Книга третья. Прибалтика Глава 1. Дом офицеров

 
 


1.Шрифт для военных

Тоськиного мужа, гениального Кантора, по блату устроили на судоремонтный завод. Здесь собираются открывать вычислительный центр, и его поставят им руководить. Центр еще не открыли, но уже дали комнату в общежитии.
Здесь живут заводские рабочими с семьями. Люди в общей массе – не слишком образованные, но сильные, привычные к житейским неурядицам и бытовым неудобствам.
Можно было видеть, как заводская уборщица, женщина Фаина, идет стирать в прачечную, что в цоколе, и, спускаясь по ступенькам, несет свою стиральную машину, подперев ее бедром и обхватив руками.
А постирав, возвращается наверх – одной рукой обхватив машину, а другой – таз с выстиранным бельем, от которого пахнет мокрой свежестью стирального порошка. Так и шагает, растопырив руки, вверх по лестнице.
Это же робот Ольга, жена Мозеса из «Отеля» Стругацких. Фаине бы еще и Ольгину красоту! Но если бы она была так же красива, то, наверное, здесь бы не жила.
  Да? Как знать, как знать... 

Глеб ждал открытия на заводе информационного центра.
Варьете Тоська оставила на потом, звонить сестре Анны Яновны на стала.

Она нашла работу.

***

Днем в Доме офицеров всегда тихо и прохладно. В углу, недалеко от входной двери за столиком с телефоном, блокнотом и ручкой для записи важных звонков сидит дежурная – серьезная женщина с громким, командным голосом. Ее строгость и серьезность отпугивает случайных, а иногда и не случайных посетителей. В Доме офицеров царит военный порядок и дисциплина.
К ежедневному появлению здесь новой сотрудницы дежурная Клеопатра уже привыкла, хотя и недовольна ею. Слишком молода. И легкомысленно красива. Тоська уже начинала привыкать к тому, что пожилых женщин раздражает само ее существование рядом с ними. Им кажется, что жизнь ее легка, что в ней непременно есть блага, полученные без труда и хлопот – и, разумеется, незаслуженно для ее возраста. 
Вот и Клеопатра считает, что Тоська работает в Доме исключительно благодаря своей молодости. Офицерам приятно смотреть на красивые молодые лица. Наверное, в чем-то она и права. Но Тоська к тому же хорошо и добросовестно выполняет свою работу.
Работа художника-оформителя в таком красивом Доме, под начальством вежливых офицеров, и правда была благом. Искусству шрифта и вывесок можно было учиться, просто гуляя по городу: культура вывесок здесь была высока.

Первой ее работой в Доме стала афиша фильма «Ветер надежды».
Эскиз она нарисовала, выбрав из книги шрифтов Виллу Тоотса самый эффектный – легкий, свободный, летящий. Всё-таки «ветер» в названии. Только закончила эскиз, как в мастерскую вбежал заместитель начальника, капитан третьего ранга Бодряшов. Начальство почему-то всегда стремительно бегало по Дому.
Он глянул на ее работу., хмыкнул и вытащил из-за шкафа плакат. На нем были нарисованы матрос и солдат, за ними – рабочий с колхозницей, а внизу, словно вырублена надпись: «Народ и армия – едины!»
– Дом офицеров является формированием Министерства обороны! В армии и флоте существует только один шрифт. Милитаристский. Только им всё писать и оформлять. В нем – сила и правда! Есть вопросы?
– Вопросов нет. Как говорил Остап Бендер, представители милиции могут быть приравнены к детям. А значит, шрифт должен быть четкий и простой. Рубленый!
  Коллеги, два молодых веселых художника, Гена и Дима, хрюкнули. Бодряшов весело хмыкнул и умчался.
Дима и Гена отвели Тоську в фойе, где на «козлах» лежал приготовленный длинный планшет, обклеенный белой бумагой, и она широкой кистью милитаристским шрифтом «вырубила» на нем свой первый текст.
ВЕТЕР НАДЕЖДЫ
Когда краска высохла, рабочий Дома Василий Степаныч привычно ухватил планшет под мышку и потащил на улицу. Там поставил нижним ребром на выступы рекламных окон.
Тоська с удовольствием разглядела свою первую работу и нашла, что Бодряшов был прав: милитаристский шрифт сосредоточил в названии фильма и силу, и правду!
Но однажды этот шрифт ее подвел.

Должна была приехать на гастроли певица из Ленинграда.
Не какая-нибудь – сама Эдита Пьеха! Всеми любимая.
Хотя Тоська помнила из своего детства, как номенклатурная мать ее подружки сказала в разговоре кому-то взрослому: «Эдита Пьеха портит своим акцентом русскую песню!» И взрослый согласно кивнул: «Ей надо запретить петь наши песни!» Значит – не всеми любимая…
Администратор Дома Раиса Ивановна получила рекламные плакаты. На них нежно улыбалась черно-белая Пьеха. Певица была чудо, как хороша!
Тут же в Доме прошел слух о красивых плакатах, и все сбежались посмотреть на них.
Раиса выделила Тоське один для оформления рекламной афиши. Остальные растащили сотрудники – повесить дома или украсить свое рабочее место. У Тоськи такой привычки не было. Она взяла выданный ей плакат и пошла оформлять афишу концерта.
Когда она закончила обклеивать бумагой планшет, подлетел Бодряшов, увидел плакат с Эдитой Пьехой.
– О! Это откуда? А у меня еще такого нет.
– У Раисы есть.
Он сбегал к администратору и вернулся удрученный.
– Все растащили. Я забираю этот. А ты без ее портрета, только информацию о концерте напиши.
– Милитаристским шрифтом?
– Только милитаристским. Это Дом офицеров флота! Он хоть и объект культуры и искусства, но – министерства обороны! – Бодряшов значительно поднял палец, потом скрутил в трубочку плакат с портретом певицы и умчался.
Тоська разметила афишу и разместила на ней информацию о концерте шрифтом «Бодряшова». И крупно – имя и фамилию певицы, все тем же шрифтом.
Написала, и рабочий Василий Степаныч привычно вынес планшет с рекламой концерта на улицу. Прислонил к стене Дома, недалеко от входной двери – на самом виду.
И вот приехала Эдита Пьеха. Увидела выставленную рекламу своего концерта – и ей стало плохо. Может быть, она даже захотела заплакать, глядя на афишу, напоминающую объявление о колхозном собрании в сельском клубе. Выступает бригадир такой-то... После собрания танцы...
Певица закатила скандал. Подать ей того, кто это сделал! Где мои афиши? Где я, такая нежная и красивая?
Побежали за Тоськой. Где плакаты, которые прислали? Она никого не выдала, и Бодряшова тоже.
Побежали к администратору. У администратора тоже – ни одного.
«Ну хотя бы шрифт другой! Веселый, легкий! Как художнику не стыдно!» – передавали слова Пьехи, которая даже грозилась, что не будет выступать.
Исправил всё завхоз Гросман. Николай Исаакович – такой... Его все любят. А приезжающие выступать артисты относятся к нему, как к отцу родному.
Как-то приехал с концертом Костя Райкин. Только в Дом вошел...
– Где тебя носит? – уже бежит ему навстречу встревоженный Николай Исаакович. – Отец телефон оборвал, тревожится. Беги, звони...
– Ой, извините... Загулялся по городу... И помчался звонить.

Концерт Пьехи состоялся. Был полный зал. Были восторг и рукоплескания. Эдита Пьеха в красивых нарядах вдохновенно и сердечно пела, интеллигентно двигаясь по сцене.
Главный виновник несостоявшегося конфликта Бодряшов сидел на лучшем месте с букетом роз, которые он старательно прятал, чтобы вручить потом тет-а-тет. Но любительница цветов Пьеха их углядела со сцены, спустилась в зал, подошла, и Бодряшов с пылающим лицом при всех вручил ей розы и даже ручку поцеловал!



               
2. Место для знамени

Намечалась партийная конференция. Это мероприятие было почище концерта Эдиты Пьехи! 
Задолго начиналась серьезная подготовка. Как к новогоднему празднику. Извлекались старые стенды, подкрашивались, обновлялись новыми фотографиями, новыми разноцветными подписями...
С утра столяр принес в мастерскую выпиленный из фанеры круг.
– На, Семёныч, держи! Командир отдал приказ – герб на нем к обеду нарисовать. Давай выполняй! – он приставил фанерный круг к стене и ушел.
– Приказ отдал... – хмыкнул Семёныч и, развернувшись на каблуках к художникам, отдал свой: – Так. Слышали? Выполнять! Сначала карандашом на нем набросать контуры, потом раскрасить! Приеду, чтобы было готово!
И белозубо улыбнулся новой вставной челюстью. Это он так подумал, что улыбнулся. На самом деле вышла не улыбка, а оскал.
  Сказал и тут же куда-то смотался.
– На «Жигулях» поехал кататься! – пояснил Гена. – Недавно приобрел. Все работники Дома ему завидуют!
– Есть чему? – Тоська взяла карандаш, и, сверяясь с печатным рисунком, начала набрасывать эскиз герба. 
– Он считает, что есть. Новые «Жигули», новая жена, квартира, должность главного. На заказы портреты с фотографий по клеточкам делает.
– Сопливых детей нет, а ветеранские льготы от Брежнева есть, – вставил свои две копейки и Дима.
Да, Иван Семёнович был ветераном и любил поговорить о войне.
Тоська слушала его и всегда вспоминала своего отца, который о войне говорить не любил, хотел забыть ее ужасы.
– А кем Семёныч был на войне?
– Он говорил, что у него почерк хороший был. В этом у него талант. Вот его сразу в писаря при штабе и определили.
– А еще он любую открытку мог срисовать! Стишки подмахнуть… Художники Гена с Димой принялись разводить краски...
Работа началась. Но тут пришел пожарный. Тоська его так называла. Не запомнила имя и отчество, когда он проводил противопожарный инструктаж с работниками Дома и показывал, как пользоваться огнетушителем.
– Привет, художники! Задание вам принес. Красочно оформить. Сделать быстро и качественно. Вот! – он протянул листок. Тоська взяла его. На листке было от руки написано стихотворение.
– А когда он умер? – прочитав, удивленно спросила она.
– Кто? – не понял пожарный.
– Сантехник. Вот здесь написано: «И низко голову склонив, стоим над силой благородной...»
– Где? – он забрал листок, пробежал глазами... – А как надо?
– Ну так и надо. Он умер... И мы стоим над нам... скорбим по его силе былой...
– Да какая на хрен скорбь! Он живой! У него юбилей намечается. Я вот поэтическое поздравление написал. Ваша задача его красочно оформить!
– Так он жив? – уточнила Тоська.
– Еще как!
– Ну тогда исправьте: стоим – не над, а – пред... Если он живой!
– Живой, еще какой живой! Уже праздновать начал! Давай сама исправь!
Тоська исправила.
– Ну и что теперь получилось?
Она прокашлялась и прочитала исправленное четверостишие:

И ты вошел в наш коллектив
Как душ, как кран водопроводный.
И, низко головы склонив,
Стоим ПРЕД силой благородной!

– У-ух! Хорошо получилось! – пожарный довольно засмеялся, и, уходя, напомнил: – Чтобы к обеду было готово!
Тоська достала ватман.
– Хорошо бы портрет сантехника в центр в цветочках, а снизу – стих! Так всегда делают, – предложил Гена.
– А может, у него фотка есть? Сбегайте к нему. Заодно узнайте, жив ли он, если с утра уже празднует! А то придется опять исправлять «пред» на «над». А я пока этот стихотворный шедевр перепишу на ватман.
Ребята умчались. Вернулись не скоро, уже поддатые и с бутылкой красненького.
– Ну что?
– Живее всех живых! Фотки нет. Но он – не в претензии. Говорит, можно без фотки. Так что давай цветами все зарисуй. А мы уже не в форме.
– Это когда художникам алкоголь мешал творить? Давайте-ка, присоединяйтесь, поздравление закончим, а то заказчик сейчас придет. Потом продолжите.
В шесть рук быстро закончили. Получилось ярко и празднично. Заказчику вручили нарядный ватман, и он первым делом пробежал глазами свои стихи. Понравилось.
– Пушкин отдыхает! – довольно щелкнул он пальцем по листу.
Когда он ушел, Гена с Димой открыли принесенную бутылку и уселись за круглый столик... Разлили... Тоська отказалась. От вина у нее начинала болеть голова.
Пока они пили, она закончила разметку герба. К этому времени и художники прикончили бутылку и привычно трепались о чем-то своем, художественно-творческом...
Тоська присела рядом. Ребята были грамотные. Трепаться с ними было интересно. Время рабочего дня незаметно подошло к концу...
И тут в мастерскую вбежал взмыленный начальник Дома офицеров Плотский.
– Где? – вскричал он, задыхаясь. – Где? Почему его нет до сих пор?
– Вы про кого? Про Семёныча? – вежливо спросил Гена, задвигая ногой бутылку под стол. – Так он на «Жигулях»...
– Какого к чертям собачьим, Семёныча!!! Какие «Жигули»?.. – привычно завелся Плотский. – Где герб? Герб где, я спрашиваю!
– Сохнет! – по-собачьи мотнув головой, мгновенно отреагировал на вопрос Дима.
– Чтоб через пять минут был на сцене! – отдал приказ капитан 1 ранга.
– Есть! – щелкнули стоптанными каблуками художники.
  Эскиз был срочно раскрашен в четыре опытные руки. Быстро и аккуратно спущен вниз, в большой зал на освещенную сцену, где начальство уже долгое время решало вопрос, где ставить знамя.
– Справа или слева от трибуны? – в который раз спрашивал начальник Плотский. Его подчиненные в черной морской форме стояли перед ним, привычно сцепив руки снизу живота, как футболисты во время стояния в стенке. Стояли молча, размышляя над этим непростым вопросом: «Справа? А может – слева?.. Или всё же справа?..»
– Слева, – хрипло и коротко бросил пробегавший мимо сцены завхоз Гросман.
– Почему слева? – вслед ему бдительно крикнул Председатель секции ветеранов Балагай.
– Только там в полу дырка для древка есть… – уже из коридора донесся хриплый голос завхоза...
Николай Исаакович тоже был ветераном. Тоже воевал. По-настоящему. Был морпехом. В холодных водах Балтийского моря освобождал он этот город.


 3. Работники Дома

Скоро Тоська знала почти всех работников Дома. Кто есть кто.
Заместитель начальника Бодряшов был веселым человеком. И даже немного бесшабашным. Поговаривали, что у него дома постоянные скандалы с женой. Наверное, ссоры и драки были нешуточные, если над их супружеским ложе жена повесила репродукцию картины Джорджоне «Юдифь с головой Олоферна». Об этом как-то смущенно обмолвился сам Бодряшев – потенциальный Олоферн. Они дрались, и жена ходила жаловаться начальству. Наконец, начальству это надоело, и Бодряшова со своей Юдифью сослали на периферию – куда-то в Ленинградскую область. Но это было уже потом.
Эмма Павловна заведовала библиотекой. Она была старейшим работником Дома офицеров. Одышливая, полная, в просторном синем платье с кружевным воротничком и брошью камеей. Полноправная властная хозяйка библиотеки.
Дома у Эммы Павловны жили кенарь с канарейкой и кошка. Это была ее семья. Кроме работы и дома были и традиции, скрашивающие скуку и одиночество выходных дней. Еженедельные воскресные прогулки по парку в сопровождении библиотекаря Ирины Петровны.
Ирина Петровна была интеллигентной женщиной, ленинградкой. Начальницу Эмму Павловну она уважала и боялась. Тоське иногда казалось, что она ее не любит, но даже сама себе не признается в этом. Не любит после одного случая...
Однажды проездом в городе должен был быть друг молодости Ирины Петровны – когда-то близкий. Ирина Петровна хотела встретить его, побыть с ним. Она сказала об этом Эмме Павловне. Но начальница не отпустила ее с работы. Может быть, она не знала чувства любви? А может, знала и позавидовала?
И Ирина Петровна послушалась. Так и не встретилась с близким другом. А потом опять в урочный час пошла с Эммой Павловной на воскресную прогулку.
– Как же вы с ней гуляли после этого, как разговаривали? – удивилась Тоська.
– Так и гуляла... – грустно улыбнулась Ирина Петровна. – Мое спокойствие в дальнейшей работе в библиотеке оказалось для меня важнее!
Ирина Петровна симпатизировала молодой художнице.
А вот дежурная Дома Клеопатра Тоську так и не приняла за свою. «Ведь надо годами работы, усердием заслуживать уважение начальства, – считала она. – И только потом, с возрастом, получать блага!» Ее могло примирить с существованием молодой художницы в Доме только одно: если бы Тоська вдруг постарела и стала работать здесь гардеробщицей, надевая не открытое легкое платье и туфли на каблуках, а застиранный рабочий халат и тапки. Или –уборщицей. Но место уборщицы Дома было занято.
Уборщицу звали Нина. Зимой она приходила на работу в норковой шубке и норковой шапочке.
– Я дома не убираюсь! Мне хватает уборки здесь. А дома я пальцем пишу на пыльном зеркале: Нина – неряха и ложусь отдыхать на диван!» –  легко и беззаботно говорила она.
Ей как будто было безразлично, что о ней подумают. Она не была неряшлива. Была мила и добродушна.
Когда потом, по реституции, она получит конфетную фабрику, магазин и дом, принадлежавшие ее отцу, это ее безразличие к чужой оценке, станет понятным. У родившихся в обеспеченных, интеллигентных семьях – особая органика.
Администратор Раиса Ивановна занимала в уютном небольшом холле
отдельный кабинет. Дверь в кабинет была красивая, резная, с непрозрачными стеклянными секциями.
Перед спектаклями и концертами около нее всегда стояли несколько человек. Администратор, как и все администраторы, была всемогуща. Она могла провести на концерт, или дать контрамарку на спектакль, или позвонить в кассу и распорядиться, чтобы выдали билет из ею отложенных.
Тоська была вхожа в кабинет по работе. Она получала от администратора названия новых фильмов, которые Раиса заказывала в Кинофонде. Раиса Ивановна сама часто присутствовала на закрытых просмотрах фильмов, и Тоська иногда слышала ее рассказы о них. Фильм «Зеркало» Тарковского, который она смотрела в зале объединения «Океан», ей не понравился. Не понравился и сам режиссер.
  – Ему зрители говорят: мы смотрели ваш фильм и не поняли, о чем он? А он: «Не поняли? Тогда и я вам не смогу объяснить». Встал и ушел. Представляете? Тоже мне, возомнил из себя гения! Для кого он тогда фильмы снимает?
Раньше Тоська возразила бы Раисе, заступилась за талантливого режиссера, назвала бы его гением. Но сейчас она промолчала, только подумала, что гении, как маньяки, одержимы своими идеями. Они – эгоистичны. Так же, как и Сталкер, о котором Тарковский снял фильм, тоже не понятый работниками «Океана». У сталкеров Зона становится смыслом их жизни. Без семьи такие прожить могут, а без Зоны – нет. И Зона у каждого – своя.
Если бы она посмотрела этот фильм раньше и такой, какой она была, работая в деревенской школе, то, наверное, сравнила бы Сталкера с Прометеем, которого рисовала в школьной стенной газете. Стать Сталкером! Вести людей! Ничего для себя, всё для других, бескорыстно  рискуя собственной жизнью и печенью. Имея убогое жилище и огромное количество книг в нем.
Если бы посмотрела лет эдак через... в общем, мудрой и старой, то, возможно сказала бы, что Сталкер ведет людей в глубину души каждого и путь этот – самый трудный и опасный из возможных на Земле. ; А может, она стала бы старой, злой, циничной и сказала бы, что Сталкер таскает за собой козьими тропами двух «лохов» к несуществующей комнате исполнения истинных желаний. И всю дорогу толкает им басню про эту комнату, которую сочинил он сам, такой же неудачник, как и все персонажи фильма.
Неудачники... А что такое удача? Непредсказуемое событие. Случай... Везение... Выиграл в лотерею, достал книгу, за которой давно «охотился», после тебя закончились импортные сапоги, успел в магазин за хлебом до закрытия – это всё удача... А неудача? Всё тоже, только с частицей «не»? Критерии удачи и неудачи человек оценивает сам.   
Тоська никогда ничего для себя не просила у Раисы. Не знала, как. Она видела, как это делают другие, и ей это никогда не нравилось.
И в кассу к кассиршам за билетиком не ходила. Туда она тоже была вхожа по работе: писала для них таблички «Билетов нет», «Кассир скоро придет»... и разные другие. Женщин-кассирш она знала, общалась, но чувствовала себя с ними не «своей».
Еще был один сотрудник Дома. Председатель секции ветеранов и лектор общества «Знание» Балагай. Читая лекции об идеологических провокациях, он обязательно приводил примеры из жизни. Их он находил сам. Лозунг «Слава КПСС!» – на плохо сбитом, покосившемся заборе являл собой пример психологического воздействия на подсознание обывателя.
А однажды он увидел в витрине городского кафе плакат к празднику Октября. Внимательно разглядев его, он обнаружил в нарисованных цветах на контуре республики притаившийся кукиш в сторону Москвы.
– Прямо – кукиш? – ахнула Клеопатра, слушая его негодующий рассказ.
– Ага! Вот такой! – Балагай для наглядности сложил пальцы и направил в сторону двери. – Из цветов сложили! К празднику Великого Октября!
Сложенный кукиш получился очень выразительным.
– Безобразие! – разглядывая его и краснея, возмущалась дежурная.
Тоська, слушая, тихонько прыснула, вспоминая смешной случай такой же бдительности.
  Как-то оформляла она стенд, посвященный прошедшей партийной конференции. И подошел к стенду человек в чине капитана какого-то ранга. Тоська на количество звезд не обратила внимание. И усмотрел он в ее работе чуть ли не идеологическую диверсию!
  На одной фотографии на стенде – торжественный внос знамени в зал, а рядом, на другой – сидящие в зале участники партийной конференции.
– Что же это получается, знамя вносят, а они сидят? Переделать!
– А слева на фотографии президиум тоже сидит! – нашлась она. – Что же получается, одним – можно, а другим – нельзя?
И капитан отстал.
А еще заходили в Дом по своим делам интеллигентные хирурги из военного госпиталя. Большие умницы и высокие профессионалы. Тоська уважала их. Они всегда останавливались около нее, трудящейся в холле над очередным лозунгом, и весело и остроумно болтали с ней обо всем...
Они еще не знали, что придет время, когда им придется навсегда уехать из города, а на месте их военного госпиталя будет воздвигнут музей современного искусства. Дело тоже нужное. Но это, когда ты здоров…


4. Ёлка с иголками

Начальник Плотский ушел на пенсию. Его хорошо и уважительно проводили. И вместо него прислали на первое время молодого лейтенанта Назаревича. Молодой, высокий, худой он не был похож на начальника. И поведением своим тоже не соответствовал. Он не знал, что надо делать. Как надо начальствовать.
Он приходил в Дом рано утром, проходил в огромный кабинет, где на блестящем паркетном полу стояли напольные часы с боем, садился за дубовый стол, брался за голову обеими руками и смотрел на кипы служебных бумаг, лежащих перед ним, каждые полчаса вздрагивая от гулкого боя часов...
В таком виде его заставала дежурная Клеопатра, которая заглядывала к нему с сообщением о служебных звонках из Политотдела береговой базы.
Назаревич поднимал голову, выслушивал и потом спрашивал:
– И что мне со всем этим делать?
– То же, что делал Пал Григорич!
– А что делал Пал Григорич?
– Сейчас я вам всё объясню!
Все сотрудники помогали молодому начальнику, как могли. И скоро он вошел в курс дел и освоился. Но по молодости лет еще не мог принять и понять некоторые вещи.
Однажды Тоська была у него в кабинете. Обсуждали вопрос о рекламе новогодних праздников. В кабинет заглянул Балагай.
– На базу елки привезли! – сообщил он. – Сколько для Дома заказать? Списочек составили? Он вошел в кабинет.
– Нет, – растерялся Назаревич и покраснел. Он всегда быстро, по-мальчишески, краснел.
– Как? И начальству в Политотдел не звонили? – ахнул Балагай.
– Нет. А что, надо?
– Необходимо! Вот звоните сначала контр-адмиралу.
– Неудобно, он сейчас на службе... Отвлекать...
– Домой, домой звоните! Жене его! Клавдии Васильевне! Вон в книжке есть все домашние телефоны!
Назаревич, уже с пылающим лицом, нерешительно взял трубку, набрал номер...
– Клавдия Васильевна? Это Назаревич... – неловко начал он. – Какой? Ну... я, как бы... новый начальник... Начальник чего? Дома...
– Дай сюда! – Балагай выхватил трубку: «Клавдия Васильевна, добрый день...» – ласково заворковал он в нее.
Назаревич и Тоська с любопытством смотрели и слушали, как он уговаривает Клавдию Васильевну принять елку.
То, что отвечала Клавдия Васильевна было понятно из ответов Балагая. Жена контр-адмирала капризничала, отказывалась, говорила, что от елки остается много иголок, их надо убирать, а у нее больная спина. На что Балагай обещал прислать матросиков, которые всё сделают. И поставят, и подметут, и уберут, и паркет начистят...
Но Клавдия Васильевна была непреклонна. Жена контр-адмирала!
– Не захотела! Много иголок от елки, – развел руками Балагай, положив трубку. – Список сам составлю. Вам-то не надо? – посмотрел он на Назаревича и перевел взгляд на художницу. Они одновременно замотали головами: «Не надо!»
А Тоська иронично добавила:
– От елки много иголок. Ко мне же матросиков вы не пришлете убирать их!

5. Новая квартира с комнатой-вытрезвителем

Матросиков прислали по просьбе судоремонтного завода выселять Тоськину семью из общежития. Вычислительный центр так и не открыли.
Тоськин муж ушел с завода и стал для него чужим. Он устроился в какое-то ЖЭУ, где обещали квартиру, но тянули...
  Матросики пришли с каким-то начальником. Начальник велел им выносить мебель. И они виновато вошли в комнату, растерянно озираясь, и молча стали выносить вещи.
Хорошо, что Тоське было куда и на чем переезжать.
Контр-адмирал Миронов помог, упрочил и ускорил получение квартиры. Гросман прислал машину.
Те семьи, у которых не было знакомого контр-адмирала и «родного отца» Гросмана, сидели с детьми и со своим скарбом, который вынесли матросики из их комнат, в холле общежития. Как беженцы на вокзале. Чего-то ждали... Общежитские проходили мимо них, отводя глаза.
Тоська не отвела: ее тоже выселяли. Ей просто повезло. Могла бы вот так же сидеть на мешках.
Новая квартира была в старом деревянном доме, почти в центре.
Квартира с кафельными печками. Компанейский молодой сосед Колька с нижнего этажа, помогая таскать вещи, рассказал, что давным-давно в этой квартире жила старенькая оперная певица. В большой комнате стоял рояль. Она давала частные уроки вокала. У нее брал уроки даже сам Георг Отс в юности!
Сейчас в этой квартире была коммуналка. Маленькую комнату около входной двери занимал алкаш Хейки. Это была комната прислуги оперной певицы, как опять же сказал сосед, которого Тоська сразу стала называть Николя.
Еще одну комнату занимал пожилой Соломон Маркович, работающий в мастерской по ремонту часов. Когда Тоська первый раз вошла в квартиру и заглянула на кухню, он варил на плите кашу, поглядывая в кастрюльку поверх очков.
Две комнаты достались им. После оперной певицы в них успел пожить мясник с базара, который и освободил жилплощадь, переехав в отдельную квартиру. Одна комната с деревянным балконом была без печи. Мясник называл эту комнату «вытрезвителем». Отдыхал в ней после пьянок.
Еще в квартире был маленький туалет, одна раковина на кухне, где умывались и мыли посуду, и дверь на черный ход в подвал, где можно было хранить дрова для печей, а на чердаке развешивать белье.
Перед окном их большой комнаты рос роскошный каштан.
А по двору ходили крысы из подвала соседнего дома. Ходили спокойно, без оглядки. Их не трогали, и они никого не боялись. Потом, в перьевой подушке, оставленной мясником в подвале, Тоська обнаружила мертвую крысу. Видно, зачем-то залезла и задохнулась. Она была длинная и твердая... Бр-р-р…

Посмотреть на новое жилье пришли журналистка Лена Кудрявцева и писатель Бролер. Он приехал в город недавно, и она помогала ему с нужными знакомствами. Бролер за нее держался и даже старался ухаживать
Плащ и широкополая шляпа писателя произвели отрезвляющее впечатление на пьяного Хейки, который выглянул на разговор в коридоре и тут же скрылся за своей дверью: от таких мужчин – одни неприятности.
– Осип считает, что это шляпа «Стетсон», которую носят американские миллионеры! – пошутил муж Глеб.
На что писатель только кисло улыбнулся.
– А подкладку шляпы, – весело продолжила Лена, – он никому не показывает, потому что на ней написано «Кимры».
– Нет, эта шляпа больше похожа на «Борсалино», которые носят евреи! – по-свойски вступил в разговор Соломон Маркович, выглядывая из кухни и уже принимая гостя за своего.
Все засмеялись. Бролер заставил себя распрямить уголки губ:
           – «Говнюк ты, братец, – печально сказал полковник. – Как же ты  можешь мне, своему командиру, такие вещи говорить?»
– А-а... – открыл рот Соломон.
– Серафимович. «Железный поток», – строго пояснил писатель и, не снимая шляпы, прошел в открытую дверь комнаты.
– Получил фашист гранату? – подмигнула застывшему Соломону Тоська и закрыла за собой дверь.

Вот так началась жизнь Тоськиной семьи в новой квартире.
И, несмотря на отсутствие бытовых удобств, на частое присутствие друзей Хейки – таких же алкашей, на их пьянки, воровство вещей из коридора и еды из кухни, они жили, хоть и небогатой, но самостоятельной жизнью, как и мечтала сама Тоська.
Можно ли было назвать это счастьем?
А какое оно, счастье?
Ощущение его было там, в деревне, в ту первую осень, когда она приехала работать учительницей в школе. Ее взрослая жизнь начиналась с романтической, легко звенящей ноты. Казалось, она звенела внутри и, вырываясь наружу, звучала в унисон со всем вокруг: с деревянными избами, палисадниками, кустами золотых шаров, напоминающих детство, осенним лесом... с дровяной плитой во дворе, на которой жарились озерные окуньки, с заходящим теплым солнцем, ароматным дымком от горящих дров и запахом осени.
От всего этого было тепло, спокойно и благостно. Не было невыполненных дел, долгов, обещаний. Было ощущение свободы и покоя. Было любимое дело.
Она уехала оттуда. Сбежала от счастья?
А оно только в этом заключается?
Может, в любви, в семье?..