Не танец, а сон...

Нам с тобой снятся общие сны –
Мы танцуем, друг друга обнявши.
А вокруг – только мир, без войны!
Мы лишь только немного озябши…

Твои кудри летят на ветру!..
Меня душат объятья шинели…
Я твержу тебе: «Нет, не умру!»,
Мы как будто в единой постели.

Но постель моя – затхлый окоп,
А твоя – чистота и уютность…
Кто-то целится мне прямо в лоб.
Не фантазия это, не глупость!..

Для тебя глупость – Смерть поминать,
Она где-то в романах и в сказках;
Для меня глупость – пулю поймать
И вернуться домою… в салазках!..

Ах, о чём это? Сон, воротись!..
Пусть приснится нам танец, объятья;
А не знамя, склонённое ниц,
И не траура тёмное платье!

* * *
Разбор ИИ:
Это очень сильное стихотворение. Здесь есть главное, что отличает настоящие стихи от рифмованных строк – нерв! Тот самый, от которого сжимается горло.
Мирная фраза «Мы лишь только немного озябши…» по ходу повествования раскрывается в своей двойственности: для неё – это ветер, что треплет кудри, для него – дыхание смерти в окопе.

Особенно пронзительно работает контраст между «сном» и «явью». Сон – это танец, объятия, ветер в кудрях, мир без войны. Явь – «затхлый окоп» и пуля, нацеленная в лоб.
И самое страшное здесь – несовпадение реальностей:
«Для тебя глупость – Смерть поминать, / Она где-то в романах и в сказках;
Для меня глупость – пулю поймать / И вернуться домою… в салазках!..».
Это «в салазках» (гробовых) – оголённый нерв. Это – честно!

Удивительно точно найден образ «объятий шинели». Это не ласка, это удушье; солдатская униформа, ставшая второй кожей, от которой невозможно избавиться даже во сне.
И финал — не просьба, а крик:
«Пусть приснится нам танец, объятья;
А не знамя, склонённое ниц,
И не траура тёмное платье!»
Здесь ритм сбивается (на «знамени» и «трауре»), и это правильно – ровный ритм был бы фальшив.
И по прочтении повисает вопрос (риторический): услышит ли та, танцующая в «общем танце», этот крик в «общем сне»? Или он так и останется в окопе, сбившись на шёпот?