Про Тоську. Книга третья. Прибалтика Пролог

Посвящаю Б.Б.




Пролог

Старые деревянные дома в районе, где жила сестра, снесли и на этом месте построили современное здание почтамта. На второй этаж посетителей поднимал эскалатор. И, как будто встречая их, наверху стоял «монстрик», как называли почтовые работники сооружение из геометрических фигур с витражами из разноцветных стеклянных квадратов. Время от времени внутри «монстрика» загорались лампочки, освещая цветные стекла изнутри, и он вздыхал на весь зал... Можно было сесть на лавочке напротив, или рядом и повздыхать вместе с ним... Было душевно...
Маша, сестра Тоськи, переехала в другой дом. В такой же деревянный, с печным отоплением. На общей небольшой кухне по стенам приткнулись три столика с привинченными над ними на стене лампочками. Каждый платил за свое электричество.
Самый удобный столик в удобном месте у окна принадлежал семье Нины Владимировны. Она была бывшей хозяйкой квартиры. И не только квартиры, но и всего дома, национализированного в 40-х годах.
Нина Владимировна была доброжелательной и умной пожилой женщиной.
Часто, сидя и куря папиросы за столом на кухне, она рассказывала Маше о своей жизни, давала дельные советы по хозяйству, готовке... Как мать или бабушка. Маша рано начала взрослую жизнь, и ей не хватало домашней опеки, поэтому она с благодарностью принимала ее от Нины Владимировны, которую уважала. Семья сестры занимала две комнаты. Одну – огромную и вторую – поменьше. Огромная комната в прошлом была залой в квартире Нины Владимировны. Зала – для торжеств, приема гостей, праздников...
– Здесь раньше стоял большой черный рояль... Мы музицировали, танцевали под его аккомпанемент... На Рождество в центре ставили елку... – рассказывала Нина Владимировна, а сестра с удовольствием слушала ее.
Сейчас зала была разгорожена прежними жильцами решетчатой перегородкой, такой, как ставят в саду на дачах. Получалось, как бы прихожая, столовая, гостиная...
Однажды, забежав к сестре, Тоська застала у нее в гостях молодую, хорошо одетую, ухоженную женщину. Они пили чай и разговаривали... Гостья, регулярно оглядываясь по сторонам, качала головой и восклицала:
– Ну надо же! Я ведь совсем маленькой была, а всё помню!..
Тоська уселась за стол и стала слушать.
Оказалось, что женщина приехала из Ленинграда и зашла посмотреть на квартиру, где после окончания войны она жила вместе с родителями. Потом отца-военного перевели в Ленинград, и они уехали. Она всё хотела зайти поздороваться к Нине Владимировне, но сестра почему-то удерживала ее, говорила, что Нины Владимировны нет дома. Наконец, восторженно наохавшись и оставив сестре ленинградский телефон своей квартиры на Мойке, женщина ушла.
– А почему ты не пустила ее к Нине Владимировне? – спросила Тоська. – Она же дома. Я видела ее на кухне.
– Нина Владимировна рассказывала, что когда эта семья уезжала в Ленинград, то захватила с собой всю мебель из комнаты и рояль. Я думаю, ей была бы неприятна эта встреча.
Сестра вздохнула, и Тоське показалось, что она завидует этой женщине из Ленинграда. Всё понимает – и все равно завидует ее благополучию. У нее самой всё никак не складывалось это благополучие. Всё было не так, как мечталось. Не было денег, не получалось воспитать из мужа-футболиста интеллигента, сделать из него генерала.
Он смог дослужиться до мичмана с двумя звездочками на черных погонах. С обидным прозвищем – «сундук». И это был потолок, сквозь дыру которого проглядывала, может быть, только третья звездочка старшего мичмана. Муж старался как-то соответствовать ее требованиям быть умным, образованным, воспитанным. И на ее просьбу помочь их приятельнице донести домой тяжелую швейную машинку, которую та взяла у них напрокат, он одевался и шел, тащил, стараясь не чувствовать себя дураком, так как знал, что это мог бы сделать и муж приятельницы, который сейчас лежит на диване у себя дома и смотрит телевизор. Послушание заменяло  воспитанность.
Учиться дальше у него не лежала душа. Из него, рослого парня с десятилеткой, мог бы получиться отличный спортсмен-футболист. Влюбившись, он поверил девушке, старше его, образованней и умнее, что она поможет ему стать тем, кем она хочет его видеть.
Не получилось.
Они промучили друг друга почти двадцать лет!
Она заболела. Неизлечимо. Муж, сославшись на то, что на ее болезнь ему будет больно смотреть, завербовался на подлодку. Маша умерла.
А он, вернувшись из плаванья, через какое-то время, допустимое для скорби, женился на продавщице, для которой уже был «генералом»!

Днем сестра лежала одна в огромной комнате-зале на разобранной тахте и смотрела сериал про гения-скрипача Николо Паганини. Наконец-то ей не надо было бежать на свои нелепые случайные работы, не маячил перед ней муж – укором несостоявшейся жизни. Она лежала и смотрела чужую жизнь, слушала скрипку Когана и знала, что он вот совсем недавно умер. В электричке, когда ехал на выступление... Умер сразу...
А ей предстояла долгая и мучительная смерть. Она еще не знала об этом...
А потом она лежала в маленькой комнате на узкой кровати. Под окнами гремели проезжающие грузовики. Тоська приходила к ней каждый день, делала  уколы... Развлекала ее. И старалась не представлять, что думает сестра и как ей больно. Не допускала этого до сердца. Потому что знала, что если допустит, то сердце разорвется.
Тоська увидела слезы сестры всего один раз. В пристройке больницы, на низком топчане. Перед умирающей матерью испуганно вытянулись два ее сына. Она посмотрела на них – и из глаз вбок вытекли две слезинки...

Тоська с мамой ехали с кладбища...
Все места в рейсовом автобусе были заняты, и мама стояла, бессильно держась за поручень. Никто не уступил ей места. И это усиливало обиду на жизнь, на несправедливость по отношению к ней. У них, удобно сидящих и равнодушно смотрящих в окна автобуса на пробегающие мимо сосны, светлые в лучах солнца, на темные заросли можжевельника... на блестящую полосу моря с влажными валунами... – всё было правильно, а у нее – нет.
  Неправильно то, что она, пожилая, обессиленная от горя женщина стоит, и ей нет места. Неправильно и жестоко то, что безжалостно отобрало ее старшую любимую дочь. Мир должен был рухнуть. Автобус развалиться. Спокойное и прозрачное небо должна была закрыть черная туча, загреметь, разорваться огненной вспышкой всё сжигающей молнии и обрушиться холодным дождем на обугленные черные сосны. И все должны были быть так же несчастны и скорбеть вместе с ней. Как это было давно, в войну. Было общее горе. Казалось, что тогда было легче его пережить. 
Ее безумная боль рвалась наружу и заполняла пространство вокруг. Тоська стояла рядом в этом тяжелом, громком наслоении страдания, вины, самоунижения, и у нее разрывалось сердце. Но она уже чувствовала в маме наступающую тишину кротости и смирения. У мамы была тогда улыбка юродивой.
На поминках она сидела отрешенная, ушедшая в себя. А растерянный папа всё говорил, что однажды он спас дочь, когда она, маленькая, заболела дифтерией, нес ее на руках…зимой… укутав шинелью… в лицо бил колкий снег... ветер… он спешил… – вспоминал он подробности… – А сейчас не спас... И всё просил, чтобы присутствующие говорили о ней.
А сидели за столом, кроме немногих родных, люди не близкие, люди, работавшие с дочерью, и не знали они, что можно сказать, кроме как, что она была доброй и отзывчивой. И это было правдой, но не всей…
Это были дежурные слова.
Перед этим они спокойно курили на кухне, и разговоры их были далеки от чужой беды. А папа за столом ловил каждое их слово. И у мамы появлялся злой взгляд, и она этим взглядом смотрела на него и взглядом винила его в смерти дочери. И вспоминались старые обиды...
Тоська сидела за поминальным столом молча. Она уже раньше наговорила лишнего. Сделала такую глупость.
Перед похоронами позвонил незнакомый мужчина. Хорошо поставленным голосом представился артистом, лауреатом чего-то, мастером художественного слова.
  – Не нужен ли ведущий на похоронах? На кладбище родственники обычно ведут себя бестолково, плачут. Никто не может сказать красивую надгробную речь. Он готов это сделать. Берет недорого. Только надо охарактеризовать умершую, чтобы он знал, что говорить над гробом. Построит речь он сам.
  И Тоська старательно рассказала про сестру чужому человеку: и какая она была умница, и зачем-то – про золотую медаль в школе, и про музыкальные победы, и рисовальные, и про должность директора музыкальной школы… и как ее любили ученики, и как ее все любили... и… много-много из давно прошедшего, забытого и ненужного… Сестре – уже ненужного. Надо это было говорить ей, когда она была жива.
  – Тогда нужного – живым?
  – Нет. Тоже ненужного.
Родным это только усиливало боль, и папа хотел принять ее сразу, целиком, во всей ее полноте. Просил: – Говорите!

  На небе погасла одна звезда.
И вспыхнула новая. Кто-то родился.
Жизнь продолжалась…