День, в котором он промолчал

День, в котором он промолчал


В тот день всё пошло прахом с утра.

Болела голова — глухо, наотрез, как будто кто-то сдавил виски изнутри. За окном небо набухло свинцом, из новостей лилась привычная муть, и казалось, что жить больно. Физически. Каждой клеткой.

Мысли ползли тяжёлые, липкие. А потом позвонил начальник.

Я слушал его полминуты, и внутри, вместо обиды, стала закипать злость. Старая, знакомая, уютная даже — она всегда была под рукой. Он говорил, а я уже смачно, со вкусом выстраивал в голове тираду. Всё, что я о нём думаю. Всё, что копилось годами.

И в этот момент в квартире погас свет. Просто вырубилось всё разом — выбило пробки.

Я выдохнул сквозь зубы и пошёл в коридор. Починил пробки, оделся и вышел на улицу — первая же машина окатила меня из лужи грязной водой по ногам.
 
Я замер. Автобус, который мне был нужен, ушёл из-под носа. Я вызвал такси — оно не приехало. На проходной охранник устроил допрос с пристрастием, а когда я наконец добрался до лифта, он захлопнул двери прямо перед моим лицом и уехал наверх. Один. Сломанный.

Я опоздал. На планерку, на встречу, на жизнь.

Сел на скамейку в коридоре, закрыл глаза. В висках стучало. И вдруг в голове стало пусто. Тишина. Как будто кто-то щёлкнул выключателем внутри.

— Странно, — прошептал я. — Мир играет со мной… Или я сам с собой?

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. От злости? От усталости? А потом я понял: это не мир играет. Это я разозлился — и мир треснул. Отразил. А если попробовать наоборот?

— Дам себе слово, — сказал я тихо. — Молчать. Не реагировать. Не кормить эту злость. Посмотрим, что будет.

2.

Сначала было трудно. Мир словно проверял меня на прочность.

На следующий день, обходя те же лужи, я снова попал под машину. Холодная грязь потекла за шиворот. Я открыл рот — и закрыл. Выдохнул. Пошёл дальше мокрый, но молчаливый.

В офисе коллега, который обычно проходил мимо, глядя в телефон, вдруг придержал передо мной дверь и коротко кивнул. Внутри шевельнулось что-то тёплое. "Случайность", — подумал я.

В очереди в магазине меня толкнули плечом и пролезли вперёд. Я промолчал. А когда подошёл к кассе, кассирша, строгая женщина, которая вечно смотрела сквозь тебя, вдруг улыбнулась и сказала, что сегодня на мои продукты действует скидка.

— Награда за молчание, — усмехнулся я про себя.

И замер. А что, если это правда так?

3.

Эксперименты длились уже несколько лет.

Я перестал ждать, пока жизнь изменит меня. Я менялся сам. Молчал там, где привык кричать. Улыбался там, где привык хмуриться. Ходил другими маршрутами, слушал другую музыку, не пил по выходным, не матерился. Маленькие шаги. Тихая игра.

И мир откликнулся. Сначала мелочами. Потом — всерьёз.

Я заметил однажды: по телевизору идёт фильм, который я никогда не видел. Я точно помнил все хиты того года — этой ленты среди них не было. Я полез в интернет — она была. С хорошими рейтингами и моими любимыми актёрами. Как будто я попал в версию, где её сняли, а в моей — нет.

В другой раз в новостях показали президента одной страны. Я замер с чашкой в руке. Этот человек, я точно знал, погиб пару лет назад. Я помнил те кадры, те похороны. А здесь он стоял на трибуне — уставший, седой, но живой. И никто вокруг не находил в этом ничего странного.

Я начал наблюдать. Всматриваться. Слушать.

4.

Однажды утром я проснулся и понял, что моя жена — другая.

Она сидела на кухне в длинной юбке, босая, с небрежно распущенными волосами, и перебирала струны гитары. На столе стояла не чашка с недопитым кофе, а свеча и раскрытая книга стихов.

Еще недавно, в той реальности, она была бизнес-вумен. Строгий костюм, собранные волосы, вечные звонки. Мы говорили об ипотеке и квартальных отчётах. А сегодня она подняла на меня глаза — мягкие, тёплые — и сказала:

— Послушай. Я тут сочинила. Это про нас.

Она запела. Голос был другой — глубже, чище. Я смотрел на её пальцы на струнах, и внутри всё сжималось. Она была прекрасна. Она была счастлива. Но это была не та женщина, на которой я женился. Или та, но другая. Чужая.

— Тебе нравится? — спросила она, и в глазах светилась такая надежда, что у меня перехватило горло.

— Очень, — ответил я.

Я обнял её и уткнулся лицом в волосы. Они пахли не привычными духами, а травами и дымом. Чужой запах. Чужое счастье. Моё ли?

5.

С Игорем мы дружили лет пятнадцать. Он был рокером до мозга костей — косуха, тяжёлый взгляд, Metallica на репите. Мы ходили на концерты, пили пиво в гараже, ругали попсу.

Я зашёл к нему в очередной реальности. Открыл дверь — и замер.

В комнате играл Моцарт. Тихо, прозрачно.

Игорь сидел в кресле с чашкой чая. На нём был мягкий свитер, на полке вместо постеров — книги по искусству. Косуха висела в шкафу, как музейный экспонат.

— Слышь, — сказал я, всё ещё надеясь на привычное. — А где металл?

Он посмотрел на меня с лёгким недоумением, даже с какой-то жалостью.

— Металл? — переспросил он. — Слушай, я как-то перерос. Это же агрессия, надрыв. А здесь — гармония. Послушай, это же гениально.

Он включил «Реквием». Я слушал и смотрел на него. Тот же разрез глаз, та же родинка над губой. Но внутри — другой человек. Мягкий, умиротворённый.

Мы проговорили два часа. О Боге, о музыке сфер, о том, что важно после сорока. Уходя, я обнял его и почувствовал запах — не табак и перегар, а дерево и ладан.

Чужой, родной человек.

6.

Я научился замечать границы миров.

Они проходили через книги, музыку, кино, картины. Открываешь томик стихов — и вдруг понимаешь: это не те стихи, что ты учил в школе. Строки те же, но между ними — что-то другое. Воздух другой. Боль другого человека.

Однажды вечером я перечитывал Бродского. Любимое «Я входил вместо дикого зверя в клетку». Читал и чувствовал: за этими строчками — другая жизнь. Та, которую я мог бы прожить, если бы остался в одном из миров. Если бы не ушёл тогда, не промолчал, не свернул.

В другой реальности, которую я покинул, эти стихи писались под другим небом. И я знал это — кожей, кончиками пальцев, переворачивая страницы.

Иногда я специально брал старые книги, те, что помнил почти наизусть, и искал в них следы. Сместившиеся ударения. Новые рифмы. Абзацы, которых не было. Это было как смотреть фотографии чужой семьи — и узнавать в них свои черты.

Отголоски других реальностей жили в литературе. Поэзия хранила память о мирах, где я был, но не задержался.

7.

Цена оказалась простой и страшной: полное отсутствие якоря.

Я не мог привыкнуть ни к одной версии реальности. Только начинал чувствовать себя дома — мир сдвигался, и дом исчезал. Только привыкал к новой жене, к её привычкам, к её запаху — она становилась другой. Якоря нет. Дна нет.

Иногда я просыпался ночью и не мог вспомнить, кто я. Какой именно «я» из бесконечной череды вариантов. Что я любил вчера? Что ненавидел? Кого обнимал перед сном?

Ответа не было. Была только тишина и лёгкое головокружение.

8.

Но я продолжал.

Я понял одно: изменить мир нельзя, не изменив себя. А изменив себя — нельзя остаться прежним. И миры будут меняться всегда.

Иногда, в редкие минуты покоя, я садился у окна и смотрел на дождь. Вспоминал все версии жены, все версии друзей, все города, в которых жил и не жил. И чувствовал щемящую нежность ко всем ним сразу.

Это мои люди. И это были не они. Но я люблю их. Всех.

9.

Сегодня я проснулся в мире, где шёл снег. За окном было бело и тихо. Жена спала рядом, свернувшись калачиком. Я осторожно коснулся её волос — они пахли яблоками. Новый запах. Новая версия.

Я не знаю, сколько ещё миров впереди. Не знаю, вернусь ли я когда-нибудь в тот самый, первый, где всё начиналось. Но я знаю одно: я буду молчать. Буду наблюдать. Буду любить тех, кто сегодня рядом.

Цена — полное отсутствие опоры.

Награда — бескрайняя свобода быть кем угодно в бескрайнем космосе собственных возможностей.

Я встал, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Снег падал крупными хлопьями, медленно, как во сне.

Где-то в соседней комнате заиграла музыка. Я прислушался. Моцарт? Или Metallica?

Я улыбнулся.

Это уже не важно.