Книга третья. Прибалтика Глава 1. Дом офицеров

6. Новая «метла»

Город готовился к Олимпиаде. В городе шли стройки.
В гастрономе напротив Тоськиного дома сменили старую фанерную вывеску на новую – из неоновых трубок, и в магазине на стены повесили цветные слайды с изображением продуктов. Цвет у них был какой-то странный: у колбасы – фиолетовый, а у огурца – лиловый. Но это, когда подсветка не была включена. Когда включали – цвета менялись наоборот.
В Дом офицеров прислали нового начальника. Не старого, энергичного, с интеллигентным шармом. Такого положительного партийного киногероя, с оригинальной  фамилией Репецкий.
«Репецкий-Лопухов – фамилия для персонажа пьесы Островского», – тут же придумала Тоська. – «Будет ли она говорящей?

В Доме офицеров тоже началась подготовка к Олимпиаде.
Приедут иностранные гости, зайдут в Дом... А здесь – сплошная консервация прошлого: ковры, хрусталь, позолота...
Нет военного духа. Нет военной готовности. Нет наглядной агитации. Нет современности.
И Репецкий-Лопухов начал обновления… 
Исчезли ковровые дорожки с лестниц, ковры из вестибюля, старинные, красного дерева, напольные зеркала, фарфоровые вазы. Исчезла со стены живописная картина в позолоченной резной раме – с сюжетом не военным, а пасторальным.
На картине был изображен тихий сельский уголок с речкой, мягкой зеленью, коровками и пейзанами. Спокойный, условный пейзаж – как у Буше. 
Действия начальника напомнили Тоське действия ее сестры. Когда пришла мода на тонконогие столы и кресла, пластмассовые вазы с геометрическим декором, портретом Хэма на стене, она срочно заменила уютный абажур на трехрожковую люстру, выкинула все фарфоровые и фаянсовые статуэтки, повесила фотографию Хэма в свитере…
Пить вечером чай под трехрожковой люстрой светом в потолок стало неуютно...
– Ковровые дорожки-то зачем? – удивлялись старожилы Дома. – Всю жизнь на ступеньках лежали. И ковры паркет берегли... Никому не мешали!.
Искусственная позолота и хрусталь люстр остались на месте.
«Спасибо, отец родной!»
Из вестибюля вынесли портреты членов Политбюро. Надо идти в ногу со временем. С такими портретами – тяжело шагать в ногу! Нужно новое, свежее... Вместо них начальник велел изготовить огромные деревянные коробки с лампами дневного света, в которые будут вставляться слайды.
– Колбасные? – ехидно спросила Тоська.
– Военно-морские... –  воодушевленно парировал начальник.
Такое воодушевление как-то не вязалось с его черной морской формой. Может быть, приходя домой, он надевал белоснежную рубашку с высоким воротником, домашний халат, завязывал в узел шейный платок и писал лирические стихи?
Репецкий, как и все, не ходил, а носился по Дому. И к художникам заскочит на верхний этаж, и в подвал к столяру спустится – проконтролировать качество деревянных коробок...
– Вот здесь как-то неровно! – делал он замечание, прищуривая глаз.
– Здесь заподлицо сделаем... Потом покроем матом... – поднимая очки на лоб, объяснял столяр и смотрел на начальника, ожидая иных предложений...
Репецкого эти слова пугали, он делал неопределенное движение рукой и тут же исчезал. Совсем как директор ИВЦ Сергей Леонидович при слове «табуляграмма».
Работа по подготовке Дома к Олимпиаде затянулась. Репецкий всё придумывал что-то новое, менял планы… Работали уже который день до позднего вечера, часто без перерыва. Люди зароптали, стали высказывать недовольство. Начальник утихомирил их, пообещав премии.
Но однажды под вечер ветеран-столяр выполз из своей подвальной мастерской, поднялся в вестибюль, где стояли работники Дома в ожидании новых заданий, и сказал:
– Всё. Сил моих больше нет. Бери шинель – пошли домой!
Это прозвучало убедительно, как приказ. И все пошли домой.
– Они правы! – сказал Николай Исаакович Репецкому. – Сейчас не военное время.
На следующий день до обеда работа была закончена.
Черные коробки на белой стене вестибюля были похожи на очки слепых. К приезду начальства их включили. Высветились белые морские корабли в синем море, чеканные профили краснощеких моряков, флаги с красными звездами и серпом с молотом...
Репецкий немного суетился, ведя начальство политотдела вдоль коробок  и объясняя свой замысел:
– Кто бы ни вошел, сразу увидит, что он – в Доме морского флота!
– Да, – соглашалось начальство. – Это сразу дисциплинирует. И возникает чувство гордости – и за флот, и за страну. Это ты хорошо придумал.
Репецкий, хоть и старался быть сдержанным, но не получалось. Он весь светился.
Работники тоже радовались. Им светила премия.

 
         7. Мастер-класс по ведению собраний

Оказалось, что премия светила всего в пять рублей. Эту новость принесли из бухгалтерии.
Каждый рассчитывал на большую. Тоська рассчитывала на десятку. Даже знала, на что потратить! Пятерки на это не хватало. У остальных тоже были свои планы, на что потратить премию, и пять рублей разрушали их...
Только уборщице Нине была безразлична сумма премии и сама премия.
А тут еще прошел слух, что Репецкий допустил перерасход денег на коробки со слайдами. Он же не хозяйственник, денег не считает. Вот поэтому и премия такая маленькая. Экономят на работниках.
В Доме офицеров забурлили страсти. Решено было собрать собрание.
Собрались в малом зале Дома.
Выручать своего подчиненного приехал контр-адмирал Миронов.
Работники расселись на стульях. Адмирал с Репецким уселись за столом перед ними
Весело вошел заместитель начальника Бодряшов, поздоровался, сел впереди на крайний стул, готовый бежать, куда угодно по первому зову.
Шумно вошел опоздавший Балагай.
– Прошу прощения, извините... – идя через зал, непрерывно говорил он. – Ветераны задержали... У всех вопросы, пожелания… Всем нужно уделить внимание.
Он сел.
Воцарилась тишина. В тишине, там где стулья, безмолвно висел вопрос: «Кто виноват?»
Над столом, так же безмолвно, но красноречиво, висел другой: «Что делать?»
Как всегда, выручил изобретательный Балагай.
– Товарищи, разрешите я начну! – нарушил тишину его голос. Никто не возражал, и он продолжил:
– Для начала давайте наведем порядок в зале!
– В чем непорядок?
– Посмотрите на портрет Брежнева! Ведь давно косо висит и никого это не волнует!
Все глупо уставились на портрет генсека. Контр-адмиралу и Репецкому пришлось повернуться.
Тоська этот портрет изучила наизусть, когда пририсовывала полученные Брежневым «Золотые звезды» Героя. Парадный портрет. Брежнев был в маршальском мундире с золотыми погонами. На груди – ордена, золотые звезды, орден Победы с рубинами и бриллиантами. Большая бриллиантовая маршальская звезда под узлом галстука... Он напоминал какого-нибудь знаменитого прародителя. «Кудри бы до плеч... брови проредить и –  «Портрет императрицы Марии Федоровны» Боровиковского», – разглядывая его, прикидывала Тоська.
Тем временем, Репецкий резво вскочил с места, деловито приставил к стене стул, встал на него и схватился за портрет обеими руками, как за руль. Балагай тут же стал руководить им. Незаметно подключился весь зал:
– Нет… Ну куда?.. Надо справа ниже… Нет выше… Теперь слева выше... Еще чуть-чуть… Во-во… Нет… Опять не то…
– Самый раз!.. – нетерпеливо и раздраженно крикнул Семёныч своим надтреснутым голосом.
У Дома его ждали любимые «Жигули», теплый ветерок в приспущенное стекло дверцы, любимые песни из кассетника, дорога к морю... Там – запах сосны и тишина....
Ветерана Семёныча, как старшего художника Дома, послушали – и больше Брежнева не трогали.
И генсек с портрета внимательно разглядывал их, сидящих в зале, смотрел проницательно и без удивления. Он как будто знал, что когда умрет, портрет, который они сейчас так заботливо поправляли, выбросят в подвал, а все его награды, которые сейчас украшают его маршальский мундир: и орден Ленина, и «Золотые Звезды», и орден Победы, и даже подарочную маршальскую саблю отберет новая власть.
«Мертвые сраму не имут...»
Общая работа сплотила начальство и подчиненных, отвлекла от вопроса премии и душевно размягчила.
А тут контр-адмирал еще вдруг спросил:
– Слышали об аварии на строящейся телевышке?
Авария была на слуху, но подробностей никто не знал. Это было интересно.
– Мне вот вчера как раз рассказали подробности ответственные люди,
– по-домашнему начал рассказывать контр-адмирал. – Оказывается, вот что там произошло... Сварщики что-то делали наверху, и искра упала на скопление кабеле;й в шахте ствола башни! Огонь сразу – аж до пятого этажа!
Он так и сказал: кабеле;й, но никто не заметил.
А может заметили – но не поправили: адмирал всё-таки...
– А мне мой сосед рассказал... Из первых рук! – с места начал Василий Степаныч, но его подняли: плохо было слышно. – Как их бригадир увидел, что кабеля загорелись, так сразу и бросился вверх – наперегонки с огнем!  До двадцать третьего этажа добежал и перерубил горящие кабеля!
– С какого бежал? С первого? – со смешком уточнил Семеныч.
– Ну а с какого еще?
– Это сколько ж лет бригадиру, чтоб до двадцать третьего добежать и не задохнуться, да еще перерубить кабели? – недоверчиво спросила заведующая библиотекой Эмма Павловна. Она по ступенькам-то на второй этаж поднималась, задыхаясь и останавливаясь..
– Про возраст не знаю. Молодой, наверное. Опередил пожар. Не дал огню добраться до металлической части башни!
– А то что? 
– А то, что не добеги он – башня могла бы расплавиться!
– Кошмар…
– А жертвы были?
– Были. Обожженные были, но все выжили.
– Вот ведь... Все под Богом ходим... – громко вздохнув, подытожил Балагай.
У фотографа Дома оказались фотографии, которые он делал для газеты моряков Балтийского флота. Сначала их отдали посмотреть начальству, а потом уже пустили по рядам. На фотографиях был и бригадир.
– Вот он! Герой! Сосед сказал, что ему премию выписали!
– А нам? Нам-то премию? – вдруг вспомнили в зале и обиженно зашумели, хотя и неловко: их сверхурочная работа уж всяко не была подвигом и, может, даже не заслуживала и пяти рублей.
Контр-адмирал почувствовал растерянность публики и повернул ее в нужное русло. Он заговорил о напряженной международной обстановке, о гражданской войне в Ливане, голоде в странах Азии и Африки, где умирают дети, об авиакатастрофе под Тегераном, о землетрясении в Китае, унесшем сотни тысяч жизней.
Все потрясенно слушали. Миронов умел находить нужные интонации.
– А у нас – спокойная мирная жизнь! – сказал он просто и убедительно. – В магазинах почти всё есть и даже недорого. И у всех есть работа, оплачиваемые больничные, отпуска и премии... пусть небольшие...
Закончил контр-адмирал искренне и задушевно:
– Ведь хорошо же живем, товарищи!
И все согласились.
Всё было именно так…

 
8. Дом офицеров как Ватикан

Контр-адмирал сказал правду.
Какая к черту десятка, когда у тебя есть работа в красивом и уютном Доме-дворце с ампирными «архитектурными излишествами», успевшими появиться до борьбы с ними? Работа в окружении офицеров с военной выправкой, доблестью и честью...
И в отпуск можно поехать на Кавказ или в Крым по профсоюзной путевке. У председателя секции ветеранов они всегда есть в запасе. И больничный оплатят, если что... Всё – правда.
Сам Дом – территориальный объект. «Государство» в государстве. Анклав. Ватикан в Риме.
Так сочиняла для себя Тоська. Искала предметные сходства.
И находила.
Плафонная роспись в зрительном зале Дома – как плафон сикстинской капеллы в Ватикане. Нет, скорее, как плафон Камеры пикта! Круглое окно в голубое небо с белоснежными облаками. День весеннего празднества под веселой гирляндой сигнальных флажков.
Острый форштевень корабля, как грациозная шея павлина, устремлен в небо. На его железном массивном теле – поднятые вверх дула пушек. Сакральность и фетиш силы!
Вместо ангелов – люди в белом. Победители.
Тоська искала в Доме новые сходства...
Как у гвардейцев Ватикана, у офицеров Дома есть униформа – и парадная, и повседневная. Но маскарадной желто-синей одежде гвардейцев Ватикана, их гамашам и красному плюмажу на касках далеко до нашей классики: сочетание белого и черного, подчеркнутое золотыми деталями.
Эта форма создана, чтобы подчеркнуть красоту мужчины.
Она сводит женщин с ума, лишает их сна: «Я выйду замуж только за морского офицера!»
Гвардейцы Ватикана дают священную присягу служить правящему понтифику. Работники Дома тоже дают торжественное клятвенное обязательство – быть преданным своему Народу, Родине и Правительству.
И Тоська давала клятву. Это занесено в важный документ – второй по важности после паспорта, в ее трудовую книжку.
И охрана Дома в лице дежурной Клеопатрры, как и охрана Ватикана, не пропускает посетителей в шортах, мини юбках и легких платьях с открытыми плечами...
Но Тоська ходит на работу в этих запрещенных нарядах. И офицеры Дома, в отличие от дежурной и охраны Ватикана это приветствуют.
В этом Дом офицеров превзошел Ватикан!
Виват!

Но со временем Тоська почувствовала отстраненность «Рима» от маленького Дома-государства.
Вирус заражения «историко-психологическими причинами» витал пока вне Дома – где-то там далеко...
А Дом жил своей тихой повседневной жизнью, в которой случались и торжества…

К торжествам относились и партийные конференции. К ним готовились с провинциальным размахом: «Что есть в печи – всё на стол мечи!»
Дорогих гостей, участников съезда ожидал продуктовый и книжный дефицит. Бутерброды с икрой и с сырокопченой колбасой – в буфете. В вестибюле – ряды столов с дефицитными книгами для знатоков и для любителей модных обложек. В танцевальном зале, в ящиках, лежали и восхитительно пахли оранжевые апельсины.
Участники конференции с любопытством толпились вокруг изобилия, как дети в магазине игрушек. Прозвеневший звонок волшебным образом превратил их в серьезных взрослых – и они деловито отправились в зрительный зал заседать, а работники Дома, освободившись, заняли их места перед прилавками.
Тоська спустилась вниз за апельсинами. Там уже образовалась небольшая очередь.
– Обслуживаем только участников конференции! – объявила продавщица в белом халате.
– Так мы – не с улицы. Мы – работники Дома. Только сейчас освободились.
– Товар отпускаем только в перерыве конференции! Можете не стоять! Продавщица очистила апельсин, разломила пополам, и, отделив дольку, сунула ее в рот. Жуя, стала деловито просматривать накладные бумаги.
Все стояли молча и оторопело смотрели на нее.
И тут показался Бодряшов. Видно, тоже за апельсинами. Он шел такой бравый, в форме с кортиком! Сейчас он разберется!
– Момент, дамы! Не волнуйтесь! Всё сделаем!
Он уверенно подошел к продавщице.
– Так. Пожалуйста, немедленно обслужите работников Дома офицеров! – лихо отдал он приказ.
Продавщица оторвалась от бумаг и глянула на него, не переставая жевать.
– Я – заместитель начальника Дома офицеров!
– Ну и что? Мне-то не начальник! У меня свой начальник есть. И он приказал во время заседания товар не отпускать! Только в перерыве! И только участникам конференции! Так что нечего здесь стоять и указывать, что мне делать!
И она закинула в рот последнюю дольку апельсина...
Так, наверное, Бодряшову говорила его «Юдифь», когда дома начинала ссору, переходящую в драку...
Бодряшов непроизвольно переместил правую руку к кортику... Продавщица проследила за его рукой, но не дрогнула. «Солдат ребенка не обидит!»
А Бодряшов представил, что на месте кортика висит шашка. Он выхватывает шашку из ножен, взмахивает и опускает один раз, другой... с такой силой и яростью, что разлетаются разрубленные столы, а под ними звенит стекло разбитых банок, из них хлещет томатный сок, забрызгивая «кровью» белый халат продавщицы, присевшей от ужаса и подавившись апельсиновой мякотью... Под острыми ударами летят вверх половинки апельсинов, брызжет сок, заполняя пространство сладким и неповторимым запахом возмездия...
Но у Бодряшова не было шашки, и он стоял, сжав кулаки так, что они стали красными, а косточки наоборот белыми.
Конца полного унижения Тоська дожидаться не стала.
Ушла.
Она уже видела подобное. Незадолго до начала конференции...
Продавцы книжных магазинов расположились с книгами за столами-прилавками в вестибюле нижнего этажа. И молодая продавщица, прислонясь к колонне, закурила сигарету.
Ей тут же сделала замечание дежурная Клеопатра. Курящая даже не посмотрела в ее сторону.
Это увидел контр-адмирал и направился к нарушительнице правил и порядка Дома. В черной форме, сияющей золотыми нарукавными звездами и якорями, парадными погонами с золотым шитьем государственного герба, яркими рядами пестрых орденских планок... Слева из-под кителя блестел кортик... Ошеломляюще красивый вид!
  Подошел и строго, но вежливо, сказал: «У нас здесь не курят! Для курения в Доме есть курительная комната!»
На что продавщица вздернула голову, выпуская струю дыма вверх и, выпустив, дерзко спросила:
– А кто фы таккой... прика-асыфать…
Прибалтийский акцент сделал ее ответ чужим, отстраненным от него, от этого Дома… Вокруг замерли. А боевой контр-адмирал растерялся. Видимо, воля его уже была поражена «историко-психологическим» патогеном.
Эти сцены стали финалом Тоськиных выдуманных сравнений. «Ватикан» оказался лжегосударством, и адмирал не был здесь настоящим хозяином. Настоящее кроется в достоинстве. А оно не приходит вдруг.
И вспомнилась Ольга Александровна...
Она приехала в небольшой эстонский городок вслед за мужем, назначенным директором судоремонтного завода, и стала работать в поликлинике при заводе.
  Худенькая, с мягкой улыбкой и грустными глазами, Ольга Александровна была человеком воспитанным и интеллигентным. И благожелательным. Не все отнеслись к русской новенькой так же благожелательно. Одна медсестра-эстонка ее почему-то невзлюбила. Относилась к ней свысока, иногда даже унижая. Узнав, что Ольга Александровна из Ленинграда, она высокомерно заявила, что, мол подумаешь, там в молодости жила ее тетка!
– Да, – спокойно сказала Ольга Александровна. – Эстонок  любили брать в прислуги. Они – чистоплотные и трудолюбивые. У нас до войны была прислуга-эстонка.
  Это была правда, но не вся. Ольга Александровна была баронессой, из известного рода баронов Клодт фон Юргенсбург. Ее предком был знаменитый скульптор Петр Карлович Клодт. Этого она не сказала, но недоброжелатели это поняли шестым чувством и прикусили язык...
Так постояла за себя благородная воспитанная женщина.
Мужчина не смог за себя постоять. Контр-адмирал растерялся. Время победителей прошло. Бездействуя сейчас, он не действовал и потом, когда пришло время настоящих действий.
Воины-победители остались там, на фреске потолка зала…


 9. Нерпа

Скоро из Дома офицеров ушли Дима с Геной, художники-подмастерья главного. И сам главный Семёныч тоже ушел в Народный театр при Доме и там стал главным. В комнате художников освободилось место. И его заняла молодая художница Валя. Отец у нее был военным и сумел пристроить свою дочь.
У Вали была приземистая фигура, недобрый настороженный взгляд и закрытая улыбка куда-то вбок. Улыбка, как усмешка.
Открытая, красивая Тоська была ее полной противоположностью. Сдружиться они не должны были. Они и не сдружились.
Валя напоминала морского зверька, какую-нибудь нерпу, которой неудобно за свое неповоротливое тело рядом с удлиненным телом серебристого омуля, рыбкой правильной формы... И во взгляде ее было что-то хищное: нерпа может и съесть омуля... Но слишком она тяжела и плавает не так быстро, как серебристая рыбка...
А серебристая рыбка была замужем, писала лозунги на кумаче, подрабатывала натурщицей в художественном институте, собиралась танцевать в варьете… Недосягаема!
Валя не любила Тоську и завидовала ей. Старалась не показать этого, но выдавал ее взгляд. Валя была умной по жизни и расчетливой. Нерпа умнее дельфина и быстрее осваивает различные цирковые премудрости: может станцевать, спеть, общаться жестами и даже производить несложные арифметические расчеты. А еще нерпа способна нырять на разное время и на разную глубину.
Валя могла нырнуть только на определенное время и на определенную глубину – чтобы вернуться сухой, как нерпа. Свои границы она знала.
И терзалась этим.
Тоська по сравнению с ней казалась странствующей, проходной рыбкой омулем, которая прекрасно живет на любой глубине.
И всё у нее легко и просто!
Так казалось Вале, которая ждала от Тоськи намеков на свое превосходство, высокомерных взглядов исподтишка, усмешливой иронии...
Не дождавшись, вдруг подобрела к ней и даже произошло между ними что-то подобие дружбы. И еще Валя поняла, что она может быть таким же серебристым омулем. Если Тоська не видит между ними разницы, значит она и сама такая же! А может, даже лучше! Ее жизнь превратилась в соревнование...
Нерпа вышла замуж за усатого осетра, родила двух, вполне жизнеспособных, морских зверьков-девчонок. Одна из которых оказалась к тому же и ясновидящей. Во всяком случае свой жизненный путь она видела достаточно ясно.
Валя реализовалась в своих наследницах. Вместе они победили серебристого омуля!
Победила!
Но нет покоя!
Взгляд у Вали всё такой же недобрый... улыбка – как ухмылка...
И глубоководный усатый осетр ушел от нее вглубь речных глубин...

 

               
          10. ВинЕр и фотограф Тарри


– О-ой, зачем вам так много одинаковых кни-иг? – протягивая гласные, спросила молодая черноволосая женщина, разглядывая шкаф с собраниями сочинений на полках. Маленькая кареглазая девочка держалась за ее юбку.
– Торгуете-е?
– Ну да, помаленьку, – кивнул Глеб и представил Тоське гостей:
– Это семья ВинЕра…
– Меня еще «сосиской» называют, – растянул губы в улыбке невысокий и щуплый мужчина.  – А ее Ирка зовут, – позвал он женщину от шкафа.
– Прямо вот так… Ирка?
– Ну да… Иркя.
– ВинЕр с завода ушел, их из общежития выгнали. Им жить негде. Попросился пожить у нас, пока работу не найдет. А я все равно на сессию сейчас уезжаю…
– Ну да, конечно…

И татарская семья стала жить в их коммуналке.
Теперь Тоська, приходя с работы, заставала за столом многочисленных родственников, как сказал ВинЕр – «братишек». Все они были небольшого роста, с одинаковыми плоскими носами, лицами и даже карие глаза у них были плоскими. Иркя, как хозяйка, кормила и поила их чаем.
Тоську гостеприимно усаживали за стол. Она усаживалась. Чай был для нее непривычным. С добавлением каких-то трав, горячего молока, соли, перца и кусочка сливочного масла.
«Братишки» с «хозяевами» пили такой чай с удовольствием. За столом шутили, смеялись. Шутки у них были такими же плоскими. как и лица. Но Тоська соблюдала этикет, улыбалась. ВинЕр рассказывал о своей мечте: он мечтал построить двухэтажный дом наподобие общежития, в котором когда-то жил сам, и разместить в нем всю свою многочисленную родню.
Тоське чай не понравился, но каждый раз, приходя домой, отказываться от него было неудобно.
Она пару раз заставила себя его выпить, а потом просто стала задерживаться на работе или гулять по городу, чтобы гости успели почаевничать и уйти. Но они оставались еще смотреть видеокассеты. «Братишки» брали их в прокате. Иркя любила индийские фильмы.
Ждать, что ВинЕр быстро получит жилье, не приходилось…
Тоська уже возвращалась домой только ночевать. А тут еще их дочка заболела… Ночи стали беспокойными. Она терпела. Люди в беде…

Однажды, возвращаясь домой после работы, Тоська встретила во дворе соседку Майку, бывшую жену Николя. Хотя они и развелись, но родители Николя посчитали необходимым оставить Майке комнату в своей квартире. Не выгнали на улицу, как это сделали с семьей ВинЕра, которая сейчас жила у нее. Майка, ведь тоже «уволилась» из семьи! А отец Кольки, эстонец и полковник милиции! Ему все карты в руки. Но он не воспользовался своим положением. В милиции служили и порядочные люди.
Майка остановила ее.
– Я сегодня к тебе поднялась, а на звонке твоей фамилии нет. Какая-то татарская. Что случилось?
– Семья временно проживает. Дочь заболела, врачи приходят, вот Иркя свою фамилию у звонка повесила…
– А-а… А я уж подумала, что ты уехала. Слушай, сегодня утром ко мне зашел молодой мужчина и все о тебе расспрашивал.
– И что ты обо мне рассказала?
– Так, в общих чертах...
– Майка, ну зачем ты чужим обо мне рассказываешь? Мало ли? Вдруг бандит какой!
– Знаешь, я не дура какая каждому рассказывать! У него взгляд такой пронизывающий! Вдруг оттуда? – перешла Майка на шепот. – Да я не так много сказала о тебе. Как зовут, что ты замужем, где работаешь...
– А кроме пронзительного взгляда, какой он из себя?
– Ну какой? Усы, бородка, волосы волнистые... И еще такой выступающий неровный ряд зубов нижней челюсти. Это я сразу, как зубной техник, отметила. А что случилось? Ты где-нибудь засветилась?
– Нигде я не светилась. Сама не знаю, – пожала плечами Тоська. И, уже поднимаясь по лестнице, вдруг вспомнила, что вчера ей показалось, что какой-то мужчина шел за ней от светофора до ее дома… Значит, не показалось?.. На светофоре она, почувствовав взгляд, обернулась... Взгляд был пронзительный, изучающий…
В почтовом ящике лежало письмо. Без марки. От руки неровными буквами на конверте написано только ее имя.
Не заходя в квартиру, она вскрыла его.
«Мадам, мы с вами незнакомы... Я – профессиональный фотограф. Вы можете увидеть мою работу. В конверте есть фотографии. Не согласитесь Вы мне позировать? Мадам, мы могли бы встретиться...»
«Мадам... могли бы встретиться...» –  колеблющиеся в наклоне и размере печатные буквы и стиль письма выдавали неродной язык автора.
Это и есть тот незнакомец, о котором Майка рассказала.
  Она разглядела фотографии... Профессиональные... Черно-белые... Молодые девушки... одетые... Как на документальных фото... Ничего особенного! Зачем я-то понадобилась? Вон снимал бы Майку... Но обращение «мадам»… подействовало!
Столичный город действовал на Тоську возбуждающе-интригующе и усмирял ее норов. Она тушевалась перед ним, чувствуя непривычную атмосферу, которая призрачно, не до конца ясно, была наполнена чужими традициями, чужим языком, другой культурой... Эти призраки она улавливала сама своим чутьем, и возвышала своим воображением, и старалась проникнуться их духом. Искала гармонию с собой, со своей жизнью, которую всё никак не могла правильно выстроить...
И тут вот так вот просто предлагают войти в другую жизнь, посмотреть изнутри, что-то понять! Забыть на время прижившихся у нее чужих людей…
Ну что ж, «мадам» готова встретиться!

Другая жизнь оказалась, как своя. Такая же не до конца понятая. Из национальных черт были только акцент и глубоко спрятанная обида из тех «историко-психологических» причин. Отголосок этой обиды она увидела тогда в Доме у книжного прилавка... «А кто фы таккой….» В этой обиде она еще не разобралась. У нее были и свои, неразобранные.
Страстью Тарри была фотография. Его плотская неудовлетворенность, неосуществленные желания сублимировалось в фотографирование красивых девушек.
Это было ей знакомо.
Отец Тарри был художником. Тарри показал Тоське сохранившуюся у него акварель отца. Ню. Женщина. Женский образ, идеал, возможно так и не встретившийся художнику в жизни. Акварель не была фотографически точна, в ней не было «эмоционального реализма», чем восхищаются дилетанты. Отец Тарри был хорошим художником.
Сам Тарри наследовал его художественный вкус. В фотографиях молодых женщин  всегда присутствовало эмоциональное обобщение. И чувственная эротика.
Тесть Тарри, отец жены, не был творческим человеком. Он был партийным чиновником. Из национальной номенклатуры. Из правящей элиты. Поэтому у семьи были и кооперативная квартира, и дача...
Внутренний мир Тарри был тайный от близких. В нем была своя жизнь, страсть фотографии, свой музыкальный вкус: группа «Би Джиз» с высоким вибрирующим фальцетом Роббина Гибба...
  "How Deep Is Your Love", «Tragedy» – горячие композиции в жаркой ночи. Остужает кровь холодное шампанское... И экстатический конец – бананы со взбитыми сливками... Или бананы были раньше?.. Бананы с шампанским – «это пульс вечеров»!
Кажется, что в фальцет Роббина Гибба вступает крещендо хора «Ода к радости: «Freude, sch;ner G;tterfunken, Tochter aus Elysium…»

«В остром обществе дамском я трагедию жизни претворю в грёзофарс...»
Ах, Северянин!
– У него дом в Нарва-Йыэсуу?
– На Александро-Невском кладбище...
– А-а... Он уже того...
– Да, того...
Бананы с шампанским! «Удивительно вкусно, искристо и остро!..»
Северянин, как все настоящие поэты, оказался современен!
Внутреннее одиночество соединило их на какое-то время.
Одиночество – несмотря на огромное количество людей вокруг.
Эти люди не давали Тоське подумать, как выстраивать свою жизнь. Они сами неслись в бурлящем потоке и тащили ее, как щепку.
И терялись ориентиры в ее жизни...


     11. Новые хозяева
 
  Начальники Дома офицеров менялись. Только за время Тоськиной работы здесь сменилось трое. Они работали честно, хотя и знали, что они временные, не настоящие хозяева.
Будущие его хозяева, как волки, уже давно бежали по следу и, почуяв добычу, затаились, ждали случая... 
И вот – случай! Русские войска уходят из Прибалтики. Чей теперь Дом?
Боевой клич вожака, и вот они уже здесь...
И огромная просторная библиотека с читальным залом выбрасывается из родного места в мастерскую художников в дальнем углу за лестницей. Художников там давно уже нет. Не нужны. Семёныч еще барахтается, держась за звание заслуженного деятеля и звание ветерана.
– Мы – сами деятели! И сами – ветераны... Афгана! – говорят ему.
И вот уже заведующая библиотекой властная Эмма Павловна одышливо тащит книги в новый кабинет. Он теперь в бывшем туалете, в углу за лестницей. Кружевной воротничок ее сбился и броши камеи под ним не видно. 
Эмма Павловна уже осознала, что ее авторитет и стаж работы – пустой звук для новых хозяев. И втайне рада, что ее оставили. Ее и Нину Петровну.
– Пока работайте, – сказали хозяева, – а там посмотрим, нужна ли здесь ваша изба-читальня!
Вот они и стараются.
А просторный зал библиотеки, читальный зал, хранилище, коллектор, фойе с музеем, малый зал, вестибюли, закоулки лестниц и те, что под лестницами, помещение гардероба, танцевальный зал – уже отданы в аренду бизнесменам и частным фирмам. Под офисы.
– И сами станем…за доллары! – как сказал Евгений Леонов в фильме Данелии «Настя».
В танцевальном зале – уже казино. В гардеробе чем-то торгуют.
Высоко поднялся хвост вожака. Так высоко, что застрелили.
И Тоськин знакомый журналист Михаил Рогинский-Копытин сокрушался и горевал по поводу его смерти.
Тоська увидела его в буфете Дома. Он выпивал в компании.
На столе стояли графинчик с водкой, закуска. В центре – рюмка водки, накрытая куском хлеба. Она подошла.
– Убили. Приятеля. Хороший мужик был! Честный, настоящий.
– И кто его? За что?
– Неизвестно, – пожал он плечами.
– Я скажу так, – разлив водку, сказал один собутыльник. – Дележка ворованного давно кончилась. Идет передел! Ему предложили – поделись! Он не понял.
– Да нет! Эти акции-щмакции! Первоначальный капитал-то он делал, как все! Происхождение его денег не более темное, чем у других бизнесменов, – пьяный Михаил уже забыл, что минуту назад характеризовал убитого, как честного мужика. – Расстреляли прямо в машине, – горестно качал он головой. – Такое творится!
– Что-то ты сильно по нему убиваешься? Хорошим другом он, что ли, был?
– Да нет! Так, приятельствовали, – скривился он и налил еще. – На похоронах столько народу было! И представляешь, – он опрокинул рюмку в себя, закинул в рот кусок колбасы, прожевал и с ненавистью сказал, – мою машину угнали! Теперь хрен найдешь! На кладбище, кого только не было! Машина новая, дорогая.
– Это – твоя-то? – вскричал приятель. – Красная? Какая же она – новая? Когда это у тебя была новая машина? И красная цена ей – сто долларов!
– Да ты что! – возмутился бывший журналист.
– Ну двести!
– Ну тебя! Даже посочувствовать не можешь!
– Да я тебе сочувствую!
– А-а, – отмахнулся Рогинский–Копытин, выпил и зажевал куском сыра.

Михаил любил погоревать. Он был жизнерадостный, любвеобильный и, можно сказать, веселый человек. И может быть, от переполнявших его этих позитивных чувств, у него была потребность в чем-то мизантропическом, горьком. Как в кофе по-мексикански – добавленный острый перец чили или, как тот же чили, добавленный в шоколад!
Вот и горевал он с удовольствием по случаю смерти своих знакомых и малознакомых людей. Посочувствовать или помочь им при жизни, это – вряд ли, а вот погрустить и поставить дома на столе рюмку водки, покрытую куском хлеба, это было, как пустить слезу на симфоническом концерте. Прилично, благопристойно, уместно.

Тоська не горевала по поводу убийства нового хозяина Дома. Она не знала его. Кем он был? Волком или вербным херувимом? Его лицом был Дом, который он переименовал в Центр. И лицо этого Центра было безобразно.