Глава 3 Поводок

Адам стоял у окна. Стекло тянуло холодом через ладонь, как тонкая, честная граница: тут — квартира, там — двор.
Сумерки уже сдались. Ночь вошла без торга и заняла всё. Внизу — ровная тьма: машины, редкий огонёк, чёрные провалы между подъездами. Тени лежали правильно. Слишком правильно, чтобы быть просто тенью.
Он был сыт — не головой, телом. Тяжесть в животе, ровное горло, в зубах нет привычной тяги. Сумрак внутри не просил пищи. Не держал его здесь ни голод, ни работа, ни охота.
Тянуло другое.
Под ребром — ближе к центру — сидело плотное “что-то”. Не боль, не спазм. Место, где обычно тихо, стало занято. Узелок.
Марго.
Она требовала своё — не словами, давлением. Право на искупление, которое он ей дал. Шанс, который дал Пожиратель. Им. Это “им” стояло в затылке, как холодный предмет: не мысль, не фраза — метка, и от неё невозможно отвернуться.
Инициативы он от Марго не ждал.
Мальчика почувствовала она. Крик услышала она. Адам бы не услышал. Сумрак внутри откликается только на тьму; чужая боль проходит мимо, как разговор за стеной, который не касается.
А сейчас он стоял у окна и думал не о добыче.
Плечи были жёсткие, будто мышцы забыли, для чего им быть мягкими. Пальцы на стекле то сжимались, то отпускали — мелкая, ненужная работа, чтобы не сорваться на что-то другое. Внутри Сумрак крутился, не находя опоры, и снова, и снова пытался выковырять этот узелок. Узелок отвечал — тихо, как заноза: не болит всерьёз, но не даёт забыть.
Он перевёл взгляд к подъезду.
Ни одной тёмной сущности.
Ни шороха, ни привычного движения в тени. И это било по зрению сильнее любого света. С тех пор как он поселился здесь, дом и ближайшие дворы очистились сами: не магией — жизнью. Никто не хочет быть сожранным.
Остались только совсем бестолковые, те, кто не умеет отходить вовремя. С ними он разобрался по-своему — быстро, без остатка. Теперь пустота вокруг была не наградой, а раздражением, как слишком чистая кухня, где нечего делать и некуда деть руки.
Злость поднялась ровно, без искры. Тупо, тяжело.
В схватках с древними тёмными у него бывала злая радость, хищное предвкушение пожирания, мрачное удовлетворение от победы — это укладывалось в природу. Сейчас в нём было другое: ощущение, что его используют. Не просьба. Не сделка. Чужая ладонь на его запястье — и чужой палец давит его рукой на нужный рычаг.
Искен. Его жена.
Они решили убрать следы его руками. Не признать вину. Не исправить. Убрать. И Марго — тоже: получить своё искупление, не спросив, не дождавшись. Он оставил её в себе, думая, что поводок у него. Один шанс — когда он решит.
Марго не думала ждать.
Узелок дрогнул — не словом, давлением. Тепло поднялось к горлу. Вдох стал коротким, будто кто-то сжал грудную клетку ладонью. Плечи сами поползли вверх, защищая шею. Горло пересохло. Язык коснулся нёба — лишнее движение, выдающее чужую волю в его теле.
Из него вышел звук — низкий, короткий. Не рычание и не кашель: отметка.
Он застыл на секунду.
Ночь — время тьмы. Время, когда такие вещи решаются без свидетелей.
Он резко развернулся. Не искал оправданий. Сделал шаг от окна, как от края, и пошёл к двери.
Вышел.
Дверь захлопнулась так, что содрогнулся весь дом. Вибрация прошла по стенам, по лестничной клетке, по металлическим перилам. Лампочка в подъезде дрогнула, будто моргнула от боли. Где-то сверху отозвалась тонкая дребезжащая нота — стекло в чужой рамке или плохо вставленная дверца шкафа. Удар разошёлся и не сразу стих.
Батарея щёлкнула поздно, будто вспомнила о себе после паузы.
Ни одна соседская дверь не открылась. Ни глазок не блеснул. Ни цепочка не звякнула. Ни тапки не подошли к порогу — дом умел не вмешиваться, когда рядом проходит что-то, что лучше не замечать.
Адам пошёл вниз.
Сумрак внутри перестал крутиться и собрался в одну линию — в намерение. Узелок не исчез. Он стал тяжёлым, как вещь, которую теперь тащишь с собой. И от этой тяжести оставался след: под ребром — холодная метка, в горле — сухость, в пальцах — привычка сжиматься в кулак даже на пустой лестнице.

Адам вернулся в дом Искена и Полины, когда город выключил лишние звуки и оставил только то, что нужно для беды: редкий проезд машины, далёкий лай, собственное дыхание.
Калитка упёрлась, металл зашершавел под ладонью. Потом — короткий щелчок, сухой, как разрешение. Песок под подошвой хрустнул один раз и тут же стих. Уличный фонарь бил через ветви, полосы легли на фасад решёткой — не красивой, рабочей, чтобы удерживать.
Внутри пахло закрытым жильём: пыль, старое средство для пола, и сладковатое, детское — не игрушки, а то, что остаётся в комнате, когда в ней больше никто не дышит. Воздух стоял ровно, как слой воды в стакане. От этого тянуло тошнотой.
Под рёбрами сидел камень вчерашнего крика — не отпустил, только утяжелился. В животе ремень затянулся сразу, без раскачки. Колени на миг стали мягче, будто пол под ними чуть поддался. Адам перенёс вес на носки и пошёл дальше, не ускоряя шаг: спешка здесь всегда платит.
Детская — последняя дверь в коридоре. Ручка холодная, гладкая. Он открыл. Комната была собрана как «до»: пустые полки, тёмный прямоугольник окна, один матрас на полу. Не кровать — матрас, брошенный как временное, ставшее нормой. Простыня смята, сухая, жёсткая; от лёгкого сквозняка ткань шуршала, как бумага.
Адам вошёл и закрыл дверь ладонью, без взгляда. Шов — звук защёлки, слишком отчётливый в тишине.
Ни формул, ни предметов из карманов. Он просто поднял подбородок на миллиметр — жест настройки — и опустил веки.
Тьма под ними сперва была обычной.
Потом по полу прошла косая световая полоса — не лампа, не луна: узкая, чужая, будто фонарь с улицы стоял внутри комнаты, у самого плинтуса. В этой полосе стоял мальчик. Худой до углов. Плечи торчали, как у вешалки. Ноги держались на привычке стоять тихо.
Он цеплялся за оконную раму, как за поручень. Голова чуть вперёд. Рот шевелился. Внутри комнаты — шёпот, который не должен будить. Стекло делало своё: гнуло шёпот наружу, превращая в полный голос.
Снаружи, в ночь, уходило:
— Почему меня никто не любит?..
Фраза повторялась с одинаковой точностью. Внутри — почти ничего. Снаружи — человеческая сирена. По предплечьям Адама прошёл холод, липкий, как мокрая тряпка. Кожа на кистях стянулась. Он стоял ровно, отмечая механику: звук здесь работал не так.
Щель двери расползлась в тёмном прямоугольнике. Вошёл Искен — сухой силуэт, уверенный в праве. Свет он не включал. Ему свет был лишним.
Ладонь легла мальчику на плечо и сразу стала рычагом. Мальчика отдёрнули от окна и бросили на матрас. Тело упало без сопротивления, как свёрток. В груди у него что-то коротко подпрыгнуло и осело — воздух вышел сам. Слёзы пошли по одной дорожке: сил на большее не было.
Следом вошла Полина.
Не та женщина, что сутулилась в кабинете Адама, сжимая сумку как спасательный круг. Здесь она держала спину прямее. Голос — короткий, резкий, распоряжение, а не просьба. Она бросила пару слов и уже отвернулась, чтобы выйти, как будто разговор закончился заранее.
Мальчик поднялся рывком — на одном упрямстве — и успел прижаться к ней сзади. Не обнять, а прилипнуть. Полина оттолкнула локтем, не оборачиваясь. Слова посыпались быстро и громко, громче, чем надо, будто важно было, чтобы слышали стены.
Искен прошёл мимо и опустил ногу на руку мальчика — не ломая, а обозначая. Матрас шуршал. Дверь закрылась.
Шов — простыня, сдвинутая их подошвами, и короткий металлический звук, когда язычок встал на место.
Фраза осталась.
— Почему меня никто не любит?..
Теперь она держалась и внутри — тише, но уже не исчезала. Она цеплялась за углы, за стекло, за складки ткани. У Адама стянуло мышцы вокруг коленей, как перед шагом на тонкий лёд.
Сдвиг пришёл без перехода — как листнули страницу.
Дневной свет, чужой, чистый, не здешний. В комнату вошла женщина в модной одежде. Молодая, ухоженная, с ровной улыбкой, натянутой мышцами. Она присела на край матраса аккуратно, чтобы не помять юбку.
— Ну как у тебя дела? — спросила она голосом, которым ставят галочки.
Мальчик сел тяжело, помогая себе руками поднять грудь. Попросил забрать его. Слова выходили порциями, с паузами, будто их вытягивали изо рта пинцетом.
Улыбка на лице женщины не дрогнула.
— Разве тебе здесь плохо? — почти весело.
Мальчик кивнул. Лицо у него было тонкое, не детское.
— Не выдумывай. Остальным детям нравится.
Она повернулась к Искену. Он стоял рядом, не приближаясь. Передал конверт движением деловым, без лишних пальцев. Она взяла так же и убрала в сумочку, как чек.
Комната на миг поплыла у Адама, будто он резко встал после долгого сидения: угол стены съехал на градус. Он перенёс вес, нашёл точку. Камень под рёбрами ударил сухо — как по пустой трубе.
Сдвиг — ещё один.
Ночь вернулась. Дверь в детскую приоткрылась, и в щель проскользнула девочка лет пяти. Она оглянулась в коридор не из любопытства — проверкой: никто ли идёт. Потом быстро легла рядом со спящим мальчиком на матрас. Обняла сзади. Прижалась лбом к его спине. Шепнула что-то настолько тихо, что дошло только тёплое дыхание на ткани. Заснула, не разжимая рук.
Правильное движение — и оно здесь было нарушением.
Дверь распахнулась. Искен влетел в комнату так, как входят туда, где нарушили порядок. Он схватил девочку за руку и дёрнул вверх. Она не проснулась сразу — тело поднялось, как кукла, голова качнулась.
Мальчик вскочил, попытался удержать её другой рукой. Сил не хватило. Искен ударил его в бок на ходу, коротко, даже не глядя. Воздух из лёгких вышел одним узким рывком, как из пакета, который сжимают в кулаке. Мальчик рухнул на спину и остался смотреть в потолок — неподвижно, будто там могла быть подсказка.
Адам открыл глаза.
Матрас. Окно. Полосы фонаря. Тишина. И в углу, куда свет не доставал, стояла маленькая фигура. Не картинка. Не воспоминание. Факт присутствия, плотный, как мебель.
Мальчик — тот же: тонкий, плечи чуть перекошены, привычка держать корпус боком, чтобы занимать меньше места. Он прижался к стене, как к защитной плоскости. Глаза — прямо в Адама, без просьбы.
Адам держал дистанцию. В кабинете он так же оставлял полметра между собой и чужой грязью на подошвах.
— Как тебя зовут? — спросил он ровно.
Мальчик отлип от угла и подошёл на полшага. Протянул руку. Пальцы тонкие, с заусенцами, как у тех, кто постоянно цепляет ногтем ткань и дерево, чтобы не потеряться. Он потянулся к ладони Адама.
Адам убрал руку.
У мальчика дёрнулся подбородок — маленькое движение в сторону, которое делает лицо старше. Вдох через нос. Пауза, собранная в горле.
— Егор, — сказал он.
Имя легло просто. Без гордости. Как отметка в тетради.
— Почему ты не ушёл? — спросил Адам.
Егор ответил сразу, без переспрашивания. Речь была не про дверь.
— Я ждал папу, — сказал он. — Он должен был прийти. Не пришёл.
Фраза звучала так же ровно, как та, в стекле. Только без стекла.
— Где он?
Плечи Егора двинулись неровно: одно поднялось выше, другое отстало. Тело давно не тренировало простое.
— Он любил меня, — сказал Егор. Пауза. — Потом исчез. Этот дом он сделал. — Похвастался.
Шов — взгляд Егора на стены: не на мебель, а на коробку дома, как на вещь, которую кто-то подарил и бросил.
Он посмотрел чуть снизу.
— Ты меня сожрёшь?
В голосе не было дрожи. Был интерес к инструменту: работает или нет.
— Нет, — сказал Адам.
Воздуха в комнате стало меньше на одно деление. Плечи сами хотели подняться — он удержал их на месте. Это стоило усилия.
— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказал он. — Уходи со мной.
Егор отскочил назад, будто слова ударили по коже. Глаза расширились — без слёз. Из горла вырвался крик, но не наружу, а внутрь комнаты, и от этого он был хуже:
— Нет. Я не могу. За мной должен прийти папа.
И в следующий миг его не стало.
Не шаг, не бег. Стена приняла его так, как принимает тень: просто забрала. В углу осталось пусто, и пустота была неправильной — как вырезанный кусок.
У Адама выступил холод на кистях — локально, точечно, будто он на секунду взялся за голый металл. На внутренней стороне ладони осталась сухая полоска — след от чьих-то заусенцев, которого не было минуту назад.
Адам не пошёл искать Егора по дому. Не здесь. Не по этим коридорам. Он уже повернулся к двери, когда под грудиной дёрнуло — Марго рванула сама, без спроса, туда, в пустой угол, где мальчишка растворился в стене. Адам не ускорился и не поддал дыхание. Он нашёл в себе тёмный слой — без слов и жалости — и накинул его на этот рывок. Внутри щёлкнуло, будто пальцы сомкнулись на чужом запястье. Марго осела обратно, стала тяжёлой и тихой. Живот стянуло узлом, колени на миг размякли — и отпустило, оставив под рёбрами плотное, ровное тепло. Он сжал пальцы, проверяя невидимый поводок по напряжению кожи, и сделал шаг дальше уже спокойно: держалось. Было на месте.
Адам вышел в коридор, прикрыл дверь детской и проверил ручку пальцами — как проверяют пульс у вещи. Щелчок сделал тише, чем мог.
На кухне в темноте стоял стул, сдвинутый на сантиметр, как будто кто-то проходил и зацепил. На столешнице — влажный круг от кружки, свежий, ночной. В этом доме кто-то пил прямо сейчас.
Адам надел перчатки, которые не доставал раньше, и сжал ремешок сумки до боли в ладони, чтобы держать себя в теле.
Пора было идти к «родителям» Егора — не как к людям, а как к источнику. И этот холодный след на коже он заберёт с собой, чтобы не дать себе ни секунды забыть, зачем.