВШАЯСЯ ВЕЧЕРИНКА

Уже где-то к полудню наступившего после дуэли дня «Каталина» была почти полностью подготовлена к выходу в море. Ваш покорный слуга как раз занимался осмотром трёх купленных боцманом местных свиней (романтическая профессия капитана  на девяносто девять процентов из таких вот вещей и состоит), когда стоявший у трапа Боб Сандерс прислал ко мне нарочного с вестью о том, что на берегу меня дожидается посетитель.

Подойдя, я увидел, что у сходен стучит костылём Израэль. Заметив меня, он потупился и передал слегка пахнущую розовым маслом записку.  В письмеце говорилось:

«Дорогой Эйб!
Сегодня герр Ветермайер организует очередную свою четверговую ассамблею и настоятельно просит тебя и твоего русского друга почтить этот праздник своим присутствием.  Я тоже там буду и тоже ОЧЕНЬ хочу в  последний, видимо, раз тебя увидеть.

Ты придёшь?

Твоя Ю.»

– Сэр, ответ будет? – спросил Израэль, принимая с поклоном серебряный шестипенсовик.

– Да-да, конечно, – закивал я и послал нарочного за пером и чернилами.

…Нет-нет, читатели, я понимаю, что было б намного разумней не отвечать ничего, сославшись на крайнюю занятость (тем паче, что дел и действительно было по горло). И все мои бристольские приятели (в большинстве своём – лютые бабники) наверняка бы именно так и поступили, но… но я, увы, был не бабником, а здоровенным тридцатипятилетним дурнем, познавшим за жизнь лишь двух женщин, вследствие чего, получив, наконец-то, перо и чернила и используя спину принёсшего их матросика вместо конторки, старательно вывел на обратной стороне письма такие вот строки:

«Бесценная Ю.!

Я, конечно, воспользуюсь случаем, чтобы опять с вами встретиться.

Увидимся в пять.

Ваш Э.»


****


Увы! Только в десять минут седьмого (меня здорово задержал чисто по-женски вертевшийся перед зеркалом целый час Афанасий) мы с Тсчербитски, надушенные и напомаженные, словно две дорогие шлюхи, наконец-то приблизились к мраморному палаццо герра Ветермайера. Миновав двух стоявших на входе лакеев, мы вошли в главный зал.

Народу в нём и действительно было немного: пять-шесть старичков, сидевших за ромом и картами, и человек двадцать пять условной молодёжи, дожидавшейся начала танцев. Но вот типичный немецкий оркестр, состоявший из скрипача, двух флейтистов и фортепианщика, грянул первые такты «Гросфатера», и мы с псевдографом  моментально пристроилась к длинной змейке танцующих.

Моей визави оказалась (ну, кто б сомневался!) прекрасная донна Юлия, а пару Тсчербитски  составила миниатюрная донна Роксана, за которой он тут же начал ухаживать с обычной своей носорожьей грацией и, похоже, не без успеха.

– Ну, и как себя чувствует бедный Фернандо? – спросил я Джу.

– Лежит в постели пластом, – ответила донна. – Его сейчас лечит лучший врач города – синьор Родригес, но даже и у него нет лекарства от трусости.

– Зря ты так, Джу, – неискренне упрекнул её я. – Дон Фернандо держался достойно и, между прочим, наотрез отказался приносить извинения в ту самую роковую минуту, когда мистер Трелони мог продырявить его в любом месте. 

– Не будь Фернандито трусом, – с чисто женской непоследовательностью возразила мне Джу, – он бы и сам продырявил его где угодно! 

– Ты слишком жестока к своему другу, любимая. Не всем быть такими стрелками, как сквайр.

– К своему бывшему другу, хотел ты сказать, – хихикнула Джу. – Клянусь святым Себастьяном, что это ничтожество больше не дотронется до меня даже кончиками пальцев! – запальчиво произнесла донна Юлия и тут же переменила тему. – Так твой этот Тсчербитски – действительно… граф?

– Если честно, то нет, – вздохнул я. – Афанасий – купец. Правда, очень богатый.

– Я так и думала. Между прочим… Эй, кабальеро, что с вами?


****


…Здесь я должен заметить, что немецкий «Гросфатер» на девять десятых состоит из взаимных приседаний и расшаркиваний и собственно танца в нём – с горстку. Но вот наконец-то мы с Юлией соприкоснулись телами и…

Да кого я обманываю?

Меня будто крутым кипятком обварило и сердце, подпрыгнув, застряло где-то в горле.


****


– Эй, кабальеро , что с вами? – повторила донна.

– Ни-че-го… – с трудом выдохнул я.

– А вот мне показалось, что ваша светлость сейчас попытается меня уестествить прямо посреди этого зала.  Я права (Am I right)? – спросила она по-английски.

– Да… ты близка… к истине, – опять вздохнул я и так стиснул возлюбленную в объятиях, что затрещал китовый ус в её корсете.

– Эй, полегче-полегче! – взмолилась донна. – Когда отходит твоя каравелла?

– У меня барк.

– Это не важно. Когда он отплывает в Англию?

– Завтра. Часов в пять утра.

– Значит ночь у нас есть, – констатировала Юлия. – Короче, слушай внимательно: минут через десять мой алкоголик должен отключиться, после чего я сдам его слугам и стану свободной. И тогда мы с тобою сможем встретиться в…, – подружка моя на минуту замешкалась. – Будь я мужчиной, это можно было б назвать «кавалеркой»…  короче, в моём маленьком домике для свиданий.

– И многих ты принимала в этом маленьком домике? – ревниво поинтересовался я.

– Многих, Эйб, многих. Но таких сумасшедших, как ты, там ещё не бывало. Короче, милый, запомни: минут через пять ты должен выйди на улицу якобы выкурить трубочку, потом на пару минут возвратись обратно и, когда ты поймёшь, что мой благоверный созрел, ты должен опять незаметно исчезнуть и отправиться ждать меня возле памятника Луису I. И на людях ко мне больше не приближайся. Ты понял?

– Да, Юлька, понял, – закивал я, намертво запоминая сию давно отшлифованную и явно уже не впервые употребляемую диспозицию. – И, кстати, очень давно хотел спросить: почему в вашем городе поставили памятник этому, прямо скажем, не самому знаменитому королю?

– Его воздвиг за свой счёт сеньор Ветермайер – ответила Джу. – Но ты отвлекаешься! Итак, милый, запомни: минут через сорок мы встретимся возле памятника королю Луису. Хорошо?

– Хорошо.

Здесь танец закончился и я, выполняя приказ возлюбленной, моментально отправился подымить на крылечко.


****


Южная ночь уже наступила. Причём наступила так резко, как будто где-то на небе задули светильник. Горизонт был густо обложен свинцовыми тучами и никаких созвездий, кроме наполовину задёрнутого туманной дымкой Южного Креста, рассмотреть на небесном куполе было невозможно. Дул лёгкий бриз и после удушливой полдневный жары ночная прохлада немного бодрила.

Я вынул расшитый женою кисет, потом любимую, до сих пор остро пахнущую вишней трубку, набил её самой лучшей виргинией, чиркнул огнивом и затянулся. И здесь меня вдруг окликнул чей-то сдавленный голос:

– Мистер Абрахам Грэй! Вы хорошо меня слышать?

– Дик, это ты? – спросил я.

– Да, это есть я, мистер Абрахам Грэй. Вы ещё помнить наше последнее разговаривание?

– Да, Дик, я всё помню – закивал я. – Я поклялся тебе возвратить твои тридцать семь фунтов. И я своё обещание выполню.

– Это не есть существенная, – брезгливо поморщился Дик. – Я хотел попросить вас совсем про другое, мистер Абрахам Грэй.

– И чего же ты хочешь?

– Вы тогда обещали исполнить любой мой желаний. Ведь так?

– Да, Дикки, так.

– Мой желаний такой: я очень хочу, мистер Абрахам Грэй, чтобы вы меня провели на это вечернее танцевание.

– Но, Дикки, ведь ты… не одет… для бала, – ошарашенно озвучил я первую же пришедшую мне в голову причину, – и тебя туда просто… не пустят.

– Нет, я есть одетый, мистер Абрахам Грэй. Специально одетый для этого танцевания. Посмотрите, пожалуйста.

И здесь Дик вышел к свету и предстал во всём своём бальном великолепии.

– Почему вы молчать , мистер Абрахам Грэй? – спросил он спустя где-то четверть минуты. – В моём танцевальном костюме есть что-то неправильный?

В ответ я не нашёл ни единого слова, потому что фигуру нелепее выдумать было непросто. На Дика были надеты: ярко-синий камзол с позолоченными пуговицами, кружевное жабо размером с хороший кочан капусты, несуразно-огромный парик по моде прошлого царствования, обтягивающие лосины и черные лаковые башмаки с алмазными (якобы) пряжками. Короче, оставшиеся у островитянина пять с половиной фунтов потратить глупее сумел бы не каждый. 

– Гм-гм-гм, – наконец произнёс ваш покорный слуга, – как бы сказать, чтоб не очень обидеть? Нет, выглядишь ты, безусловно, прекрасно, но я всё же хотел бы внести некоторые… гм… кор-рек-ти-вы.

И здесь я железной рукой содрал с обшлагов позументы, а после нагнулся и сдёрнул с ботинок переливавшиеся стеклянными бриллиантами пряжки.

– Так будет значительно лучше, – заверил я.

– Мне очень жалко, – скривился Джонсон. – Ведь вы удалили всё самое красивая. Но это не есть существенная, – констатировал он, – потому что теперь нас пропустят, да, мистер Абрахам Грэй?

– Будем надеяться. Ну, давай, Дикки, с Богом! – незаметно перекрестился я.


****


Итак, две минуты спустя мы миновали двух строгих привратников, один из которых бросил на Джонсона недоумевающий взгляд, но услышав моё: «Он со мной!» – сменил гнев на милость, после чего мы с Диком прошли в главный зал.

Старички продолжали бражничать и картёжничать, причём – судя по малиновому лицу и неуверенным жестам дона Гуана – час «икс» был действительно близок, а условная молодежь продолжала отплясывать: Афанасий – всё с той же, уже похоже совсем разомлевшей донной Роксаной, а Джу – с молодым доном Гарсиа, причём при моём появлении прекрасная Юлия не пошевелила и бровью (вот что значит настоящая аристократическая выучка!).

– Давайте пройдём вон тудой! – прошелестел мне на ухо Джонсон, после чего потихонечку затолкал меня в самый дальний и тёмный угол, где стояли два столика с прохладительными напитками. Позади этих столиков за огромной тяжелой портьерой скрывалась какая-то дверь.

– А  теперь заслоните меня, синьор капитан, – всё тем же конспиративным шёпотом просвистел мне на ухо Джонсон.

Я сделал вид, что занят выбором лимонада, а наш крошечный робинзон крузо, заслонённый моей относительно мощной фигурой, приник к дубовой двери и начал шуровать в её замочной скважине чем-то очень похожим на отмычку.

И уже через пару минут эта дверь приоткрылась.

– Следуй за я! – шепнул Дик и начал спускаться по лестнице.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
ГОЛОС ИЗ ПРОШЛОГО

Джонсон практически сразу зажёг заранее припасённую сальную свечку и, видимо, только поэтому наш спуск не завершился катастрофой. И хотя мы с ним оба людьми были привычными, но эта чёртова лестница спускалась в бездну так круто,  что в темноте мы бы вряд ли уберегли свои шеи. Но – слава Господу! – уже минут через восемь мы с Джонсоном оказались на дне чего-то похожего на очень глубокий колодец, после чего нам путь перекрыла ещё одна дверь – чуть-чуть помассивней и выше первой.

Над второй этой дверью наш робинзон трудился подольше – минут пять или шесть, но в конце концов одолел и её.

– Мистер Абрахам Грэй, – перед тем как открыть эту дверь, вдруг спросил он меня, – у вас нерва крепкий?

– Вообще-то, Дик Джонсон, – оскорблённо пожал я плечами, – среди капитанов нечасто встречаются неврастеники. А в чём, собственно, дело?

– Сейчас сам всё узнаете, – с дрожью в голосе произнёс Ричард. – Сейчас я открою вот эту вот дверю и за ней ты увидите нечто волнительный. Очень-очень волнительный. Приготовься.

Дик поднял стоявший у двери фонарь, прикурил его от своей сальной свечки и решительно распахнул и вторую – очень-очень тяжёлую дверь из цельного кипариса.

Но – прежде чем я успел что-то увидеть – в мои уши ввинтился пронзительный визг:

– Твоя доля – два фар-р-ртинга! Твоя доля – два фар-р-ртинга! Полный впер-р-рёд. Суши вёсла!

И здесь ваш покорный слуга – человек, не раз и не два смотревший в глаза почти неминуемой смерти – ухватился за стенку и едва не свалился в обморок.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
ВСТРЕЧА

– Дик, а что это значит? – прошептал я, ошарашенно вглядываясь в танцующего на жёрдочке Капитана Флинта. – Сильвер зачем-то продал своего попугая герру Ветермайеру?

– Эйб, ты что – совсем глупая? – осклабился Джонсон. – Сильвер – это и есть Ветермайер!

– Но они же совсем не похожи!

– Что в них есть не похожая? – улыбнулся от уха до уха ликующий Дик. – Что в них есть непохожая, Эйби? Да, Сильвер имеет один лишний нога, две лишние пальцы, один лишний ухо  и один очень лишний и очень опасный сейчас для него жена-негритянка.  Неужели ты думаешь, что Одноногий Дьявол не согласится избавиться от всего этого в обмен на безопасность?

– А Марта, сиделка? Он тоже её подменил?

– А Марта была… – Джонсон сморщил свой узенький лобик, –  не знаю, как это сказать по-английскому… его… однокроватница? Его… согрешница? Марта всю свою жизнь любить один Сильвер и была им специально приставлена к бедный герр Ветермайер, чтоб укокошить его в нужный минута. Ты меня понял?

– Стало быть… стало быть… – наконец, начал о чём-то догадываться я. 

– Конечно, Эйби, конечно! Очень длинные годы тому назад сюда приезжает инвалид Ветермайер вместе с немка-сиделка. Он живёт малолюдно и ни с кем не общается. А четыре и десять лет тому назад на обратном пути с «Эспаньолы» сбегает Сильвер… Он ведь от вас на обратном пути сбежать?

– Да, – кивнул я, – резво сдристнул и украл четыреста сорок гиней.

– Вот-вот! А потом Бычья Туша встречает в условленном месте свой чёрный жена, забирает все свои денежки, а потом убивает её (ведь чёрная женщина  слишком заметный, а потом никакая – ни белый, ни чёрный жена – не понравится Марта), после чего убивает и герр Ветермайер, делает себе четыре ампутации и никто в городке не замечает подмена! Вообще, Эйб, никто. Понимаешь?

– Угу, понимаю. А как же ты его вычислил?

– Легко, Эйб, легко! Это было несложная:  Длинный Джон – это дьявол. Но для одной живой твари он всё-таки был человекой. Лишь для одной живой существа. Я имею в виду его попугай.

– А причём здесь Капитан Флинт?

– Притом, Эйб, притом! Ты помнишь, чем он кормил свою птицу?

– Ну, чаще всего тростниковым сахаром, – надолго задумался я, – потом, когда были, свежими  фруктами и… и… какими-то баснословно дорогими бирманскими орешками.

– Вот именно, Эйби! Вот именно! – выкрикнул Джонсон, буквально сияя от радости и едва не подпрыгивая до потолка. – Бирманскими мускатным орешками – восемь шиллингов фунт – продававшимися в одном-единственном магазине колониальных товаров в центре Лондона. А дальше всё очень и очень несложный: когда я покинул свой остров и добраться до Лондон, я дал  приказчику этого магазина взятка и получить полный список всех их постоянных клиентов. И из этого списка узнать, что ровно десять и три с половиной года назад этот самый бирманский орешек стал регулярно получать некий герр Ветермайер из города Л. И вот я здесь, у меня в руках нож и я жду Бычью Тушу.

– А он скоро… придёт?

– Скоро, Эйб, скоро. Как сказал мне за шиллинг евонный лакея он всегда кормит птицу ровно в одиннадцать. А сейчас у нас сколько?

– Когда мы начали спускаться, часы в зале пробили без четверти десять. Будем ждать?

– Будем.

После этого мы потушили фонарь и спрятались за портьеру. И уже там, в полной тьме, Джонсон сунул мне в руки два заряженных пистолета.

…Время тянулось томительно медленно и лишь через целую вечность… хотя нет: через целых три вечности – мы  наконец-то услышали скрежет  стального ворота и в колодец неторопливо спустилась железная клеть, в самом центре которой располагалось роскошное кресло с калекой, а рядом стояла костлявая немка-сиделка.

– А вот и Сильвер, – прошептал Дик, – сейчас я съем его сердце и выпью всю его кровь.

– Делай, как знаешь, – прошелестел в ответ я, – но самый первый ход дозволь сделать мне. Хорошо?

– Хорошо.

И лишь только Марта с немалым трудом выкатила кресло на середину комнаты, я моментально выскочил из-за портьеры и перекрыл им пути к отступлению. 

– Любой крик, Бычья Туша, – уточнил я, – и ты будешь в аду.

– Я это понял, – совершенно спокойно ответил Сильвер, – и я не стану кричать. Но как ты меня вычислил? Вроде, Эйб, голова никогда не была твоим самым сильным местом.

– Это он тебя вычислил, – не стал спорить я и указал на выходящего из-за портьеры Джонсона.

– А это ещё что за пугало огородное? – удивлённо пробурчал Сильвер. – А ну-ка, встань-ка поближе к свету. Намотайте мне старые кишки на рёбра, но это Дик Джонсон! Да уж, сынок… судьба потрепала тебя не меньше, чем Длинного Джона. Но – ржавый якорь мне в глотку – как же ты сумел выбраться с этого чёртова острова?

– Это не важно, – ответил Джонсон на поразительно чистом английском (похоже, что он говорил по заученному), после чего демонстративно вынул свой огромный и острый, как бритва, нож и тихо продолжил, – как выбрался, так и выбрался. Важно лишь то, что я тебя отыскал не для разговоров, а для того, чтоб казнить. Казнить и за те две человеки, (Джорджа Мэрри и Тома Макмерфи), которых ты убил сам, и за тех восемнадцать отчаянно храбрых ребят, которых ты укокошил чужими руками. Даю тебе ровно минута, чтобы ты помолился своему пиратскому боженьке, а потом совершу правосудие – т. е. съем твоё сердце и выпью всю твою кровь. Молись, Бычья Туша!

– Дик, погоди! – крикнул Сильвер. – Ведь раньше ты был пареньком с головой и, прежде чем что-нибудь сделать, всегда включал свои мозги, благо имел, что включать. Вот ты умной своей головой и подумай: разве я виноват во всех твоих страшных несчастьях? Ведь, если б всё было по-моему, мы б забрали дублоны на обратном пути, возле зоны пассатов, и ни один человек бы из нас не погиб и каждый купался бы в золоте. Но мой план поломали три идиота: Андерсон, Хэндс и О'Брайен – но с них-то ты, Дикки, не можешь спросить, потому что мертвяки не подсудны. Так что же это у нас получается: ты, Дикки Джонсон, убиваешь меня лишь за то, что я жив? Справедливо ли это?

– Сильвер, ты зря упражняется в красноречии, – нахмурясь, отрезал Джонсон, – ведь ты для меня уже мёртвая. Ты мне лучше ответь: ты будешь молиться?

– Буду, – кивнул Сильвер.

– Тогда молись.

Длинный Джон беззвучно зашевелил губами, но через пару десятков секунд произнёс:

– Ричард Джонсон, ты ведь человек глубоко верующий и не можешь не знать, что каждый, кто убьёт безоружного, обрекает себя на вечные муки. Сам-то я парень, конечно, пропащий, но неужто ты тоже хочешь гореть в аду?

– Я есть тоже пропащая, – ответил Дик, – потому что я тоже уже убивал безоружных. Короче, даю тебе ровно минуту, а потом приведу приговор в исполнение: т. е. съем твое сердце и выпью всю твою кровь .

– Ну, что же, – вздохнул Длинный Джон, – двум смертям не бывать, а одной не ми… Меня, Дик, утешает одно: меня сегодня прикончит не какая-там сухопутная тряпка, а настоящий, насквозь просолённый моряк. Дай мне ещё пару-тройку мгновений на то, чтоб чуток помолиться и… – и здесь Длинный Джон неожиданно перешёл на немецкий. – Kindchen, tu es! – громко выкрикнул он.

(Я и по сю пору не знаю, что значат три эти немецких слова. Но уверен в одном: ничего хорошего). 

И сразу же после трёх этих слов прогремело два выстрела: первый сделала Марта и попала отшельнику прямо в сердце, вторым выстрелил я и тоже не промазал – сиделка схватилась за грудь и рухнула на пол.

– Ты метко стреляешь, Эйб – секунд пять спустя услышал я очень негромкий голос Сильвера. – И с тобой мы, я думаю, договоримся.



ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА СУШЕ


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ

«Словно моряк в седле», – вдруг вспомнил я злобную сухопутную поговорку и вспомнил не без основания: я был именно моряком и находился именно в седле.  Чувствовал я себя в нём отвратительно: пятая точка раскалывалась, пах был стёрт почти в кровь и – что самое стыдное – от бесконечной болтанки к горлу подкатывались необоримые приступы тошноты.

Морская болезнь, ржавый якорь ей в дышло!

Утешало одно – на шестой день пути и все мои спутники чувствовали себя не лучше. Правда, тщедушные Гопкинс и Кацман, похожий на мальчика проводник и мой поджарый, словно борзая, камердинер ещё как-то держались, а вот оба наших богатыря – и Тсчербитски, и Сандерс – находились буквально на грани обморока. Их огромная масса и недюжинная силушка в этой долгой дороге только мешали.

Но что же заставило нас отправиться в это многодневное путешествие?

И чтобы честно ответить на этот вопрос, нам с вами, читатель, придётся вернуться в тот залитый кровью полночный колодец.


****


– Мне кажется, что мы поладим, – повторил Сильвер. – Ты ведь, в отличие от него, – Длинный Джон презрительно тыкнул пальцем в распростёртого по полу Дика, – как-никак, бизнесмен, а два деловых человека всегда смогут договориться. Твои условия?

– Неужели вы думаете, – ошарашенно вымолвил я, – что я сумею простить вам смерть друга?

– Слышишь, Эйби, потише, – пробурчал Сильвер. – Ведь ты  не на траурном митинге возле свежеразрытой могилы, а я – не заплаканная вдовушка. И ты никогда не заставишь меня поверить, что полуумный Дик Джонсон был твоим лепшим корешем. Это раз. Но даже, если мы вдруг согласимся, что ты потерял сейчас лучшего друга, то я ведь тоже лишился самого близкого мне человека. По-моему, мы квиты. А?

– Хорошо… – сдался я, сражённый его безупречной логикой.

– Слава Богу, договорились, – усмехнулся пират. – Нет, ты сейчас можешь, конечно, спросить с меня за все мои прежние шалости, но вот имеет ли смысл делать это? Это было давно и быльём поросло, а, во-вторых,  друг мой Эйби, что я сделал такого плохого тебе лично? Превратил тебя из помощника плотника в капитана? Ведь, если б не Бычья Туша, ты и сейчас бы махал топором на чьём-нибудь судне, махал бы со свистом, ты можешь даже не сомневаться, и только потупив глаза и снявши фуражку приближался бы  к капитанскому мостику, да?

– Короче, Сильвер, чего вы хотите? – в лоб спросил его я.

– Чего может хотеть несчастный семидесятилетний обрубок, навроде меня? – хохотнул Длинный Джон. – Наверное, Эйб, одного: умереть своей смертью в этом милом палаццо. А что я могу тебе предложить взамен? Немногое, Эйби, немногое. Всего лишь золото Бонса.

– А разве не всё оно было похищено шайкой старого Пью? 

– Нет, этому сброду достались лишь сущие крохи. А девять десятых евонных сокровищ  лежат в совсем другом месте.

– В каком? – спросил я.

– Не всё сразу, мой мальчик, не всё сразу, – покачал головою старый пират.

– Но хоть о какой тогда сумме ведёте вы речь? – ещё раз спросил я.

– О сорока пяти тысячах фунтов, – ответил Сильвер. – Деньги не Бог весть какие, но всё-таки и не гроши.  Денежки эти спокойно лежат сейчас в Большом Королевском Банке в Сантьяго-де-Чили и достанутся любому, кто скажет банкирам пароль.

– Вы мне его сообщите? 

– Не всё сразу, сынок, не всё сразу. Сначала выслушай их, этих денег, историю. Я могу начинать? 

– Да, конечно. 

– Короче, Эйби, это очень длинная и крайне запутанная история. А началась она…


****


…началась она в сотнях милях от Каракаса, – произнёс Длинный Джон, доставая свою дешёвую пенковую трубку и выпуская первое облако рыжего дыма, – во время той самой четырежды проклятой битвы, в которой мне оторвало копыто,  а старому Пью выбило оба иллюминатора. И да, сынок, в ночь перед боем мне снился покойный папаша, причём – трезвый, как стёклышко, что было очень плохим предзнаменованием, и, когда мы на утро увидели тот галеон, я сказал старому Флинту: «Джеймс, давай-ка отпустим их с Богом. У меня что-то очень плохие предчувствия». Флинт верил мне, как себе, и совсем уже было собрался дать команду «отбой!», но здесь старый Пью, который был ещё юным Пью, но уже метил на моё место, знать не зная, чем такие хотелки кончаются, так вот, не совсем ещё старый Пью вместе с бандой таких же, как он, всем на свете недовольных молокососов предъявил Синемордому, что мы, мол, всегда упускаем добычу и вечно сидим без гроша. И после этого Флинт передумал и всё-таки отдал команду «вперёд!».

Сильвер выпустил новое рыжее облако.

– Ну что я тебе ещё могу рассказать, мой мальчик? Испанцы дрались, как дьяволы, и выстрелили по «Моржу» картечью всем своим правым бортом. И сразу же после этого выстрела я вдруг почувствовал такую боль, которую никогда и никто не чувствовал, а, когда я пришёл в сознание, я лежал в  луже крови возле фальшборта, а рядом стоял старый Пью с обожжённым до мяса лицом и громко кричал: «Глаза! Куда подевались мои глаза? Я ни черта не вижу!». Дальнейшее я излагаю уже с чужих слов, потому что нас с Пью отнесли в лазарет и, покудова нас там кромсали, наполовину прореженную пушечным выстрелом абордажную команду вместо меня возглавил Билл Бонс и они всё-таки заняли тот галеон, хотя испанцев и было вчетверо больше. Но здесь ведь ещё и такое весьма деликатное дело…

Длинный Джон глубоко затянулся и его изрезанное фиолетовыми морщинами лицо снова завесилось рыжей вуалью. 

– Короче, на этом судне были четыре женщины, – продолжил старый корсар, – четыре прекрасных испанских дамы (куда там твоей донне Юлии!), а что с ними стало потом…  тебе, Эйби, знать ещё рано. И вот эти знатные дамы вместе со своими служанками сгрудились возле фок-мачты, а защищали их восемь испанских грандов и кучка лакеев. Главным бойцом у испанцев был дон Алехандро (да-да, Эйби, тот самый – будущий наш губернатор и твой главный торговый партнёр), а у корсаров, естественно, Билл. И, когда предводители начали драться друг с другом, дон нанёс Биллу Бонсу такой удар, что любому другому он снёс бы полчерепа, а помощнику Флинта лишь разрубил до кости его щёку. Но Билл, обливаясь потоками крови, не сплоховал и ловким контрвыпадом выбил у дона кортик, а потом объявил его своим пленником. На этом их бой и закончился. В живых у испанцев осталось два дона и пара лакеев и ещё три десятка матросов, хотя чего их считать, ведь все рядовые матросы пошли по доске. И вот, когда вслед за матросиками последний лакей тоже взошёл с перевязанными глазами на доску (а он перед этим сражался, как чёрт, и потерял в том бою пару пальцев), так вот, этот самый лакей заорал: «Джентльмены, ведь вас осталось так мало, так неужто же вам совсем не надобен такой справный рубака, как я?». И здесь вся братва засмеялась и, отсмеявшись, и вправду включила лакея в нашу команду и он со временем стал неплохим буканьером по имени «Чёрный Пёс». Ну, а потом, когда парни делили женщин, я велел передать,  что забираю себе служанку-негритяночку, и никто из ребят её пальцем не тронул (таким уже пользовался я авторитетом), и она долго потом дожидалась, когда из обрубка я снова стану мужчиной, а это, Эйби, случилось нескоро – недель через пять. 

– И эта чёрная женщина, – перебил его я, – потом стала вашей… женой?

– Именно, Эйби, именно! – ответил мне Длинный Джон и промокнул носовым платком нескупую слезу. – Моя бедная верная чёрная девочка потом стала моею законной супругой. Знаешь, Эйби, я в Бога не очень-то верю, но всё равно молюсь за неё каждую пятницу в нашей маленькой домовой церкви. А что касается  Марты, – Длинный Джон скосил взгляд на лежавшее рядом с коляской тело, – то она была горничной донны Луизы и, когда парни натешились, я им запретил бросать Марту за борт и приставил её в услужение к молодому герру Ветермайеру. Ну, историю этого немца ты вроде как знаешь?

Я молча кивнул.

– Ну, а будущий наш губернатор, – продолжил старик, – был, конечно, законной добычей Бонса, но Билл его отпустил безо всякого выкупа. Это было настолько нелепо, что все джентльмены удачи ещё несколько лет об этом судачили по всех портовых тавернах , но охотников что-то спросить напрямую не находилось. Не таким Билли был человеком, чтобы о чём-нибудь его спрашивать. Спросить с него мог только Флинт, но он молчал, словно рыба.  Я, кстати, тоже, сидел тише мышки и просто дожидался благоприятного момента: ведь пьяницы тайны хранить не умеют. И вот однажды Билл, упившись вусмерть и сам об этом на утро не помня, осветил мне всю тему: что, мол, он не только не взял с Алехандро ни фартинга, но и отдал ему почти все свои деньги – все сорок три тысячи фунтов – с тем, чтобы он положил их в банк на предъявителя. Пароль и название банка Билл мне в тот раз не сказал, но три года спустя – опять накачавшись ромом до чёртиков – зачем-то выписал их на бумажку и забыл на столе. Название банка ты уже знаешь,  Эйби, узнаешь прямо сейчас, а что касается кодовых слов…

Здесь старый разбойник надолго замолк, а потом посмотрел на меня исподлобья.

– Ну, продолжайте же, мистер Сильвер, – поторопил его я. 

– Какой ты, Эйб, быстрый! – хихикнул старец. – Прежде, чем я тебе их скажу, ты обязан поклясться – всем самым святым – что позволишь мне умереть своей смертью в этом палаццо. Клянёшься?

– Клянусь.

– Чем клянёшься?

– Своим загробным спасением и жизнью своих четверых детей.

– Хорошо, я поверю, – кивнул Длинный Джон и выколотил свою трубку о ручку кресла. – Другой бы не стал, а я, Эйб, поверю, ведь ты – джентльмен и всегда держишь слово, хотя и вырос в ужасной бедности. Ты, Эйб, джентльмен и Длинный Джон тебе верит.

Сильвер выдержал новую паузу.

– Пароль же у Билла, – продолжил он, – был такой же дурацкий, как и вся его жизнь и, особенно, смерть: «Мертвяки не кусаются». Хоть сейчас отправляйся в Сантьяго-де-Чили, иди в банк, прихвати с собой Алехандро, шепни клерку эти три слова и деньги твои. Запомнил пароль?

– Да, сэр, запомнил. «Мертвяки не кусаются». А зачем брать с собой бывшего губернатора?

– Такова воля Бонса.

– Странная воля.

– Он так страховался. Чтоб никто из команды «Моржа» не мог снять его денежки.

– А если бы кто-то из вас прислал подставного?

– У джентльменов удачи не бывает знакомых, которым можно доверить пятьдесят тысяч фунтов.

– Разумно, а, кстати, вы не боитесь, – замялся я, – что дон Алехандро давно уже прикарманил все денежки?

Сильвер презрительно фыркнул и отчеканил:

– Дон Алехандро дал Бон-су сло-во. А слово испанского гранда дороже ста стоунов золота. Запомни это, мой мальчик.


****


И вот ровно три дня спустя, оставив Длинного Джона на своём судне под очень и очень надёжной охраной, я отправился в путь.


****


И да, наверное, всё-таки стоит упомянуть и такую, на первый взгляд, совершенно ничтожную, но, как показало дальнейшее, не такую уж и безобидную детальку: передвигаясь по дну этого подвала-колодца, я вдруг зацепился за что-то и едва не упал. Направив на эту помеху жиденький свет своего фонаря, я убедился, что едва не сломавшим мне ногу препятствием, была – голова.

Огромная бронзовая голова какого-то чахлого юноши с тонким девичьим подбородком и далеко выпирающим габсбургским носом. 

– О, Боже, что это?! – спросил я у Сильвера.

– Как видишь, Эйб, голова.

– Но, извините, чья и… откуда?

– Перед тобою, Эйб, голова покойного испанского монарха Луиса I.

– Такая же, как на памятнике?

– Совершенно верно! – закивал старый пират. – Тютелька в тютельку.

– А зачем она… здесь, мистер Сильвер? – потирая отбитую ногу, поинтересовался я.

– А люди правильно сплетничают, – усмехнулся Одноногий Дьявол, – что твой лучший друг теперь – один русский купец, которого ты выдаёшь за графа?

– Да, мистер Сильвер, правду.   

– Тогда ты, наверное, знаешь такую мудрую московитскую поговорку, – и здесь Длинный Джон чуть напрягся и произнёс на неожиданно вполне приличном русском. – Одын галаува карошо, а два галаува – исчо лутшей. Ты, Эйби, знаешь такое присловье?

– Нет, мистер Сильвер, не знаю. А что оно значит?

– Спроси у русского.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
ДОН АЛЕХАНДРО

Отставной губернатор – как мы сразу же выяснили, едва прибыв в главный город провинции, – действительно находился в тюрьме, правда, в тюрьме весьма и весьма комфортабельной: с изысканной кухней, коврами на стенах, персональным камердинером и таким винным погребом, что он сделал бы честь и иному дворцу (послевкусие десятилетнего хереса, которым меня угостил в своей камере дон Алехандро, ещё несколько дней ублажало мои губы и нёбо). Режим в этом узилище тоже был соответствующий и благородного дона под честное слово легко отпустили со мною в банк.

А вот в банке меня поджидало фиаско.

Зеленоватый клерк с лицом бледным, как брюхо старой лягушки, прочитал мой выписанный на бумажку пароль и замер в почтительном ожидании.

– И когда я смогу получить доступ к счёту? – поторопил его я.

– Извините, синьор, но только после того, как вы, взяв этот пропуск, – юный клерк пододвинул ко мне какую-то бумажку, – подниметесь к дону Гонсалесу и сообщите ему вторую половину пароля. 

– То есть?! – не понял я.

– Дело в том, синьор Грэй, что пароль у этого счёта двухуровневый. И вторую его половину знает только директор нашего банка. Правда, дон Алехандро?

– Совершенно верно, синьор Родригес, – закивал отставной губернатор, – но вторая половина пароля мистеру Грэю пока неизвестна. Так что мы с вами, наверно, пойдём, мистер Грэй?

– Да-да, конечно… – прошептал я и, сделав пару шагов, наткнулся на стену.

(Ощущение было, как после хорошей затрещины: ноги подкашивались, перед глазами плыли какие-то фиолетовые круги, а в ушах шумело).

Здесь дон Алехандро, печально вздохнув, тактично взял меня под руку и осторожно, словно больного, подвёл к дверям.


****


Примерно через полчаса рядом с нашей гостиницей мы неожиданно повстречались с Тсчербитски . Я – хотя мои ноги и руки всё так же била нервная дрожь – представил своего русского друга дону Алехандро и предложил им часочек-другой посидеть в ближайшей таверне.

– Увы, благородные доны! – вздохнул  отставной губернатор. – Я дал слово в тюрьме возвратиться к обеду, а слово гидальго – дороже сотни арроб чистейшего золота. К тому же предложенную вами таверну, я знаю, словно облупленную, и не могу сказать о её винном погребе ни единого доброго слова. Лучший херес в Сантьяго-де-Чили подают в моей камере, а более или менее приличный – лишь в ресторане «Ля Гранд» у подножия холма Санта-Люсия. Учтите этот совет, благородные доны, он дан вам от чистого сердца. А сейчас разрешите откланяться.

И дон Алехандро, склонившись в старинном испанском поклоне, едва не коснулся носом земли и почти что подмёл мостовую разноцветными перьями своей шляпы, после чего разогнулся и зашагал восвояси.


****


Несмотря на яростную антирекламу со стороны бывшего губернатора, мы с Афанасием всё же пошли в обруганную доном Алехандро таверну, так как тащиться по солнцепёку целую пару кабельтовых к Санта-Люсия нам было лень. В таверне мой друг сперва, напугав подавальщика, потребовал русской водки, но после всё-таки удовольствовался обычным кубинским ромом, выпив пару стаканов которого я и поведал ему о всех своих последних несчастьях.

– Ну что я могу тебе, Эйби, сказать? – умудрённо вздохнул Афанасий. – Самое-самое страшное – это, если старый пират и вправду не знает второй половины пароля. Ну а, если он просто лукавит, проверяя, как ты держишь слово, то это терпимо. По каким дням недели к нам  приходит карета из Л.?

– По пятницам, – сообщил я и допил остатки кубинской отравы. 

– То бишь – послезавтра. А он точно не сможет сбежать с «Каталины»?

– Нет, это исключено.

– Тогда либо я полный дурак, либо с пятничной почтой придёт письмецо со второй половиной. Эй, amigo, – обратился он к подавальщику, – ещё пару стаканов вашего великолепного рома для нас с синьором капитаном!


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
БЕДА НЕ ПРИХОДИТ ОДНА

Крошечные каллиграфические буковки гласили:

«Дорогой Эйб!

Прости, что по свойственной мне стариковский забывчивости я не довел до тебя вторую половину пароля. Исправляю эту досадную ошибку. Вторая секретная фраза Билла – это просто копия одной из бессмысленных записей в его бухгалтерской книги:

«РЯДОМ С ПАЛЬМОВЫМ РИФОМ ОН ПАЛУЧИЛ СВАЁ».

Просто выпиши эту чушь на отдельную бумажку, покажи её кому надо и забирай весь товар. Но не вздумай писать фразу правильно – тогда эта дверь так и останется закрытой. 

Удачи, сынок!

Твой Д. Д.»


****

И уже четверть часа спустя мы с Афанасием снова переступили порог фешенебельной камеры дона Алехандро, но отставной губернатор вздохнул и виновато развёл руками:

– Увы, господа, я ведь всё-таки узник и не могу покидать эту камеру чаще раза в неделю. Так что в банк вам придётся пойти без меня. Бокал хереса на дорожку?

– Простите нас, дон Алехандро, – ответил я за обоих, – но мы очень спешим и, наверно, попробуем вашу амброзию во время нашего следующего визита.

– Но я очень и очень прошу вас, синьоры! – взмолился дон. – Всего пару-тройку глотков из уважения к моим сединам.

– Абрахам, неудобно, – прошептал мне на ухо Афанасий, – давай всё же убьём пять минут на Алехандровскую кислятину.

– Хорошо, – шепнул в ответ я. – Искушение вашим нектаром, дон Алехандро – произнёс я в полный голос – оказалось чересчур сильным для простых смертных. Налейте нам его, пожалуйста.

Высокопоставленный узник почему-то не стал тревожить лакея и, лично достав из запертого шкафа бутылочку, собственноручно расплескал её по бокалам.

Ну, что я могу вам сказать, дорогие леди и – особенно – джентльмены? Если предыдущее вино дона Алехандро было форменной амброзией, то нынешнее оказалось – произведением искусства. Не до, ни после мне не доводилось попробовать хоть чего-то хотя бы отчасти сравнимого с этим хересом из заветной бутылки.

– Дон Алехандро, это… нечто! – ошарашенно выпалил я.  – У меня нету слов!

– Да уж, виничко што нада! – почему-то по-русски согласился со мной Афанасий.

– Это вино, джентльмены, – краешками губ улыбнулся дон, – ждало встречи с вами целых двадцать пять лет.

– Стоим ли мы такой чести? – непритворно смутился я.

– Стоите, джентльмены, стоите – твёрдо ответил дон Алехандро. – Ведь сегодня вы, если я правильно понял, получили с пятничной почтой вторую половину пароля?

– Да, – кивнул я.

– Ну и, стало быть, эту бутылку жалеть больше незачем. Её срок пришёл. Прощайте, синьор Афанасий и дон капитан. Не поминайте лихом.

И здесь дон Алехандро снова согнулся в придворном испанском поклоне и подмёл идеально чистый пол своей камеры разноцветными перьями своей шляпы, после чего неторопливо распрямился и проводил нас взглядом. Пристальный взгляд этих выцветших старческих глаз я буду помнить долго.

Может быть, даже и всю свою жизнь.


****


Во время неблизкой дороги до банка мы с Афанасием успели обсудить не только коротенькое Сильверово послание, но и обе прочитанные нами на почте газеты. Истосковавшись по новостям, мы вдоль и поперёк обсудили  и затянувшийся русско-турецкий конфликт, и введённую в Англии смертную казнь за порчу любых механизмов, и настораживающее отсутствие известий о последней экспедиции Кука, и самую главную сенсацию, поставившую на уши весь цивилизованный мир от Нью-Йорка до Петербурга и от Копенгагена до Буэнос-Айроса – неожиданную кончину герра Ветермайера-старшего, казавшегося, если честно, бессмертным.

– И сколько же ему было? – спросил я Тсчербитски.

– Девяносто восемь. И, стало быть…

– И, стало быть, – перебил я друга, – Длинный Джон теперь унаследует копи стоимостью в полтора миллиона фунтов. Дождался таки своего.

– А ведь у Длинного  Джона наследников нет?

– Да вроде как нету. 

– Как ты думаешь, Эйб, – хохотнул Афанасий, – а у этого кровососа нету желания кого-нибудь усыновить? Ну, скажем, меня? Возьмёт он себе в сыновья Афоню Щербицкого?

– Ох, навряд ли, навряд ли, – пожал я плечами, – но, если получится, пообещай усыновить и меня. Буду Сильверу внуком.

– Договорились! – ржанул Афанасий.

Но здесь показалось мрачное здание банка, и нам со Тсчербитски пришлось временно запамятовать о полуторамиллионном Сильверовом наследстве.  Своя рубашка – пусть и стоимостью и в каких-то там жалких сорок три тысячи фунтов – была, как говорится, ближе к телу.


****


– Приветствую вас, благородные доны! –  крикнул нам со Тсчербитски всё тот же зеленовато-серовато-бледноватый молодой человек, годами здесь чахнувший над чужим златом. – Вы уже подготовились к встрече с доном Гонсалесом?

– Да, – кивнул я.

– Тогда попрошу вас! – клерк тыкнул испачканным чернилами пальцем в возносившуюся куда-то наверх винтовую лестницу – Но не вдвоём, господа, не вдвоём. Вход к директору банка разрешён только по одиночке.

И ваш покорный слуга, прихватив выданный юношей ордер, сперва миновал двух плечистых гвардейцев-охранников, а после поднялся на третий этаж в кабинет господина Гонсалеса. Как и оно положено очень большому начальству, дон Гонсалес был крупен, дороден, румян и походил, скорее, на богатого сквайра из южной Англии, нежели на финансиста.  Прочитав написанной мной на отдельной бумажке пароль, дон Гонсалес сначала сверился с каким-то гроссбухом, потом сжёг мой листок и собственноручно подшил в отдельную папку выданный нижним клерком пропуск, и, наконец, одарил меня третьим листочком, написавши на оном:  «Счёт номер такой-то. Resolver».

(«Разрешить» по-испански).

Сжимая в руках вожделенное разрешение, я бодрячком сбежал вниз и вручил Гонсалевское «Resolver» зеленоватому.  Тот сперва мучительно долго подшивал и его в очередную папку, а потом пододвинул ко мне, наверное, тысяча первый за день листок и спросил:

– Какую часть своих денег вы намерены снять, синьор Грэй?

– Все, – сказал я.

– Тогда напишите, пожалуйста, требование по-испански.

Я обмакнул перо в чернильницу и написал.

– Синьор Луис! – крикнул зеленоватый, подшивая и это (предварительно подсушенное песочком) требование в какую-то папку. – Соизвольте спуститься в сокровищницу и принести весь остаток денежных средств по счёту такому-то.

Синьор Луис – очень высокий, согбенный в четыре погибели старец с сосульками редких полуседых волос, ниспадающих на усыпанные перхотью плечи, сперва спрятал выданный юношей ордер в очередную папку, а потом позвонил в колокольчик и в сопровождение  четверых моментально явившихся неизвестно откуда охранников всё по той же гулкой чугунной лестнице спустился вниз, в подземелье.

Не было старца с охраной томительно долго – минут двадцать пять.  Но вот, наконец-то, раздалось знакомое шарканье по чугунным ступенькам и мы снова увидели казначея с охраной.  В руках у старца был небольшой, но, сразу видно, тяжёлый мешочек, который он тут же передал зеленоватому.

– Дон Абрахам, – обратился ко мне последний, – потрудитесь, пожалуйста, пересчитать и расписаться в получении. Здесь ровно четыреста сорок четыре фунта.

В глазах моих вновь замелькали круги, а синее небо в закрытом решёткой окне закачалось.

– Но почему же только… четыреста?! – простонал я. – Там ведь должно быть значительно… больше?!

– Синьор Луис, – приказал серо-буро-зелёный мальчик, – принесите отчёт о движении средств по счёту такому-то.


****


В принесённом синьором Луисом отчёте сообщалось следующее: 

«24 февраля 1746 года внесено  129 445 колониальных испанских долларов, по желанию вкладчика пересчитанных в фунты стерлингов – 43 228».
В течение следующих десяти с лишним лет сумма оставалась нетронутой, лишь слегка округляясь за счёт достаточно скромных процентов и время от времени то подпрыгивая, то проваливаясь из-за колебаний валютного курса. Но на самом излёте пятидесятых появилась такая вот надпись:

«22 июня 1758 года: снято 5 000 вест-индийских долларов, остаток на счёте – 58 790 фунтов».

Ну, а дальше пошло и поехало:

«18 октября 1758 года: снято 25 000 вест-индийских долларов, остаток на счёте – 50 126 фунтов.

2 июня 1759 года: снято 45 000 вест-индийских долларов, остаток на счёте – 38 888 фунтов».

И т. д. и т. п.

Последнее снятие произошло два года назад и остаток денежных средств после него составил 428 фунтов, подросших к моменту закрытия счёта до 444.


****


– Что ты думаешь обо всём этом? – спросил я Тсчербитски, как только мы вышли из мрачного здания банка на залитую солнцем аллею. 

– Похоже, что денежки уговорил наш дон Алехандро, чьё слово дороже ста стоунов золота. Хотя я не стал бы и полностью исключать и Длинного Джона с руководством банка.

– Но первым делом мы всё же проведем нашего узника-аристократа?

– Давай, Эйб, пойдём.

И мы снова пошли на центральную площадь, где находилась тюрьма.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
РАСПЛАТА

Правда, в саму городскую тюрьму нас сперва не пустили. Старший тюремный смотритель Рикардо, хотя и взял свою обычную мзду – испанский колониальный доллар, но потом, помрачнев, прошептал, что пустить ни меня, ни моего русского друга не может, потому что в тюрьме, во-первых, «полно начальничков», а, во-вторых, «там творится такой тарарам, что только святой Себастьян и сто сорок Господних угодников могут в нём разобраться».

Ваш покорный слуга, хорошо уже зная испанские нравы, не стал дожидаться помощи от святого  Себастьяна, а просто сунул в могучую руку капрала золотую монету в четыре эскудо и решительно двинулся дальше.

– Дон Афанасий и мистер Грэй! – крикнул нам вслед надзиратель. – Вы только, ради всего святого, держитесь там тише мышки и постарайтесь не попадаться на глаза начальничкам. Не заставляйте бедного человека расплачиваться за свою доброту куском хлеба.


****


 В комфортабельной камере дона Алехандро было действительно много начальников, причём – самых разных: от главного тюремного хирурга до новоназначенного губернатора дона Мигеля. А бывший губернатор сидел в своём кожаном кресле, далеко запрокинув назад небольшую изжёлто-седую голову, а на его расшитом позолоченными галунами камзоле расплывалось огромное ярко-малиновое пятно.

– Простите меня, синьор Грэй, – шепнул мне на ухо камердинео покойного, – но мой несчастный  хозяин велел после смерти отдать вам вот это.

И он сунул мне в руку конверт, запечатанный чёрной сургучной печатью.

Находившееся внутри конверта послание было написано по-английски и состояло всего из двух фраз:

«Я УБИЛ СЕБЯ САМ. УМОЛЯЮ ОСТАВИТЬ МНЕ ДОБРОЕ ИМЯ».



ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
В ПЛЕНУ У ПИРАТОВ


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
ЧЁРНЫЙ ПЁС ПОЯВЛЯЕТСЯ

Посоветовавшись с командой, я твёрдо решил избегнуть бесчисленных прелестей верхового путешествия и дождаться обратной почтовой кареты.

Решение это оказалось роковым и все пять моих спутников заплатили за него своими жизнями. Но – обо всём по порядку: уже к четвергу все наши мулы были проданы, нехитрые путевые пожитки упакованы в тюки, все шесть пассажирских мест на обратной карте – выкуплены.

В пятницу утром карета прибыла, а в два часа пополудни, заменив лошадей, она должна была отправиться обратно.  За час до отбытия я всё же сходил на почту и спросил, не поступала ли на моё имя какая-нибудь корреспонденция. Лысый, словно яичко, почтмейстер в несуразно огромных (каждой из них достало бы на парочку шевелюр) бакенбардах протянул мне конверт.

Очередная записка от Длинного Джона гласила:

«Сынок!

Меня кажется вычислили мои бывшие подельники. Если можешь, поторопись.

Твой Д. Д.».


****


Я довел содержание этого письма до всех членов команды и велел им в пути держать свои сабли у пояса, а пистолеты – заряженными. Увы, и ещё раз – увы: как показало дальнейшее, примерно с тем же успехом я мог вооружить их ёлочными хлопушками.

Но я вновь забегаю вперёд. Положа руку на сердце, я не могу вас заверить, что почти что недельный вояж на почтовой карете – это лучший вид отдыха. И проклятая килевая болтанка, так не похожая на благородные покачивания океанского судна, дважды за рейс выворачивала меня наизнанку.  Но наш марш-бросок на мулах примерно так же рознился от этой неспешной поездки, как католический ад – от чистилища (да простит меня мой протестантский Бог за невольную пропаганду этих тёмных папистских суевериям!). Итак, ехать в карете было всё-таки легче, чем на муле, и в те нечастые, но благословенные минуты, когда качало нас качало умеренно и постыдная для моряка тошнота не раздирала мне кишки, я даже мог наблюдать из окна кареты сменяющие друг друга путевые виды. 

А наш путь пролегал через так называемые Береговые Кордильеры – невысокие приокеанские горы, именно в этих местах особенно низкие. Так что никаких высокогорных красот я к сожалению (а, может, и к счастью) не увидел, и запомнил лишь головокружительные спуски да зубодробительные подъёмы, ну, и, конечно, ночёвки в кишевших клопами испанских гостиницах. На седьмой день пути горы кончились и наша карета выехала на поросшую лесом равнину, от которой до Л. оставалось миль пятьдесят.

Настроение наше улучшилось, а вот кучер Филиппе, напротив, заметно взгрустнул.

– В чём дело, amigo? – спросил его я.

– Да так, ерунда, синьор капитан, – старательно пряча глаза, ответил возница. – Не стоит вашего беспокойства.

– И всё же, amigo?

– Понимаете, дон Абрахам, мы с вами только что въехали во владения дона Николаса.

– И что это за высокородный дон? – удивился я. – Никогда про такого не слышал.

– Да уж, – усмехнулся Филиппе, – дон Николас Лесной такой благородный, что просто моё почтение. Говорят, он закончил Сорбонну и умеет говорить по-латыни получше, чем я или вы по-испански. И ещё говорят, что худшего кровопийцы не отыщешь от самой Калифорнии до Огненной Земли. Но, наверное, хватит о доне Николасе, синьор капитан. Не буди лихо, пока оно тихо. 

– Тогда самый последний вопрос, Филиппе, – так и не смог успокоиться я, – долго нам ещё ехать по владениям этого кровожадного дона?

– Часа полтора, синьор Грэй – ответил кучер.

…Часа через два я совсем уже было собрался пробраться на козлы и вдоволь понасмехаться над кучером, но сделать этого я не успел. Потому как внезапно…

Дурацкое слово «внезапно», но это действительно было внезапно. Внезапно раздался такой оглушительный гром, как будто бы небо упало на землю, и, когда спустя пару мгновений ко мне вернулось сознание, я понял, что наша карета лежит на боку, а сам я вылетел на середину прохода.

– Эй, вы, пассажиры! – раздался снаружи чей-то громоподобный голос. – Кто жив остался. Вылезает по одному и без оружия.

– Это кто говорит? – спросил я.

– Дон Николас Лесной.

– Я сейчас первым выйду, – шепнул я распластавшимся неподалёку Тсчербитски и Сандерсу и, с огромным трудом приоткрыв почти что намертво заклинившуюся дверцу, вылез наружу.


****


 …Как мне объяснили впоследствии, дон Николас в тот применил свой любимый приём: саданул из засады картечью из двух своих пушечек по лошадям и охране. Да, при этом терялись очень ценные для разбойников лошади и часть пассажиров (а, следовательно, и выкупа), но зато сохранялись жизни самих нападавших, что для них было, видимо, приоритетным.


****


…Итак, я вылез из завалившейся набок кареты, бросил наземь свои пистолеты и саблю и поднял вверх руки.   Прямо передо мной гарцевали на вороных жеребцах человек десять грабителей, а впереди них застыл статный всадник на белой коне.

– Мистер Абрахам Грэй? – спросил он меня по-английски. – Капитан «Каталины»?

(В это время за нашими спинами слышались выстрелы: там добивали раненых лошадей и людей).

– Да, – кивнул я, изо всех своих сил стараясь не оборачиваться, – вы угадали, мистер Николас.

– Мне очень приятно, сэр Абрахам, познакомиться с вами, – произнёс атаман разбойников, а потом высоко задрал кверху губу с выбритыми в ниточку усиками, обнажив ослепительно белые, но мелковатые зубы. – Отношения наши станут и вовсе безоблачными, если вы отдадите мне золото Бонса. Мы ведь его всё равно ведь изымем, так ваш интерес заключается в том, чтобы это случилось как можно скорее.

– Деньги Бонса сейчас пребывают в моём багаже, – не стал упорствовать я, понимая бессмысленность сопротивления. – В большом чёрном бауле под слоем белья вы отыщите маленький полотняный мешочек с пиратским золотом.

– Но, сэр, эти деньги не могли поместиться в одном мешочке, – недоверчиво  хмыкнул разбойник. – Не пытайтесь меня обмануть, мистер Грэй. Ведь это не в ваших интересах.

– Но я говорю вам чистейшую правду, – ответил я, хорошо понимая, что нахожусь в полушаге от пытки. – Большая часть его денег была растрачена одним из поручителей Бонса. В том же самом мешке находится и банковская выписка, которая подтвердит правоту моих слов.

– Родриго, проверь, – приказал атаман по-испански самому тщедушному из разбойников. – В чёрном бауле под слоем белья.

Узкоплечий Родриго испуганно спешился и стрелою помчался к карете. Минут десять спустя он возвратился с небольшим полотняным мешком и передал его своему атаману.

– Гм-гм-гм, – пробурчал дон Николас, надевая на нос очки и внимательно изучая бумаги. – Что ж… похоже, синьор капитан нам не врёт. Родриго, свяжи ему руки.

Тщедушный Родриго обшарил мои карманы и изъял в свою пользу и подаренный Мэри кисет, и любимую трубку, и карманное огниво, и кошелёк с девятью гинеями, а потом завернул мне руки за спину и завязал их каким-то секретным узлом. После этого едва достававший мне до плеча немолодой грабитель (о, с каким наслаждением я б побеседовал с ним с глазу на глаз в каком-нибудь тихом и уединённом месте!) подвёл меня к тоже уже крепко связанным Сандерсу и Тсчербитски и нанизал нас троих ещё на одну веревку.

(Ни Кацмана с Гопкинсом, ни Валентина среди пленных не было. Их всех, похоже, выкосило картечью).

– Дон Иемерия! – вдруг зычно выкрикнул самый главный разбойник. – Подойдите сюда уточнить ряд вопросов.

Невысокий толстяк, на чьей правой руке не хватало двух пальцев, тут же вынырнул из-за кустов и приблизился к всадникам. За пазухой у беспалого сидел маленький чёрный пёсик, злобно рычавший на всех, кто осмеливался приблизиться к его хозяину.

– Дон Иемерия, – продолжил всадник, – простите, что я говорю по-испански, но сейчас нас должны понимать и мои, и ваши люди. У нас была с вами договоренность о том, что золото Бонса делится пополам, плюс вы забираете экипаж «Каталины», а я – всех остальных пассажиров и прочий груз. Я всё правильно сформулировал?

– Да, дон Николас, – ответил толстяк, явно трусивший до смерти, но изо всех сил старавшийся выглядеть ровней.

– Как вы, наверное, знаете, – привставая на стременах, произнёс дон Лесной, – я всегда держу слово. Не нарушу я его и сейчас. Забирайте своих троих пленников.

Толстяк сделал знак и трое выскочивших из-за кустов оборванцев тут же оттеснили от нас лилипута Родриго.

– Теперь что касается денег, – усмехнулся Николас, – в этом мешочке – атаман высоко задрал маленький мешочек с золотом, – находится четыреста с чем-то гиней. Между тем вы меня заверяли, – и это могут сейчас подтвердить и мои, и ваши люди – что речь идёт отнюдь не о сотнях, а о десятках тысяч фунтов. Знай мы заранее, сколь ничтожным окажется наша добыча, стали бы мы подвергаться смертельной опасности? Отвечайте, синьоры!

– Нет, не стали б! Не стали б! – хором крикнули все верховые разбойники, а наши три стража только потупились и засопели. 

– Так вот, дон Иемерия, – продолжил главарь, – я никогда не забираю назад своё честное слово и могу вам отдать вашу долю – все двести двадцать два фунта, но после этого, как вы понимаете…  – атаман вновь блеснул своими крошечными перламутровыми зубками, – accidit in puncto, quod non  contigid in anno, – Я практически наверняка стану вашим смертельным врагом.   Стоит ли ради такой незначительной суммы приобретать такого врага, как дон Николас Лесной? Подумайте об этом.

(«Иногда в одно-единственное мгновение сбывается то, о чём грезишь годами» (лат.)

– Мне надо посоветоваться с ребятами, – глядя в сторону, буркнул беспалый.   

– Что ж, советуйтесь, – хмыкнул дон.

Услышав эти слова, оборванцы снова вернули нас под надзор старикашки-подростка Родриго, а сами (вместе с пузатым) скрылись в лесу. Возвратились они нескоро, после чего пузатенький подошёл уже к спешившемуся дону Николасу и, по-прежнему глядя куда-то вбок, произнёс:

– Хорошо, мы отказываемся от этих чёртовых денег. Но ведь пленники – наши?

– Ваши-ваши, – кивнул атаман, – pacta sunt servanda.

(«Уговор дороже денег (лат.)

– Джонни, Дерк и Дырявый, – крикнул младший главарь, – забирайте людей!

 После этого нас увели во всю ту же дубовую чащу, где ярдах в двухстах, на тенистой полянке нас  поджидала ещё одна пара вооружённых разбойников. Так что вместе с пузатым их было шесть.

Беспалого главаря, вспомнив книжицу Хоккинза, я узнал без труда – это был бывший лакей Чёрный Пёс, некогда так неудачно подравшийся с Бонсом в прибрежной гостинице «Адмирал Бенбоу». Ещё четверо наших врагов так и остались неузнанным, а вот не признать шестого я бы не смог бы даже при самом горячем желании.

Ибо этим шестым оказался мой помощник О'Брайен.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАЯ
В ТЫЛУ ВРАГА

– Ну, и что там сказал тебе Пёс? – еле слышно спросил Афанасий.

Стояла глубокая ночь и мы все трое лежали (по-прежнему связанные) на голой земле в каком-то сарае.

– Он сказал мне, – таким же почти что неслышным шёпотом прошелестел в ответ я, – что готов обменять наши жизни на «Каталину» и Сильвера.

– А ты что ответил?

– А я сказал, что подумаю.

– А сам что решил?

– Что-что, – усмехнулся я, – ржавый якорь им в глотку, а не нашу красавицу!

– Но ведь будут пытать.

– Потерплю.

– Да-а, хреновенько  так помирать, – вздохнул Афанасий, – на самом краю Ойкумены, за тысячи вёрст от родного Архангельска от рук трусливых и жадных подонков. Очень-очень хреново.

– А всё водка проклятая! – съязвил я.

– Да нет, Эйби, не водка, – непривычно серьёзно ответил мне Афанасий, – а подлость и жадность. 

– Что ты этим хотел сказать?

– Я ведь только прикидывался бесшабашным пьянчугой-гулякой, а на деле… на деле осуществлял хитрый план, разработанный ещё в Архангельске и согласованный со всеми моими компаньонами: любыми путями остаться на судне, уйти вместе с ним в океан, разнюхать все входы и выходы, а потом, возвратившись в Россию, начать торговать с обеими Америками напрямую. Такие вот, Эйб, пироги с котятами.

Здесь мой друг виновато вздохнул и замолк.

– Ну и что ты на это мне скажешь? – наконец спросил он.

– Ничего, – сказал я.

– Типа брезгуешь? – усмехнулся Тсчербитски. – Что ж… заты право на это имеешь, но ты сам во всём виноват: раз сам, типа, честный, так и всех вокруг тоже считаешь честными. А люди, Эйб, не такие! Люди, лопух ты бристольский, они… – здесь мой друг произнёс одну русскую идиому, в которой я понял каждое слово, но общего смысла так и не уловил: в ней всё человечество почему-то сравнивалось с лежащим на тарелке мужским половым органом.

– Так ты, Эйби, прощаешь… меня? – спросил он через четверть минуты. – Прощаешь? Ведь смерть-то всё спишет. И мне, и тебе.

– Конечно, прощаю, Афоня – ни на гран не лукавя, ответил я. – Чего уж теперь. Только зря ты себя прежде смерти хоронишь: ты – богатый купец, и за тот жирный куш, что они из тебя в конце концов высосут, пираты с тебя с тебя ещё будут пылинки сдувать.

– Так же как и с тебя, – прошептал Афанасий.

– А вот мне ловить нечего, – возразил ему я, поджав губы. – Ведь я не дам им ни пенса. Не хочу уподобляться собственному папаше и оставлять своих четверых детей с голой жопой.

– Но я ведь могу…

– Афоня, даже не думай! Ты через годик-другой освободишься по выкупу, а мы вдвоём с Бобом пойдём на бифтешексы. Но «Каталину» они не получат. Правда, Боб?

– Чистая правда, кэптен, – поддержал меня Сандерс. – Сотню хворей им в бок, а не нашу скорлупку!

– Вот видишь, Афоня, – толкнул я приятеля, – что народ говорит. А ведь vox populi – это vox dei, как сказал бы, наверное, дон Николас Лесной.

(«Глас народа – глас Божий (лат.)


****


Ещё где-то пару часов после этой дискуссии мы занимались делом, а именно – по очереди перетирали свои верёвки о выпиравшую из стены стальную скобу, но перед самым рассветом таки закемарили. Но наш сон был недолог: уже в полшестого утра дверь в сарай распахнулась и на пороге возник О'Брайен в сопровождении какого-то невысокого (мне по плечо) человека ярко выраженной восточной наружности.

По приказу ирландца этот малыш внёс в сарай большой чан с дымящейся жидкой похлёбкой. Ложек выдано не было.

– Скажите, О'Брайен, – спросил я у предателя, унизившись до попытки разбудить в изменнике совесть, – а в нашей кают-кампании вас тоже заставляли есть прямо из миски?

Подлец ничего не ответил, но что-то всё-таки буркнул на ухо смуглому и тот принёс нам три ложки.

– Скажите-ка мне, Даниэль, – спросил я у ирландца, – а покойный мятежник О'Брайен вам часом не родственник?

– Дядя.

И здесь я в отчаянии хлопнул себя кулаком по лбу:

– Вообще-то я должен был сам догадаться, ржавый якорь мне в глотку! Ведь, если с вас сбрить ваши кудри, вы станете его копией.

– Синьор капитан, – перебил меня рыжий ирландец, – вам что, поговорить не с кем? Дон Иемерия категорически запретил любые разговоры между пленными и охраной.

– Хорошо-хорошо, умолкаю, – притворно сконфузился я. – Но, Даниэль, самый-самый последний вопрос: ваш напарник – индиец?

– А черт его знает, – пожал плечами изменник, – может, индиец, может, араб, а, может быть, и еврей. Одним словом, черножопый.

– И его ведь зовут Делимхан Ибрагим?

– Ага, Делимхан. Прекратить разговорчики!

В ответ я довольно кивнул и присоединился к товарищам, молча хлебавшим из чана похлёбку.


****


Часа через два к нам снова зашёл О'Брайен и приказал мне проследовать к Чёрному Псу. Подчинился я с радостью и уже через пару минут оказался в командирском сарайчике, мало чем, если честно, отличавшимся от нашего, за исключением единственного подслеповатого окошка, завешенного кружевной занавеской. 

Сам Чёрный Пёс был в ночном колпаке и халате, а его четвероногий компаньон лежал на отдельной подушке, с ненавистью поглядывая то на меня, то на ирландца.

Войдя, я с порога сказал:

– Надеюсь, вы понимаете, дон Иемерия, что ни «Каталину», ни Сильвера без моего приказа вам никто не отдаст?

– Понимаю, – кивнул Чёрный Пёс.

– И вы отдаёте себе отчёт, что никакие угрозы и пытки не смогут заставить меня принять нужное вам решение?

– Ну это смотря какие пытки, – захихикал разбойник.

– Любые, дон Иемерия, любые. Не верите мне, спросите О'Брайена, и он вам подтвердит, что мистер Абрахам Грэй – очень крепкий орешек, о который немало подонков сломали зубы. Но выход всё-таки есть. Игра.

– В кости?

– Нет, дон Иемерия, в шахматы. Скажите, вы в принципе верите в существование человека, способного обыграть вашего слугу Делимхана один на один, не получая фору?

– Нет, мистер Грэй, не верю.  таких людей нет. Проклятый индус обыгрывает всех нас без ладьи, а дона Николаса – без коня и права на рокировку.

– Так вот, дон Иемерия, – я тяжко вздохнул и сделал многозначительную паузу, – я готов сыграть с Делимханом на равных, поставив на кон и «Каталину», и Сильвера. Победит Делимхан – они ваши. Ну, а если вдруг мне улыбнётся удача – но это ведь невозможно, правда, дон Иемерия? – то тогда я получаю свободу.  Согласны?

– Согла… – едва не сказал Чёрный Пёс, но потом, как всегда, передумал и произнёс свой обычный ответ на любые вопросы. – Мне надо посоветоваться с ребятами.


****


Под «ребятами» он, конечно, в первую очередь подразумевал О'Брайена, и я вознёс хвалу Богу, во-первых, за то, что во время последнего рейса почти не играл, а, во-вторых, за то, что в своей единственной партии с О'Брайеном, играя белыми, необъяснимо расслабился и в безнадежной для чёрных позиции зевнул мат в два хода (что стало первым моим поражением от любителя за многие годы).


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
ИСПАНСКАЯ ПАРТИЯ

Что же касается Делимхана, то я играл с ним единственный раз – в далёком 1755 году в знаменитой кофейне Слоттера на первом и последнем в своей жизни международном шахматном турнире. Накануне (чем я буду гордиться до самого смертного часа) мне удалось победить самого Филидора и в самой последней партии мне было достаточно сделать ничью, чтобы занять сверхпочётное третье место вслед за Филидором и Стамме. 

Увы (хотя теперь можно сказать, что и к счастью), победа над Величайшим так вскружила мне голову, что я безвольно слил Делимхану последнюю партию за двадцать с чем ходов. Проигрыш мне обошёлся в четырнадцать фунтов (мой вступительный взнос за право играть с мастерами, который бы мне возвратили, войди я в тройку), но как игрок Делимхан особенного впечатления на меня не произвёл: он был типичным ловушечником старинной итальянской школы и шансы свои на победу в противостоянии  с ним я оценивал как хорошие. 


****


Итак, сразу после полудня – на второй-третьей склянке – или, выражаясь по-сухопутному, примерно в половину второго к нам в сарай снова зашёл О'Брайен и сообщил, что их атаман согласился на все мои условия.  И где-то уже минут через сорок мы с индусом уселись за стол посредине двора, а вокруг нас кружком расположились болельщики: и все шесть пиратов, и оба пленника. Руки-ноги мои по такому случаю освободили от пут, а  самых открытых ворот стоял наготове оседланный мул – одно из условий пари.

И сразу удача – мне выпали белые.  После чего недрожащей рукой я, как всегда, двинул вперёд на два поля королевскую пешку.

Помня о пристрастии своего противника к всевозможным ловушкам, я старался играть сверхосторожно, тем более, что в дебюте Лопеса (он же Испанская партия), который выбрали черные, я знал наизусть все подводные камни, что позволило мне практически сразу превратить его в настоящую «иберийскую пытку» для чёрных.

Ваш покорный слуга не искал в этой партии не лихих кавалерийских атак (услады сельских пижонов), ни решающего материального преимущества (вечной цели скупцов), но неотвратимо и методично, словно огромный голодный удав, всё сжимал и сжимал свои кольца, подготавливая переход в лучший эндшпиль.

И я этой цели – добился!

Сам великий французский маэстро – ставлю двойную гинею против медного пенса – не отказался бы поставить свою подпись под текстом этой испанской партии. Белая пешка «f» неудержимо рвалась в ферзи, черный король был наглухо замурован своими и чужими фигурами и неизбежность трагического для Делимхана финала была очевидна даже всем наблюдавшим за нашей схваткой пиратам.  У чёрных был выбор: либо отдать за проходную пешку ладью и тем немного отсрочить своё поражение, либо немедленно сдаться.

И здесь… буквально за пару шагов до победы! – я таки угодил в расставленную коварным индусом ловушку. 

Делимхан вдруг пожертвовал мне ферзя.

Пираты схватились за головы, а ваш покорный слуга – за сердце.


****


…Но сейчас я вдруг вспомнил о том, что никто из моих читателей до сих пор не знает, как же этот индийский шахматный мастер вдруг оказался в пиратском логове.

Удовлетворяю ваше законное любопытство. В трагической участи Делимхана (как я выяснил позже) виноват всё тот же дон Алехандро, всю свою жизнь помимо собственной воли приносивший себе и другим одни лишь несчастья. Итак, скучая из-за отсутствия достойных шахматных соперников, ещё не отставленный в те времена губернатор велел выписать из Голландии Делимхана. Последний удачно пересёк океан, но буквально в паре десятков миль от Сантьяго попал в руки дона Николаса, разграбившего очередную почтовую карету. Потом бедный индус был подарен им шайке Чёрного Пса, где Делимхан, развлекая пиратов игрой вслепую и выполняя обязанности прислуги за всё, сумел сохранить себе жизнь, потому что никакого, естественно, выкупа за этого нищего и бессемейного человека никто платить не собирался.

Так он прожил года четыре, а потом пересёкся со мною.


****


Итак, Делимхан вдруг пожертвовал мне ферзя.

Пираты схватились за головы, а ваш покорный слуга – за сердце.

Ведь защиты от шаха не было и я не мог не принять эту жертву, после чего мой соперник ставил мне мат в четыре хода.  Нет-нет, моя бойкая пешечка, превращаясь в ферзя, тоже матовала императора чёрных, но – ходом позже.

С похоронным лицом я побил вражескую королеву, черные сделали выпад слоном, после которого даже невежественные разбойники начали кое-что понимать и радостно зашушукались. 

Согласно мастерской этике мне полагалось немедленно сдаться, но я не нашёл в душе достаточно мужества и механически передвинул проходную ещё на одно поле. Делимхан радостно бросил вперёд контролировавшую последнюю горизонталь ладью и, после того, как я превращал свою пешку в ферзя, эта же самая башня ставила мне сперва шах, а потом и мат.

И защиты от этого не было. Придётся всё же сдаваться?

Похоже.

…И вот здесь восседавший на голой земле Афанасий вдруг сложил руки в трубочку и тихонечко прокричал: «и-го-го!». Прошу вас заметить, что мой хитрый архангельский друг сделал это не на испанском («хий-хий!») и уж,  тем более, не на английском («ней-ней!»), а на своём родном языке, известном только мне и ему.

Правда, я поначалу подсказки не понял. Но потом – пусть с трудом, но сложив про себя два и два – решительно встал и потребовал у атамана разбойников:

– Дон Иемерия, дайте мне Сильвера.

(Так звали собаку).

– А это ещё зачем? – удивился пират.

– Для того, чтобы я имел хоть какую-то гарантию, что в случае моей победы никто мне не выстрелит в спину. Надеюсь, вы понимаете, дон Иемерия, что ваш любимец настолько мал и слаб, что я сумею свернуть ему шею, даже будучи смертельно раненым.

– Какая победа, дон Абрахам? – засмеялся беспалый. – Ведь вы через пару ходов получаете мат.

– Тем лучше вас, атаман. Получив мат, я вам сразу верну и «Каталину», и обоих Сильверов. Слово капитана Грэя. Но вот, если вы мне не дадите собаку, то не получите вообще ничего. Я просто прерву эту партию и никакие угрозы и пытки вам не помогут. О'Брайен подтвердит.

Ирландец что-то тихонечко прошептал на ухо своему вожаку, после чего Чёрный Пёс вполголоса выругался и передал мне собачку.


****


Когда, друг-читатель (будем надеяться – лет через сто), я, наконец, успокоюсь на Бристольском кладбище, я велю выбить у себя на надгробии не тот ход ферзём, после которого мне сдался Величайший, а заключительную позицию из этой партии и свой самый последний подсказанный Афанасием ход:

F7 – F8 – К – мат!!!

Да-да, друзья, превратив свою пешку в коня, я поставил так называемый «спёртый мат» запутавшемуся в своих и чужих фигурах королю соперника.

После чего, не теряя ни секунды, вскочил на мула и, одною рукою вцепившись в уздечку, а другой прижимая к груди без вины виноватого пёсика, поскакал по направлению к городу. Минуя ворота, я крикнул:

– Запомни, Чёрный Пёс: хоть пальцем тронешь заложников – станешь трупом. Слово капитана Грэя!

Отъехав примерно на пару кабельтовых (пиратская крепость уже скрылась за поворотом), я осторожно опустил на дорогу умирающую от страха левретку и она чёрной молнией понеслась обратно к своему владельцу.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
ЗАПОЗДАВШАЯ ПОМОЩЬ

Уже через час с небольшим я ворвался на взмыленном муле в Л. и сразу направился к дому алькальда. Ещё часа через два с половиной (по испанским меркам – мгновенно) я вместе с подмогой помчался обратно. Подмога была очень жиденькая – человек пять вооруженных карабинеров, но превратностей предстоящего боя я не боялся. Боялся я одного: что эти ничтожества во главе с атаманом попросту разбегутся, предварительно перестреляв всех пленных.

Примерно так всё оно, к сожалению, и вышло: живых людей в крепости не было. Посреди двора лежал убитый выстрелом в затылок Афанасий, подмявший под себя задушенного голыми руками дона Иемерия. Вокруг разорвавшего путы гиганта валялось ещё несколько бездыханных разбойничьих тел, а на левой штанине Тсчербитски повис уже успевший окоченеть мини-Сильвер, отдавший жизнь за хозяина.

Бобби Сандерс лежал ярдах в трёх, у ограды, а рядом валялся превратившийся в окровавленную отбивную О'Брайен. Шестой пират с переломанным позвоночником был найден уже за забором.

(К момента нашего с группой захвата прихода он был ещё жив и, так и не приходя в сознание, умер лишь через несколько дней).

И, наконец, на высокой и загнутой кверху ветке платана, росшего в центре двора, висел маленький смуглый индус, казнённый за проигрыш.


****


Я сел прямо на голую землю неподалёку от Афанасия и – впервые со дня смерти отца – заплакал.



ЧАСТЬ ПЯТАЯ
КОНЕЦ КАПИТАНА


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
ЖЕНЩИНЫ НЕ ПРОЩАЮТ

Вернувшись в город, я первым делом  переселил Сильвера обратно в палаццо, потребовав у алькальда выставить у его дома караул и настоятельно рекомендовав самому старикану простимулировать бдительность этих охранников сотней-другой золотых эскудо.

В этот же день я посетил и местное лютеранское кладбище, договорившись с его смотрителем, что всех наших там похоронят по-человечески и даже будут впоследствии ухаживать за их могилами.

(За трёх иноверцев: иудея Кацмана, греческого ортодокса Тсчербитски и мусульманина Делимхана – мне пришлось заплатить по пятнадцать гиней за могилу, а вот за всех остальных лютеране содрали по-божески).

После этого делать мне было решительно нечего: все мёртвые были в морге, а живые – на судне, идеально готовом к обратному рейсу и только ждавшем команды. Так что ваш покорный слуга в ожидании неминуемого утреннего отплытия я присел, как всегда, на прибрежную бочку и достал запасные кисет и трубочку. Ни часового, ни пса, ни весёлых бродяг в этот вечер в порту уже не было, но одна портовая традиция осталась неизменной: на середине второй моей трубки ко мне подошёл… ну, и кто бы вы думали? …высокородный дон Фернандо.

– Приветствую вас, мистер Грэй! – сказал он. 

– И вам хворать, дон Фернандо, – суховато кивнул в ответ я. – Вот кого, если честно, не ждал, так это вашу милость. Чем я обязан приятности нашей встречи?

– Синьор Абрахам, вам стыдно? – вдруг спросил меня дон.

– ??? – удивился я.

– Как вы смеете так обижать влюблённую в вас женщину?

– ???

– Сначала вы не приходите к ней на свидание. Потом исчезаете ровно на месяц. И, возвратившись, не полагаете нужным нанести ей визит. Разве так себя должен вести кабальеро?

– Но вы же знаете, дон Фернандо, – не сумел удержаться от колкости я, – что ваш покорный слуга – презренный плебей, не получивший аристократического воспитания. Так что какие ко мне могут быть претензии?

– Да бросьте вы, дон Абрахам! – скривился Фернандо. – Причём здесь ваша или моя родословная?

Дон присел на соседнюю бочку и тоже достал свою трубку.

– Я ведь многое понял за это время, – продолжил он. – Во-первых, я понял, что я этой женщины не достоин. Хоть я и испанский гранд, а она, извините, обычная шлюха. Но чего-то во мне не хватает, чтобы завоевать эту женщину (в отличие, кстати, от вас). Во-вторых… понимаете, Абрахам, я ведь думать не думал, что эта кокетка способна любить. А она ведь вас любит. По-настоящему. Короче,  синьор капитан, – дон Фернандо встал и спрятал в карман так и не разожжённую трубку, – если вы кабальеро – не по крови, по духу! – то вы сейчас пойдете вместе со мной и извинитесь перед этой удивительной женщиной.

– А муж? – спросил я.

– О, это святой человек! – помахал рукой дон Фернандо. – И он ни о чём не догадывается. К тому же сейчас уже четверть одиннадцатого и дон Гуан наверняка пребывает в совместных объятиях Морфея и Бахуса.

– Хорошо, вы меня убедили, – вздохнув, согласился я. – Но вы, я надеюсь, помните, что любой капитан – человек подневольный и должен всегда оставаться на связи с командой. Сейчас я вызову Кацмана… простите, Макгрегора и сообщу ему свои координаты.  Стивен Макгрегор, – минут пять спустя сообщил я выбежавшему на сходни боцману, – сейчас я на пару часов уйду в дом дона Гуана де Наварро. Вы не забыли, где он находится?

– Нет, сэр, не забыл, – ответил мне боцман с ухмылкой, не оставлявшей и тени сомнения в том, что мои отношения с донной Юлией обсуждается на полубаке вдоль и поперёк.

– Вот и отлично, боцман, – проявляя ангельское терпение, резюмировал я, а потом повернулся к дону Фернандо. – Ну, что ж, дон Фернандо, вперёд! – скомандовал я и мы с ним зашагали (на этот раз – в полной тьме) по направлению к главной городской площади.


****


Такого тоскливого ужина, какой выпал мне в доме дона Гуана де Наварро, автор этой запутанной повести, если честно, не видел давно. Даже наши ежегодные походы на Рождество в дом родителей Мэри протекают, как правило, более оживлённо.

Донна молча смотрела куда-то в сторону, дон Фернандо всё время пытался острить и каждый раз – неудачно, ваш покорный и, увы, не прощённый слуга поневоле отмалчивался и вечер этот закончился тем, что троюродный дядюшка рассказал нам пять-шесть анекдотов эпохи позапрошлого царствования, встреченных громким и принуждённым смехом.

И лишь часа через два мне и донне наконец удалось остаться наедине.

– Джу, ну прости! – тут же выпалил я. – Ну, прости ты меня, идиота, пожалуйста!

– За что я должна вас прощать, мистер Грэй? – подняла брови донна. 

– За мою почти месячную отлучку. Погоди, не перебивай! Эта отлучка стала следствием невероятнейшего стечения обстоятельств.  Сочини я об этом роман, мне б никто не поверил. Я едва не разбогател на пятьдесят тысяч фунтов, потом был ограблен на четыреста, два дня находился в плену у пиратов и едва не погиб, но сумел выиграть свою жизнь в шахматы (а вот Афанасию не повезло и сейчас он уже на Небе), ну, и при самой первой возможности оказался у твоих ног. Неужели же я не достоин прощения?

– У вас очень богатое воображение, мистер Грэй – по-прежнему глядя куда-то в сторону, ответила донна.

– Но всё это – чистая правда! – выпалил я. – И Афанасий на самом деле умер. Неужели тебе его не жалко?

– Жалко, конечно, – вздохнула Юлия, – но… не особенно. В конце-то концов твоего русского друга я видела за свою жизнь только дважды  и оба раза – мельком. Так что было бы странно опухнуть от слёз. У вас всё, мистер Грэй?

– Но, Джу! – крикнул я и схватился руками за голову. – Ну нельзя быть такой бессердечной!

– Морской волк учит испанскую донну нежности? Это, право, забавно. Но простите меня, мистер Грэй, мы с вами чересчур долго находимся с глазу на глаз и по городу могут пойти нехорошие слухи. Так что давайте-ка возвратимся в гостиную и выслушаем там ещё десяточек бородатых дядиных анекдотов.

– Ну, Джу, ну, прости! – снова выпалил я и упал на колени.

В ответ Джулия окатила меня холодным, словно Баффиново море, взглядом и брезгливо передёрнула плечиками.

«Да-а, женщины не прощают, – подумал я про себя, – и с этим, похоже, придётся смириться».


****


Но здесь вдруг раздалась нестройная поступь шагов и в библиотеку (где мы с Юлией якобы изучали очередную инкунабулу) вошёл сперва одноногий факельщик, а вслед за ним – и едва протиснувшийся в дверь боцманюга на пару с Мигелем (лакеем герра Ветермайера). 

– Мистер Абрахам Грэй! – вытянув руки по швам, но блудливо при этом косясь вырез Юлии, прокричал боцман. – Этот человек, – он ткнул пальцем в Мигеля, – утверждает, что имеет до вас какое-то срочное дело, которое может вам изложить только лично.

– Ну что же, Стивен, – ответствовал я, весь внутри закипая от этих масляных глазок, но виду (капитанская участь тяжка) не показывая, – вы поступили совершенно правильно. Ну, а что касается вас… напомните мне своё имя? …ну, а что касается вас, Мигель, то вы сможете мне прямо здесь изложить своё дело, или нам нужно уединиться?

– Дон Абрахам, – густым не по росту басом ответил мне камердинер, – хозяин мой при смерти и очень хочет увидеться с вами. Синьор врач говорит, что мой хозяин, скорее всего, не доживёт до утра. Вы сможете прямо сейчас пройти вместе со мной к герру Ветермайеру?

– Всенепременно, – заверил я.

– Эйб, я с тобой! – вдруг взвизгнула донна и камнем повисла у меня на шее.  – Ты разрешаешь?

– Конечно. 

И мы вместе с Юлией пошли на выход, провожаемые изучающим взглядом боцмана.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
ЗАВЕЩАНИЕ СИЛЬВЕРА

Неслышно ступая по толстым персидским коврам, Мигель проводил нас в затенённую спальню, где на очень высокой кровати лежал умирающий Сильвер.

– Сынок, это ты? – спросил он меня с высоты.

– Да, это я, мистер Сильвер, – как можно более громко и чётко ответил я, – меня зовут Абрахам Вильям Грэй и мы вместе с вами когда-то ходили в море на «Эспаньоле».

– Спасибо, сынок, что пришёл. Не побрезговал. Говорят тебя брали в полон люди Чёрного Пса?

– Да, мистер Сильвер. Но всё это в прошлом и Пса больше нет на этом свете.

– Совсем?

– Да, совсем.

– И это правильно. Пёс был очень дурным человеком. Трусливым и подлым, и ты заслужил свою смерть. Ты его мочканул по понятиям. Сейчас он в Аду, и они у себя в Преисподней, наверное, все вчетвером поджидают меня… и старый пьяница Флинт, и слепой попрошайка Пью, и храбрый, но туповатый Билли, ну и новопреставленный… дон Иемерия. Небось, все жданки прождали и всё время друг у друга спрашивают: а где Длинный Джон?  А где Бычья Туша? Успокойтесь, ребята, я  скоро. Но я очень хочу перед смертью увидеть свою верную чёрную девочку… Это я, Эйб, про Мэгги.

– Но вы ведь её… сами знаете, – смутившись, напомнил я.

– Не болтай ерунды! Как я мог замочить свою верную сладкую чёрную девочку? Не мог я этого сделать. Хотя… – Сильвер помедлил –  хотя в чём-то ты, может, и прав. Я и вправду её укокошил. Убил свою верную сладкую чёрную девочку. Зачем? Хотя… знаю зачем. Чтоб спасти свою жопу. Но стоила ли та игра свеч? Нет, не стоила. И знаешь, что, Эйби: вот этой самой рукой, – Длинный Джон попытался поднять свою исхудавшую и сплошь усыпанную старческой гречкой руку, – я укокошил десятки, а, может, и сотни людей, – всех рас, всех полов, возрастов и религий – но мне жалко теперь только Мэгги. Слушай, Эйб, ты же праведник и Он таких любит, так, может быть, ты попросишь Его отпустить сюда на пару минуток мою верную сладкую чёрную девочку? А?!

И я уже собирался (как можно мягче) объяснить старику всю невыполнимость его просьбы, как вдруг стоявшая рядом со мною Джу взяла меня за руку и прошептала: «Эйб, погоди!».

После этого донна привстала на цыпочки и, нежно погладив набухшие вены на огромной ладони пирата, негромко сказала:

– Джон, привет, это я.

– Снежок, это ты? – задыхаясь от счастья, спросил её Сильвер.

– Да, мой котёнок.

– А почему ты говоришь ты говоришь по-испански?

– В раю все говорят по-испански.

– А ты в раю?

– Да, мой котёнок.

– И, значит, мы там скоро встретимся?

– Нет, Джонни, навряд ли. Вспомни, каким шалуном ты был при жизни.

– А! Так я понял, – простонал Длинный Джон и попытался ударить себя по лбу ладонью, но не смог поднять руку. – Он, наверное, из-за этого и разрешил тебе навестить меня перед смертью?

– Да, Джон, из-за этого. Ведь любящие должны встретиться. Если не Там, то здесь.

– Ты простила меня… ну… ты знаешь за что?

– Да, Джон, давно.

– А ты знаешь, Мэгги, – с виноватой улыбкой прошептал Длинный Джон, – что тебя очень и очень люблю. Раньше думал, что просто люблю, а теперь понял, что – очень. Ты поцелуешь меня на прощанье?

– Да, Джон, конечно. Ты только зажмурься покрепче, чтоб не ослепнуть от моего сияния,  – ответила Юлия и с моей помощью (я взял её под подмышки и поднял на полтора ядра вверх) поцеловала растрескавшиеся губы Сильвера.

– Как хорошо! – шепнул старый пират. – Ты знаешь, моя маленькая, все считали меня очень храбрым, а я ведь страшно боялся смерти. Просто умел это очень неплохо скрывать. А теперь не боюсь ни капельки. Может, мы всё-таки встретимся? Не сейчас, а через сто тысяч лет. Ведь Вечность есть Вечность.

– Да, Джонни, чего не бывает. Вечность есть Вечность.

– Мэгги, я ухожу. До нескорой, но встречи.

И Длинный Джон Сильвер со счастливой улыбкой на измождённом лице отошёл в Преисподнюю.


****


– Дон Абрахам, – прозвучал у меня за спиною слегка приглушённый, но всё равно заполнявший буквально всю спальню роскошный бас маленького камердинера, – мой покойный хозяин велел передать вам вот это.

И Мигель протянул мне какой-то конверт, запечатанный четырьмя ярко-красными печатями. 


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
ЗАВЕЩАНИЕ СИЛЬВЕРА
(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Крошечные каллиграфические буковки гласили:

«Здравствуй, сынок!

Болван камердинер должен вручить тебе это послание, сразу же после моей смерти. Полагаю, что это случится нынешней ночью. В крайнем случае – завтра. Ведь в прошлую ночь мне снова приснился мой чёртов папаша и снова – трезвый, как стёклышко, а это всегда предвещает большие несчастья.

Так что пора побеседовать без обиняков. 

Я мог бы, конечно, тебе завещать рудники своего псевдопапаши, но, зная твою идиотскую честность, делать это не буду. Пусть они достаются моей псевдосестре, сотня хворей ей в бок!

Но, сынок, что моё, то – моё.

И я завещаю тебе все честно награбленные мною денежки. Все тридцать пять тысяч английских фунтов.  И ещё моего попугая. И да, Эйб, не вздумай делиться моим золотом с командой и пассажирами. Это деньги мои и я их завещаю тебе. А всех остальных я и знать не желаю.

С тобой, впрочем, тоже есть кое-какие проблемы. Ведь ты, наверное, помнишь, что я всю свою жизнь презирал дураков, так что честно награбленные мною денежки достанутся только тому, у кого на плечах голова, а не порожняя бочка.

Причём не простая, а КОРОЛЕВСКАЯ.

Подумай над этой шарадой. Загадка, на мой взгляд, несложная.

Твой Длинный Джон,
так, увы, и не ставший
членом Палаты Общин.

Р. S. Болвану лакею дан строгий приказ подчиняться тебе во всём.

Р. Р. S. Сынок, как ты думаешь, а я встречусь Там с Мэгги?



****


– Ну, и что это значит? – спросила Юлия, читавшая это послание через моё плечо в коридорчике рядом со спальной.

– Ты что, – съязвил я, – прямо здесь и  сейчас готова выслушать подробный рассказ о многогрешной жизни Джона Сильвера?

– Нет, Эйб, не сегодня. Но что означает эта странная фразочка:  «…мои деньги получит лишь тот, у кого есть на плечах голова. Причём, не простая, а КОРОЛЕВСКАЯ»?

– Ржавый якорь мне в глотку! – вдруг выкрикнул я и с размаху ударил себя по лбу ладонью. – Я, кажется, понял! Она означает, что одын галаува карашо, а удва галаува – исчо лутшей!

– Что ты сказал? –  недопоняла Юлия. – Это вообще по-каковски?

– По-русски. Потом объясню. Мигель, подойдите сюда, пожалуйста.

Потом мне пришлось позвонить в колокольчик и тут же прибежавший на его звяканье камердинер подобострастно спросил:

– Что вам угодно, дон Абрахам?

– Здесь есть напильник? – спросил его я.

– Что такое «напильник», дон Абрахам?

– Ну это… – замешкался я, – такой… такой вытянутый в длину стальной прямоугольник, используемый для обтачивания металлических деталей.

– По-испански он называется «lima», дон Абрахам, – уточнил камердинер. 

– Но ведь «lima» – это «лимон»?

– У этого слова двойное значение, дон Абрахам, и «лимон», и «напильник». Вам его принести? Я имею в виду инструмент, а не фрукт.

– Конечно. Вот вам шиллинг за хлопоты.


****


Минут десять спустя мы втроём – донна, я и Мигель – снова стали спускаться на скрипучем и ржавом подъёмнике в этот бездонный подвал-колодец. Спуск наш занял ещё минут десять после чего наша троица наконец-то добралась до самого дна.

– Мигель, – едва покинув подъёмник, дал я новый приказ камердинеру, – загоните, пожалуйста, Капитана Флинта в его клетку.

– Ага, – ответил слуга неожиданным тенором, – он кусается хуже собаки. Я боюсь его, дон Абрахам.

Я не первый день жил в Испанской Америке и слёту нашел лекарство от этой болезни: ещё новенький шиллинг помог камердинеру перебороть свои страхи. И уже пару минут спустя ругавшийся на шести языках попугай был загнан Мигелем в железную клетку.

– А сейчас, дорогой мой Мигель, – спросил я лакея, – вы, я надеюсь, помните, что ваш покойный хозяин велел вам служить мне во всём? И что любая посмертная воля священна и нарушать её – грех? Смертный грех?

– Да, дон Абрахам, – кивнул камердинер, – я это помню.

– Тогда сделайте так: прихватив с собой Капитана, подниметесь наверх и ждите моего сигнала. Минут через двадцать я постучу: вот так, – здесь я стукнул по стенке подъемника, – и по этому стуку вы сразу же спуститесь вниз. Вопросов нет?

– Нету, дон Абрахам – ответил Мигель.

…Конечно, в отличие от похабника боцмана идеально вышколенный камердинер герра Ветермайера никаких сальных улыбок себе не позволил, но еле заметные искры в углах его глаз таки заиграли.  «Ну, что же, – подумал я про себя, – как там говорил Афанасий: назвался грибком – полезай в кузовок? Так что терпи, капитан, терпи. И улыбки, и искры, и сплетни. Знал, во что ввязываешься».

Тем временем камердинер уже повернул рычаги подъемника и начал медленно возноситься наверх.  Подъём был, как всегда, томительно медленным, и скрежет ржавого лифта и выкрики попугая доносились до нас ещё минут десять-пятнадцать.

Но потом они стихли.


****


– Абрахам, ты ведь не…? – испуганно пискнула донна.

– Успокойся, малыш, сейчас даже мне не до этого, – поспешил я утешить возлюбленную. – Лучше дай сюда lima.


****

Увы!

И ещё раз – увы!

Все сделанные мною на королевском затылке надрезы оказались пустыми.

Я в отчаянии сделал ещё пару пропилов на темечке и один, но очень глубокий, – на лбу, но с тем же, увы, результатом.

Неужели старик пошутил? Но не забрал же он золото вместе с собой в Преисподнюю? Или всё же – забрал?

– Послушай-ка, Эйби, – вдруг прервала поток моих мыслей любимая, – а что ты там говорил насчёт второй головы?

– Малыш, ты о чём?

– Ну, когда ты цитировал эту дурацкую русскую поговорку, – Джу напряглись, но всё-таки выговорила, – одын галаува карашо, а удва галаува – исчо лутшей, ты ведь имел в виду, что голов этих – две? И одна чем-то лучше другой? Почему?

– Что ты сказала?

– Почему голов две? И какая из них чем-то лучше?

– Ну, конечно! Конечно! – выкрикнул я и застучал, словно бешеный, по железной стенке шахты лифта.  – Малыш, да ты – гений! Ты самая-самая умная женщина на свете!!!


****


– Простите, Мигель – сказал я спустившемуся далеко не сразу лакею, – но спать вам сегодня, скорее всего, не придётся. Вот вам ещё два шиллинга.

– Благодарю вас, дон Абрахам, – склонился в полупоклоне камердинер.

– А теперь постарайтесь запомнить, что вам сейчас необходимо сделать: как только мы снова поднимемся, вы побежите ко мне на корабль, разбудите боцмана Макгрегора и велите ему моим именем, захватив ярдов двадцать каната и настоящий напильник вместо этого, – я показал, – недоразумения, идти вместе с вами на площадь. Мы будем вас ждать возле памятника Луису I. Хорошо?

– Будет исполнено, дон Абрахам! – пробасил Мигель и вновь повернул рычаги подъёмника.


****


Всё, однако, пошло не по плану. Во-первых, мы с Юлией попали под настоящий тропический ливень и промокли буквально до нитки. Во-вторых, боцманюга с лакеем, испугавшись дождя, вовремя к памятнику не явились и мы с возлюбленной продолжали зря мокнуть ещё почти пару часов.

Наш единственный плюс заключался в том, что стоявший на площади стражник, спасаясь от ливня, тоже забился в свою полосатую будочку и под утро там закемарил, после чего ваш покорный слуга, вспомнив молодость, безо всяких канатов забрался на статую и, сделав глубокий надрез на королевском затылке, наконец, убедился в своей правоте. 

Под полудюймовым напластованием бронзы скрывался слой чистого золота. Это и были сокровища Сильвера. 


ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ
ОБО ВСЁМ ПОНЕМНОЖКУ

Всё дальнейшее заняло несколько дней. Опираясь на помощь не чужого мне дона Гуана, я убедил магистрат, что выполняя последнюю волю герра Ветермайера, я якобы должен произвести косметический ремонт главного городского памятника, в процессе которого королевскую голову подменили. Кстати, этот ремонт пошёл королю на пользу и Луис I начал после него смотреть, как бы сказал Афанасий, орлом, а не мокрой курицей.

Кроме резко похорошевшего короля и любимой, я оставил в Испанской Америке ещё и девять могил. Всем тем, кто захочет их посетить, сначала следует разыскать местное крошечное лютеранское кладбище, а от входа в него повернуть направо и, пройдя ярдов сто, возле самой заросшей травою чугунной ограды, вы и увидите то, что искали, – восемь маленьких серых надгробий. Перечислю их справа налево:

1. АФАНАСИЙ ТСЧЕРБИТСКИ
1725 – 1768
русский купец.
Погиб, спасая товарища.

2. РОБЕРТ ДЖЕЙМС САНДЕРС
1744 – 1768
английский матрос.
Погиб, исполняя свой долг.

3. СОЛОМОН КАЦМАН
1731 – 1768
помощник капитана.
Погиб, исполняя свой долг.

4. ДЖОРДАН ДЭНИЭЛЬ ГОПКИНС
1753 – 1768
корабельный юнга.
Погиб, исполняя свой долг.

5. ВАЛЕНТИН РОБЕРТ МАКЛАРЕН
1738 – 1768
камердинер.
Погиб, спасая хозяина.

6. МАРТА АВГУСТА ЦУКЕНБАХЕР
1726 – 1768
служанка.
Погибла, спасая хозяина.

7. СУЛТАН ДЕЛИМХАН ИБРАГИМ
? – 1768
джентльмен из Индии, никому в своей жизни не  сделавший зла.
Погиб вследствие трагического стечения обстоятельств.

8. РИЧАРД ДЖОРДЖ ДЖОНСОН
1734 – 1768
английский моряк, участник мятежа на «Эспаньоле», наказанный за него тринадцатилетним заточением на необитаемом острове.
Погиб, пытаясь исправить свои ошибки.

Ну и, наконец, чуть поодаль стоит огромный могильный камень с такой вот надписью, сделанной остроугольным готическим шрифтом:

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛ ВЕТЕРМАЙЕР
1711 – 1768
немецкий негоциант, претерпел в своей жизни много несчастий и перенёс их с достоинством, скончался от старости, незадолго до смерти фантастически разбогатев. 

Совершил много злого и доброго и всю свою жизнь пользовался всеобщим уважением.

(Дата рождения Длинного Джона указана на могиле неверно. На самом деле Сильвер родился в середине 1699 в одном из самых грязных и страшных районов Бристоля).


****


Ну, о чём ещё вам сказать?

В середине августа с почти что двухмесячным запозданием моя «Каталина» наконец-то покинула Л. и взяла курс на Бристоль. Остаток рейса сложился на редкость удачно и мы прибыли в порт назначения ещё до начала сезона штормов.

Ну а спустя полгода – в мае 1769-го – в семействе дона Гуана Мигеля де Наварро родился долгожданный наследник. Если верить присланному донной портрету, малыш – моя копия, и счастливая Джу лично учит юного Хосе Рауля Франциска де Наварро английскому и читает ему стихи сэра Геррика в оригинале.

Ну, а два года спустя дон Гуан наконец-то скончался от пьянства и вдова его Юлия (с моего письменного благословения), относив двухгодичный траур, вышла замуж за дона Фернандо.

Что же касается денег, то, несмотря на категорический запрет Бычьей Туши, я всё-таки разделил его золото на две половины: одну взял себе, а вторую поделил между командой и пассажирами (правда, наследников Джонсона нам разыскать так и не удалось, а сын Афанасия – поддержав почин доктора Ливси и сквайра – отказался от своей доли в пользу семей погибших).

Так что после уплаты налогов мой куш оказался не таким уж и огромным – чуть больше тринадцати тысяч фунтов. На эти средства я расплатился с долгами и выкупил долю у Гопкинса (решение это было отчасти и вынужденным, потому как отношения с ним у меня после рейса испортились напрочь – он упорно винил меня в трагической гибели своего племянника), итак, я выкупил долю у своего компаньона, а потом прикупил ещё четыре трёхмачтовых барка, а вот старушенцию «Каталину» отправил на полупокой, продав одной каботажной компании (в её годы не стоит ходить в океаны).

 Став главой большой фирмы, ваш покорный слуга (сбылась мечта Мэри!) окончательно осел на берегу и теперь видит море только во сне. Правда, Снуп продолжает публично хвастаться, что он всё равно меня разорит, но я отношусь к его воплям спокойно: время покажет, кто кого пустит по миру. 

И да, в позапрошлом году я всё-таки выпустил «Энеиду» в переводе отца огромным для такого рода изданий тиражом в пятьдесят экземпляров и, хотя лондонские латинисты во главе с преподобным Романиусом Шмаракусом не оставили от отцовского перевода камня на камня, мне на их критику, если честно, плевать.

Ведь мой сыновний долг выполнен.

Ну вот, вроде, читатель, и всё. Я пишу эти строки у себя в кабинете ровно пять лет спустя после описанных в этой книге событий, и у меня на плече, больно раня его коготками, переминается с лапы на лапу Капитан Флинт. Попугай мне ужасно мешает, но прогнать я его не могу: слишком уж велики его исторические заслуги.

Сейчас Капитан поискал у себя под крылом, поймал клювом какую-то невидимую миру блошку и оглушительно гаркнул мне на ухо: «Твоя доля – два фар-р-ртинга! Твоя доля – два фар-р-ртинга! Полный впер-р-рёд! Суши вёсла!».

Крепись, Эйб, крепись. Ведь Капитан Флинт бессмертен и тоже самое будет орать и на уши твоим внукам.

Ну, а мой труд окончен.

До свидания, читатель.