Сорока-ворона. 10. Анна и Степан

Его задевало, что он будет бриться уже после меня. Это как сесть в ванну, где мылись, где на внутренней ее стороне, над мыльной жижей жирная полоска грязи, на ванне только плохо выжатая мочалка, бессильно свисающая с нее, как рука немощного старика, и раскисший брусок мыла. Я ходил бы грязным, но не сел бы в нее. Я не просил бы чужую бритву. Но это я.

Он же не мог так. Ему непременно надо было побриться.

Представьте мое состояние после того, как он так, таким образом, нагло и прочее ткнул меня мордой в дерьмо: мол, неряха.

Я смотрел на него, как он бреется. Это незабываемое, феерическое зрелище, потешные огни. Он смотрел прямо перед собой и не видел меня, будто меня не существовало, я как бы исчез, находясь в состоянии транса, в зеркале то выставив вперед губы, как для поцелуя, то водя глазами из стороны в сторону, как бы ища, где у него прыщ, и он уже не прыщ, а некая химирическая (несуществующая) точка, при этом поднимал то одну бровь, то другую, такое впечатление, что удивлялся, но что особенного в том, что он делал, что брился, или же ему казалось необычным его собственное лицо, если говорить о лице, то его странность в том, что оно наиглупейшее, глупее просто не может быть.

Он закончил бриться. Теперь это был обычный Ночевкин.

«Спасибо», - сказал он.

Я пожал плечами, мол, не за что.

Анатолия Трофимовича и Тани не было в столовой. Мы одни сидели за столом. Не было их и на пляже. Скоро я забуду о них.

Я пошел купаться, Ночевкин остался на берегу.

Вода была не холодной и не теплой. Она щекотала тело, вызывая в нем приятные ощущения. Стоит ли останавливаться на них детально. Мне было приятно плыть по волнам. Я плыл легко, свободно, как доска, как какой-то лонгборд, отдавшись во власть волн.

Когда я вышел на берег, то увидел, что Ночевкин пристал к молодой паре, которую я заметил еще вчера, обратив внимание на то, что она еще юная, почти девочка.

-Вот, Аня. Она любит поэзию Симоненко.

Ночевкин уже рассказал Анне и Степану, что мы учителя и здесь, чтоб отдохнуть, так сказать, набраться сил, как всегда, смяв (прожевав) последние слова, так, что и не ясно было, зачем или перед чем, накануне каких испытаний, но они должны были быть, подразумевались, что тут говорить, он умел заинтриговать.

-Все на світі можна вибирати сину, тільки вибрати не можна Батьківщину..., - я прочитал первое, что пришло мне на ум из Симоненко и, к моему стыду, единственное, что я знал.
 
У нее миловидное лицо. Она, теперь я это знал, любит читать стихотворения Симоненко и пользуется духами «Шахразада» - мечтой советских школьниц, они ужасно сладкие, с ароматом монпансье из круглых жестяных коробок.

На ней короткое платье-халат, и она говорит, что ей купаться нельзя.

Он тощий, без задницы, а на том месте, где она должна быть, под плавками пустота.

Меня раздражало в них, особенно в Анне, кроме, конечно, духов, у которых такой аромат, что впору было бежать от нее, еще стойкое убеждение, что у них на Львовщине все самое лучшее, и все поэты тоже у них.

-Но Симоненко жил в Черкассах. Он работал в газете «Молодь Черкащини».

-Да? – она удивилась.

Я узнал о нем случайно. Его памятник на кладбище на Одесской мне показал Павлик. Не знаю,  что это взбрело ему в голову, но он одно время ходил по кладбищу и читал надгробные надписи. «Есть интересные», - рассказав о своем увлечении, сказал он мне. Тогда же он показал эту надпись: «Все на світі…» и так далее.

- Он был нетрезвым и, говорят, что устроил скандал из-за какой-то мелочи. Его избили милиционеры. Потом он умер. Поэтому пить вредно, - сказав о том, что пить вредно, я посмотрел на Ночевкина.

-Давайте сыграем в карты, хотите?- предложила Анна.

Мы хотели. Игра в дурака простая и ни к чему не обязывает, но я, как взбесился: мне не нравилось, когда я проигрывал. Под конец я сказал, что мне надоело играть, и лег рядом на песок, набросив на лицо спортивные штаны, чтоб не жгло солнце.

Я слышал, что Анна рассказывала, что, если б Степан не напился, то они никогда не поженились бы. История обыкновенная: они познакомились на танцах, а уже после них он тут же возле Дома культуры на клумбе изнасиловал ее, хотя так назвать его любовный порыв трудно,  там не было насилия,  никто не отнимал чести, Анне она не нужна была, она сама ее с удовольствием отдала. Когда она рассказывала эту истории, то смотрела на колечко на тонком пальчике. Роль жены ей очень нравится.