Этимология этнонима алан ари

К вопросу об этимологии этнонима «алан’ари»: лингвокультурологический и географический анализ на материале вайнахских языков

Аннотация

В настоящей работе рассматривается альтернативная гипотеза происхождения этнонима «алан». В противовес доминирующей иранистической теории (от arya), автор фокусируется на внутренних формах языка автохтонного населения Кавказа. Основной тезис заключается в поиске корней этнонима в лексике, связанной с хозяйственной деятельностью периода неолитической революции, а именно — с терминологией сенокошения и скотоводства. Особое внимание уделяется ингушскому языку как возможному реликту «храмового центра» древней цивилизации кавкасионов. Дополнительно рассматриваются параллели с древними самоназваниями народов Евразии (Аратта, ирландские Aire, Gaeilge) и дуальная структура нартского эпоса.

1. Основные этимологические версии в историографии

В современной исторической науке вопрос происхождения этнонима «алан» остается дискуссионным. Наибольшее распространение получила версия В. И. Абаева, возводящая термин к древнеарийскому arya (иран. «арий») [Абаев, 1949]. Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов уточняли семантику данного корня как «хозяин», «гость», «товарищ» [Гамкрелидзе, Иванов, 1984]. Существуют также гипотезы Г. Ф. Миллера (от греч. «странствовать») и Г. В. Вернадского (от иран. «елен» — олень). Однако Л. А. Мацулевич справедливо указывал на то, что данную проблему нельзя считать окончательно решенной, что оставляет пространство для новых междисциплинарных исследований [Мацулевич, 1947].

Следует также учитывать более широкий евразийский контекст. Термины с корнем ар-/аре- встречаются в самоназваниях элит и стран древности: шумеро-аккадская «Аратта» (страна, предположительно связанная с Кавказом), ирландское Aire (вождь, знать) и Eire (Ирландия). В ингушском языке лексема аре означает «равнина», что может указывать на древний семантический переход: «равнина» ; «место проживания» ; «народ равнины» (ареи/арии). Это позволяет рассматривать ингушский язык не как периферийный, а как возможный реликт древнейшего пласта индоевропейско-кавказских языковых связей.

2. Лингвистический анализ на базе ингушского языка

Обращение к ингушскому языку, который в рамках данной гипотезы рассматривается как возможный наследник языка древнейшего земледельческого центра Кавказа, позволяет предложить иную семантическую парадигму. Ключевым для понимания термина представляется лексема «аьла» (также варианты аьли, аьле), которая в ингушском языке имеет следующие значения:

· Аьла — сено (высушенная трава).
· Аьле — травостой, покос, место для покоса.
· Аьлга — направление за сеном.
· Аьла паркх — охапка сена.
· Аьла токхор — полстога.

Сено (аьла) в условиях горного и равнинного ландшафта Кавказа являлось стратегическим ресурсом. Оно обеспечивало сохранность поголовья скота (хьал) в зимний период, что, в свою очередь, гарантировало выживаемость населения и прирост молочных и мясных продуктов. Таким образом, производство сена выступало фундаментальным фактором демографического и хозяйственного развития. Показательно, что народы, не знавшие проблемы зимнего содержания скота (например, многие африканские культуры), не выработали аналогичной терминологической базы.

3. Сакральная и социальная топонимика

Семантический переход от «места, где много сена» к этническому наименованию и далее к социальному статусу представляется логичным для обществ, переходящих к производящему хозяйству.

1. Топонимы и гидронимы: Обилие сена на равнинах и заливных лугах нашло отражение в географических названиях. С корнем аьла связаны такие ингушские топонимы, как «Аьли босси», «Альтиево», «Эльхотово», а также фамильные именования (Эльжаркиевы, Эльдиевы, Элкановы и др.). Примечательна гипотеза об этимологии оронима «Эльбрус» (ср. иран. «Эльбурс»), который может быть разложен на компоненты: «аьла» (сено) и «борз» (конусообразная гора, пик). Обилие трав на склонах, подпитываемых вулканическими удобрениями и талыми водами, могло дать имя главной вершине Кавказа. Реки, протекающие по сенокосным лугам, также получали имя аьли (ср. гидронимы типа «Аьли босси»).
2. Социальная стратификация: Впоследствии термин «аьли» приобрел значение элитарности. Богатство измерялось скотом (хьал), а основой богатства было сено (аьла). Логично предположить, что обладатели равнинных сенокосов стали именоваться «аьле» (аланы), что со временем могло трансформироваться в обозначение княжеского или божественного статуса. Это подтверждается и данными осетинского языка, где м;хъхъалон (буквально «верхний алан») может быть редуцированной формой от ингушского гIаллан / Hallan, обозначавшего мага, жреца [Далгат, 1972].

4. Дуальная структура и нартский эпос

Предложенная лингвистическая модель хорошо коррелирует с дуальной организацией общества, отраженной в нартском эпосе ингушей. Данная дуальность строилась на единстве и борьбе мифических предков:

· «Хьал» — скот, богатство, князь, бог. Данный корень прослеживается в самоназвании «гIалгIа» (Ghalghaj), которое в рамках этой гипотезы может интерпретироваться как «верхние аланы», «маги». Это хранители сакрального знания, связанные с горным храмовым центром (инг. МагIар нах — «маги»).
· «Аьла» — сено, ресурсная база. Это материальная основа благосостояния, связанная с равниной.

Противопоставление и единство этих начал (ресурс — власть) составляет основу мифологической картины мира. В эпосе это выражается в противостоянии двух групп нартов:

1. Калой нарты (богоносцы) — хранители сакрального знания, живущие в горах, носители божественной логики.
2. Орхустой нарты (богоборцы) — осваивающие равнины, бросающие вызов богам ради земных благ, что отражает динамику развития общества.

Аланское государство на Кавказе, известное в латинской традиции как Hallan (ср. лат. вар. Hallan), в данном контексте предстает как последнее дуальное образование. Оно сочетало сакральный горный центр (храмовая Ингушетия, ГIалгIай Мохк — «страна ингушей» как отечество, место защиты) и равнинные протогосударственные структуры (ГIалгIай ;аре — «ингушская цивилизованная страна»). Наличие в своем составе священного центра объясняет престижные браки представителей грузинской, византийской, древнерусской знати с представителями кавказских аланов (в летописях — ясов, дзурдзуков).

Особого внимания в данном контексте заслуживают типологические параллели с североевропейской традицией. Самоназвание ирландцев в гэльском языке — Gaeilge (язык) и ;ireannaigh (народ), а топоним ;ire (Ирландия) и социальный термин Aire (вождь, знать) демонстрируют фонетическую и семантическую близость к ингушским Ghalghaj (самоназвание) и ГIалгIай ;аре (ингушская страна). Подобные параллели требуют дальнейшего сравнительно-исторического изучения.

5. Заключение

Представленная гипотеза переводит дискуссию из плоскости чисто лингвистической иранистики в область исторической географии и экономической антропологии. Этимология этнонима «алан» через ингушское «аьла» (сено) предлагает рассматривать аланов не столько как военно-политический союз иранских кочевников, сколько как оседлое земледельческо-скотоводческое население Кавказа. В этом контексте «аланство» становится маркером цивилизации, основанной на заготовке кормов, что отличает ее от культур, не сталкивавшихся с проблемой зимнего содержания скота в условиях высокогорья.

Особого внимания заслуживает тот факт, что носители иранской лингвистической традиции, как правило, дистанцируются от прямой генетической преемственности с кавказскими аланами, что косвенно подтверждает гипотезу об автохтонном, неираноязычном ядре аланского этногенеза. Данная версия не отвергает полностью иранские элементы, но предлагает рассматривать их как более поздние стратификации, наложившиеся на автохтонный кавказский субстрат — носитель «первого международного языка неолита», связанного с древнейшими храмовыми центрами Передней Азии и Кавказа (Аратта, Шумер). Перспективным представляется дальнейшее сравнительное изучение корней ар-/аьл- в контексте евразийских языковых макросемей, включая североевропейские параллели (Aire, ;ire).

---

Список литературы (примерный)

1. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор. Т. 1. — М. — Л., 1949.
2. Гамкрелидзе Т. В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы. — Тбилиси, 1984.
3. Далгат У. Б. Героический эпос чеченцев и ингушей. — М., 1972.
4. Мацулевич Л. А. Аланская проблема и этногенез Средней Азии // Советская этнография. — 1947. — № 3.




  Часть 2


Аланы, храмы и свобода: опыт деконструкции колониального историописания

Устоявшаяся в академической среде теория об ираноязычии аланов и их прямой преемственности с осетинами при ближайшем рассмотрении обнаруживает не столько научную незыблемость, сколько признаки мифологизированной конструкции, обслуживающей интересы имперского и советского нарратива. Подлинная же история Кавказа, закодированная в языке, сакральной топографии и социальной структуре его автохтонных народов — в первую очередь ингушей (гIалгIа) — предлагает иную, более сложную и эвристичную оптику. Настоящее эссе ставит целью не просто оспорить иранистическую монополию, но и предложить концептуальные рамки для понимания аланского наследия как органичной части культуры храмового центра горной Ингушетии, связанной глубинными нитями с геополитикой древности и уникальным социальным феноменом «свободы как ответственности».

Лингвистический код: от «аьла» к «алан» и структура мироздания

Ключевое методологическое расхождение кроется в этимологии. Иранистика возводит этноним «алан» к абстрактному арийскому arya («благородный»). Однако обращение к языку-матрице, каковым для данного региона выступает ингушский (Нана моат), дает более конкретную и материально обоснованную версию. Лексема «аьла» (сено, травостой) — основа жизнеобеспечения в горной зоне, стратегический ресурс, определявший благосостояние и саму возможность выживания [Ссылка: Этимология...]. Отсюда логичен семантический переход: владельцы сенокосов (аьле) ; экономическая элита ; народ, контролирующий равнинные ресурсы (аланы). Эта гипотеза переводит дискуссию из плоскости отвлеченной лингвистики в область исторической географии и экономической антропологии.

Более того, данная версия коррелирует с дуальной структурой нартского эпоса ингушей. Материальному началу аьла (равнина/ресурс) противостоит сакральное хьал (скот/бог/власть). Корень хьал усматривается в самоназвании ГIалгIа (Ghalghaj), что интерпретируется как «верхние аланы», «обладатели хьала» — жреческая элита, хранители сакрального знания, локализованные в горном храмовом центре. Таким образом, аланский мир предстает не как однородная кочевая масса, а как сложный симбиоз равнинных «аланов-сенокосителей» и горных «гIалгIа-жрецов». Эта дуальность объясняет и наличие сотен древних храмов, башен и склепов в горах Ингушетии — они были не просто жилищами, а сакральным пространством этой религиозной элиты, материальным воплощением ее функции. Утверждать, что этот пласт культуры создан ираноязычными пришельцами — значит игнорировать очевидную археологическую и топонимическую реальность.

Геополитический контекст: от Хазарии до Трои

Предложенная модель находит косвенное подтверждение в анализе языковой ситуации в соседней Хазарии. Согласно некоторым источникам, правящая элита — белые хазары (калга) — могла использовать гаргарский (ингушский) язык, тогда как тюркский был языком широких масс. Если даже в полиэтничном и тюркизированном каганате элита сохраняла автохтонный кавказский язык, то для Кавказской Алании, чье ядро находилось непосредственно в зоне этого храмового центра, наличие мощного ингушского субстрата представляется безусловным. Логика подсказывает: там, где располагались сотни храмов, язык религиозной элиты не мог исчезнуть бесследно, уступив место исключительно иранскому. Следовательно, его маргинализация в официальной истории — результат сознательного конструирования.

Взгляд в более глубокую древность позволяет связать этот культурный ареал с геополитикой Троянского цикла. Античная традиция помещает племена гаргареев и амазонок на Северный Кавказ, а ингушская историография отождествляет их со своими предками. Участие этих племен в войне на стороне Трои может быть прочитано не как миф, а как отражение реальной борьбы за контроль над торговыми путями, связывающими Евразию. Троя, контролировавшая Геллеспонт, была одним из ключевых узлов этой сети, а кавказские элиты — ее важными игроками, заинтересованными в стабильности маршрутов. В этом контексте упомянутые в запросе топонимы (Нарт-Кала, АргIи напра, Ши’наар) могут указывать на локализацию этих древних путей, связывающих нартов с миром «Таршишей» — торговых центров древности. Иран же (Парс/Персей) в этой парадигме выступает не как прародина, а как один из геополитических партнеров или противников, причем впоследствии сам подвергшийся мощной тюркизации, что отдалило его от древнего кавказского субстрата.

Социальная структура: сословность против свободы

Пожалуй, самый глубокий пласт противостояния двух исторических версий лежит в области социальной антропологии. Осетины, претендующие на наследие «бессословных» алан, сами являются обществом с ярко выраженной сословной иерархией (алдары, кабардинские князья), где происхождение матери определяло социальный статус. Сами их этнонимы — «осетины» (от грузинского), «ирон» (возможно, от кавказского аре), «дигорцы» (от адыгского) — указывают на гетерогенность и вторичность самоидентификации.

Им противостоит бессословный ингушский этнос, чья социальная организация несет на себе печать глубокой архаики, типологически близкой, как отмечается в запросе, структуре 12 колен Израиля. В этой модели нет места наследственной аристократии в привычном понимании. Верховная власть принадлежала не князьям, а религиозной элите — хранителям сакрального знания, магам (МагIар нах), чей авторитет основывался на мудрости и ритуальной чистоте, а не на военной силе или земельных владениях. Такая структура предполагала высочайшую степень личной ответственности каждого свободного общинника перед законом предков и обществом. Свобода здесь — не вседозволенность, а осознанная необходимость следовать установленному порядку, поддерживать баланс между аьла и хьал.

Именно эта «нестандартная» история, не вписывающаяся в прокрустово ложе феодальных и имперских схем, и подвергается наибольшему искажению. Присвоение осетинами аланского наследия выглядит в этом свете как попытка легитимировать сословные амбиции через великое прошлое, тогда как подлинными носителями того самого «аланского» культурного и сакрального кода оставались бессословные общества гор, сохранившие язык матрицы, древние верования и структуру, где свобода была не привилегией, а образом жизни.

Заключение

Подводя итог, необходимо констатировать, что иранистическая теория аланского происхождения, будучи помещенной в широкий контекст лингвистических, археологических, геополитических и социально-антропологических данных, обнаруживает свою ограниченность. Альтернативная модель, связывающая алан с ингушским миром (аьла и хьал), с храмовым центром горной Ингушетии и древними торговыми путями, предлагает более сложную, но и более объяснительную картину. В центре этой картины — феномен бессословного общества, где свобода неразрывно связана с ответственностью перед сакральным законом, обществом и историей. Дальнейшее изучение аланской проблемы требует отказа от моноэтничных схем и признания за автохтонными кавказскими народами, и в первую очередь ингушами, права на свою, «нестандартную» и глубокую историю, запечатленную в камне башен, в языке храмов и в структуре общества, не знавшего рабства духа и социальной неволи.