Небо вместо писем Литературный дебют

                Глава 1. «Иллюзия выбора»

«Любовь — это когда хочешь с кем-то состариться, а влюбленность — когда хочешь с кем-то перезимовать».
— из школьного дневника тех лет.

    Начало восьмидесятых. Время странного затишья и предчувствий. Вскользь твердили про «интернациональный долг», на стройках перевыполняли планы, а Москва, затаив дыхание, ждала XXII Олимпиаду.
     Я, Петя Савельев, заканчивал десятый класс. И каждый мой день неизменно заканчивался разговором о будущем.
— Сынок, ты вообще о чем думаешь? Куда ты собрался? — ворчала мама, заваривая дефицитный индийский чай с нарисованным слоном на коробочке. — Твой отец преподает в институте, дядя — зав. отделением... Сестра на психфаке МГУ латынь изучает, а ты твердишь: «Хочу в военное». Сапоги! Казарма! Портянки! Фу! Шел бы, на филологический, как человек…
— Мам, ну какой из меня филолог? — я отодвинул тарелку с недоеденным сырником. — Отец цитирует Канта, сестра разбирает чужие мотивы, а я... я хочу настоящего дела. Там, — я неопределенно кивнул в сторону окна, где на стене соседней пятиэтажки белел плакат «Миру — мир!», — там сейчас история пишется. Не в чистых кабинетах.
— Историю он пишет! — всплеснула руками мать. — В сапогах сорок третьего размера? Дядя Володя мог бы тебя в МГИМО пристроить, на международные отношения...
Мама замолчала и сердито звякнула чашкой о блюдце, услышав в коридоре тяжелые шаги. Отец вернулся из института. Он вошел в кухню — высокий, чуть сутулый от привычки склоняться над рукописями, в неизменном пиджаке с заплатами на локтях.
— Опять баталии? — тихо спросил он, снимая очки. Без них его глаза казались бесцветными и очень усталыми.
Мама тут же затараторила:
— Аркадий, ну скажи ты ему! Мальчик с ума сошел. Бокс этот его, авиамодели... ладно, это спорт. Но училище? Рязанское десантное! Он же там погибнет, там дисциплина, там дерутся... Да ты же сам понимаешь!
Отец не перебивал. Он подошел к окну, за которым сумерки медленно глотали стройплощадку нового микрорайона. Где-то там, за башенными кранами, горели огни общежитий, где «лимита» и ударники пятилетки строили светлое будущее.
— Знаешь, — произнес он наконец, не оборачиваясь. — Я вчера в архиве нашел приказ по нашему факультету от сорок первого года. Весь выпускной курс ушел. Сами! Без повесток.
— Аркадий! Сейчас не сорок первый! — вскрикнула мама.
— Сейчас всегда «сорок первый», Надя, если человек чувствует, что он мужчина, — отец повернулся ко мне. — Ты ведь поэтому рвешься? Не из-за романтики и прыжков с парашютом? Тебе просто тесно в кабинетах, где пахнет старой бумагой?
— Сапоги — это не «фу», Надя, — твердо сказал он, глядя на мать. — Сапоги — это фундамент, если голова на плечах есть.
Он подошел ко мне, положил руку на плечо. Рука была сухая, «профессорская», но хватка — стальная.
— В Рязанское, значит? Конкурс там — тридцать человек на место. Твои модели и разряд — это хорошо, но там будут ломать. Ты готов к тому, что фамилия отца и связи дяди там будут только мешать? Что с тебя спросят втрое больше, чтобы не дай бог другие  не подумали, что ты «сынок»?
— Готов, пап.
Отец долго смотрел мне в глаза, словно искал в них отражение своего собственного не случившегося или отложенного когда-то выбора.
— Ну что ж. Иди к себе. Занимайся. Физику с математикой  подтяни — в десанте дураков не любят, там баллистику знать надо.
Когда я выходил, я услышал, как мама всхлипнула:
— Ты же его сам на смерть отпускаешь...
— Нет, — глухо ответил отец. — Я его в жизнь пускаю. Настоящую!
      — Ладно. Иди, — произнес он и включил радиолу «Ригонда». Из динамика, пробиваясь сквозь легкий треск, поплыл торжественный голос Магомаева.
Я вышел из кухни в темный коридор и едва не столкнулся с Таней. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, с зажатым под мышкой тяжелым томом Леонтьева. Танюха – сестра, отличница и гордость семьи, студентка того самого престижного психфака на Моховой, явно слышала весь наш разговор от начала до конца.
— Знаешь, братик, — тихо сказала она, и в полумраке её очки блеснули отражением кухонного света. — Нас там, на факультете, заваливают теориями  о сознании, но мало кто из моих однокурсников понимает, что такое настоящий поступок. А ты — понимаешь.
        Я замер, не ожидая от неё такой поддержки. Обычно она подшучивала над моими увлечениями, а занятия  боксом, называла «сублимацией агрессии».
— Это твой «мотив-цель», как говорит наш профессор, — продолжала Таня, и голос её звучал непривычно серьезно. — Я вижу, что ты не просто хочешь  надеть  форму, ты принимаешь структуру. В этом хаосе, где многие  плывут по течению и мечтают только о финских сапогах к Олимпиаде, ты выбрал стержень. Я уважаю это, Петь. Это по-настоящему взрослое решение — взять на себя ответственность за других.
Она сделала паузу, а потом коротко, по-мужски, утвердительно махнула рукой, словно подписывая невидимый приказ:
— Дерзай!
     — Ма! Па! Я на тренировку! — крикнул я, на ходу хватая спортивную сумку с выцветшей олимпийской эмблемой.
В зале пахло разогретой резиной и канифолью. Глухие удары по тяжелым мешкам сливались в единый гул, перекрываемый резкими свистками.
— Удар! Уход! Удар! Еще уход! Левой работай, Савельев! — кричал Александр Сергеевич, мой тренер, расхаживая вдоль ринга.
Он был из «старой гвардии»: сухой, жилистый, с перебитой переносицей и цепким взглядом человека, который видел в жизни не только спортзалы. Сергеич не признавал вялости. Для него бокс был не дракой, а шахматами на вылет.
— Запомни, сынок! — он на секунду придержал мою перчатку, заглядывая прямо в глаза. — Твоя цель — победа! Не участие, не «красивый бой», а победа. В десанте, куда ты мылишься, второго шанса не дают. Либо ты, либо тебя. Дыши! Еще раунд!
И я снова шел вперед. Удар! Уход!...       В каждом движении я словно выбивал из себя остатки сомнений. Если сестра права,  и я выбрал «структуру», то эта структура начиналась здесь — с боли в мышцах и железного «надо».
      …На последнем уроке я почти не слышал учителя. Вместо формул на доске я смотрел на Светку. Какая же она красивая... Её светлые волосы мягкой волной ниспадали на плечи, делая её похожей на сказочную русалку, случайно оказавшуюся в душном классе. С пятого класса я был безнадежно влюблен в неё, и за пять лет это чувство только пустило корни глубже.
На её белом свитере зацепилась рыжая нитка. Мне отчаянно хотелось протянуть руку и снять её, но это означало бы нарушить невидимую границу, которую я сам же и выстроил. Весь час я вычислял не силу трения, а расстояние между нашими партами — ровно полтора метра и целая пропасть несказанных слов.
Вечером, когда мы вышли из школы, я понял: сейчас или никогда. Воздух был теплым, пахло пылью и весной, а вдали уже виднелись олимпийские флаги на столбах.
— Свет, я долго не знал, как сказать... В общем, ты мне нужна. Больше всех, — я выдохнул, чувствуя, как горят уши. — И я всё решил. Поступаю в высшее командное. Сразу после школы уеду. Всё будет серьезно, понимаешь? Я человеком вернусь, офицером.
Светка замерла. Улыбка, которая предназначалась для первой части моей фразы, медленно погасла. Она смотрела на меня так, словно я внезапно заговорил на иностранном языке.
— Офицером? — переспросила она, отступая на шаг. — То есть ты сейчас признался мне в любви только для того, чтобы тут же попрощаться? Петь, ты дурак? Там же устав, там же «красить траву» и беспрекословно подчиняться. Я-то думала, мы... а ты уже всё за двоих решил. Зачем мне твои будущие погоны, если за ними не будет тебя?
Она смотрела в упор, и в её глазах, обычно ясных, теперь плескалась колючая обида. Мой «мотив-цель», которым так восхищалась сестра-психолог, здесь, на школьном дворе, разбился о простую девичью логику.

                Глава 2. Удар по самолюбию.

«Есть такая профессия — Родину защищать» — х/ф «Офицеры» (1971 г.)


….Моё заявление уже «ушло», медкомиссия военкомата  признала меня годным без единой помарки — «годен к службе в ВДВ» звучало в ушах как первый аккорд марша. Но на пути к Рязани встала она -  Анна Павловна.
В классе пахло мелом и свежей побелкой — школу спешно латали к экзаменам и приезду какой-то олимпийской комиссии. Анна Павловна, в неизменном коричневом костюме, за который мы прозвали её «Мисс Танк», стучала указкой по доске.
— Савельев, ты опять витаешь в облаках? Или ты думаешь, что в армии за тебя ЭВМ считать будет? — она поправила очки, которые на свету бликовали, как амбразуры. — Твоя контрольная — это не математика, это наскальная живопись.
Я смотрел на свои руки. Те самые, что вчера уверенно держали боксерские лапы, а сегодня мелко дрожали от злости на синусы и косинусы.
— Анна Павловна, мне в училище надо. Профильный — физика и математика.
— В училище? — она на секунду замерла, и в классе стало тихо. Даже отличница Катя Воронцова обернулась. Она всегда сидела на первой парте, прячась за высокой стопкой учебников. Тихая, незаметная, с вечно затянутой в тугую косу русой челкой. В её огромных глазах за толстыми стёклами очков на мгновение мелькнуло что-то странное — то ли испуг, то ли восхищение. Катя была из тех, кто решал Сканави ради удовольствия, и мой внезапный порыв в десант был для неё чем-то из разряда полётов на Марс.

 — С такой логикой, Савельев, тебе только в стройбат, лопатой кубы считать. А в офицеры... Там думать надо. Быстро. Как в футболе, только головой.
С задних парт донёсся звонкий, рассыпчатый смех. Это смеялась Светка. Королева школы, чьё фото в спортивном костюме украшало стенд "Наши надежды". Она была яркой, как июльское солнце, и недосягаемой, как заграничный журнал. Именно ради её одобрительного взгляда я вчера выжимал стокилограммовую штангу в школьном спортзале. Светка любила победителей, сильных и уверенных. А сейчас я стоял перед доской, раздавленный простым уравнением, и её смех обжигал затылок сильнее, чем позор у доски.
Я садился  на место, чувствуя, как горит лицо. Светка уже шепталась о чём-то с соседом, потеряв ко мне всякий интерес. А Катька Воронцова всё еще смотрела на меня. Потом она быстро, будто испугавшись собственной смелости, пододвинула по парте листок, на котором аккуратным, бисерным почерком было расписано решение моей злосчастной контрольной.
Я хмуро отодвинул листок. Помощь отличницы — это был еще один удар по самолюбию. Я хотел быть героем для Светки, а  не объектом жалости Кати
Вечером дома был тяжелый разговор. Отец молча курил на балконе — редкий случай, обычно он берег мамины нервы.
— Тройка по математике, сын — это не просто оценка, — сказал он, выпуская дым в сторону строящихся пятиэтажек. — Это твоя недисциплинированность. Ты привык побеждать силой, а тут нужно терпение. Если не вытянешь экзамен — десант закончится, не начавшись. Пойдешь в обычный призыв осенью. Рядовым. В «Афган» или в монгольские степи — как повезет.
Слова отца хлестнули больнее, чем затрещина тренера. До выпускного оставались считанные недели. По радио крутили «Реет в вышине... Ещё до старта далеко, далеко, далеко...», а я заперся в комнате. На столе лежали гантели, а рядом — ненавистный задачник Сканави.
Я понимал: если сейчас не «дожму» эту женщину-танк и свои мозги, то мечта о небе останется пылиться в авиамодельном кружке.
   Сестра! - думаю я, у Таньки всегда были пятёрки...у неё же самой сессия.. вряд ли согласится, ещё этот её ухажёр из "меда"
Сестра — это был вариант сомнительный. У неё на носу летняя сессия в МГУ, а это вам не шутки: зачёты, бессонные ночи в «ленинке» и этот её ухажёр, Вадик. Вадик учился в Первом меде, носил модные вельветовые брюки и смотрел на меня, десятиклассника, как на досадную помеху в интерьере их благополучной квартиры.
Я приоткрыл дверь в её комнату. Пахнуло духами «Быть может» и крепким кофе. Таня сидела, заваленная учебниками по «мозгоправству», а рядом, по-хозяйски развалившись в кресле, Вадик листал какой-то дефицитный журнал.
— Тань, — шепотом позвал я. — Помощь нужна. С тригонометрией беда... Анна Павловна меня «завалит».
Сестра даже голову не подняла, только откинула со лба прядь волос:
— Петька, ты время видел? У нас завтра экзамены. А математика — это логика, которой у тебя после ринга, видимо, не осталось.
— Слушай, «десантник», — Вадик лениво усмехнулся, не отрываясь от журнала. — Зачем тебе косинусы? В армии главное — «копать отсюда и до обеда». Оставь науку тем, у кого мозги не отбиты.
Внутри у меня что-то «коротнуло». Те самые «гены», про которые говорила мама, или просто боксерская привычка держать удар. Я посмотрел на его чистые, холеные руки, на его уверенность в том, что его-то жизнь уже расписана по нотам между клиникой и папиной дачей.
— Ты, Вадик, если что, меня в госпитале латать будешь, — тихо сказал я. — Так что молись, чтобы я хорошо учился.
Вадик поперхнулся шуткой, а сеструха вдруг подняла глаза. Впервые за вечер она посмотрела на меня не как на младшего брата, а как на человека, который действительно собрался туда, откуда не все возвращаются в вельветовых брюках.
— Ладно, — она захлопнула толстенный атлас. — Слышишь, Вад, иди-ка ты... в коридор. Покури. У меня тут «спецзадание».
Когда за ухажёром закрылась дверь, Таня  притянула ко мне мой задачник.
— Садись, « Рязань». Слушай внимательно. Анна Павловна не злая, она просто терпеть не может, когда ученики «сдаются». У нас есть три ночи. Если не заснешь — вытяну.
Эти три ночи в преддверии лета 1980-го я запомнил навсегда. За окном цвела сирень, Москва замирала в ожидании олимпийского праздника, а мы на кухне, под аккомпанемент тихого бурчания холодильника «Бирюса», штурмовали высоты, которые были покруче любых десантных вышек.
    …я сидел перед Анной Павловной и твердил о теореме косинусов. Наша " классная" Галина Николаевна кивала,  будто что -  то понимала, а физрук Андрей Дмитриевич делал умный вид.
- что же, на четвёрочку натянул - произнесла математичка заполняя экзаменационную ведомость.
 
     Четверка! Для кого-то это был повод для расстройства, но для меня в тот момент эта отметка  сияла ярче любой золотой медали. Это был мой «пропуск» через границу, которую я сам себе нарисовал между детством и той неизвестностью, что ждала впереди. Анна Павловна вывела цифру «4» — размашисто, с нажимом, словно печать ставила. Галина Николаевна облегченно выдохнула: её класс шел на выпуск без ЧП. А физрук, Андрей Дмитриевич, подмигнул мне. Он-то знал, чего мне стоил этот рывок — он сам видел, как я после тренировок оставался в зале, чтобы не идти домой, где мать снова начнет капать на мозги своим «институтом». — Иди, Савельев, — сухо сказала математичка, закрывая ведомость. — Но помни: в небе ошибки стоят дороже, чем на бумаге. Там пересдач не бывает. Я вышел из кабинета в пустой школьный коридор. Солнце заливало паркет, пахло мастикой и пылью. В висках еще стучало: «Квадрат стороны — это сумма квадратов двух других сторон минус их двойное произведение на косинус угла между ними» - моя формула победы. 
         Выпускной вечер. Июнь 1980-го. Москва уже была вычищена до блеска, на дорогах появились новенькие желтые «Икарусы» с олимпийской символикой. А мы слушали торжественные речи в актовом зале, и  танцевали под «Сентябрь» «Землян», девчонки в белых фартуках плакали, я не выпускал Светку из объятий.
— Ты правда уезжаешь? — Светка, моя одноклассница, с которой мы вместе ходили в кино на «Пиратов XX века», смотрела на меня огромными глазами.— В понедельник поезд, Свет. Отец стоял в стороне, в своем выходном костюме, и о чем-то негромко разговаривал с директором. Он не подошел ко мне с поздравлениями, не похлопал по плечу. Но когда наши взгляды встретились через весь зал, он просто едва заметно кивнул. Так кивают равному.  А после — наша последняя прогулка по спящей Москве. Впереди ждала неизвестность и скорое расставание, но в кармане пиджака приятно тяжелела «корочка» — мой долгожданный аттестат зрелости.      
         … спрыгнув с подножки московской электрички на перрон Рязани-Первой, я не стал транжирить рубль на таксиста-частника. Дождался второго троллейбуса и, прокомпостировав билет, замер у окна. Через десять минут — площадь Ленина. Оттуда вверх по Каляева, мимо старых заборов, прямо к «Десантке», где за высоким кирпичом уже слышалось хриплое «И-и-раз!», доносившееся с плаца.
    Я входил в ворота училища в толпе таких же парней, жаждущих прикоснуться к романтике неба. Мой путь лежал на десантный факультет, и закрутилось: бесконечные очереди на медкомиссии, пыльный стадион с проверкой «физо», сухие строчки экзаменационных листов.
А затем настал самый жгучий момент — мандатная комиссия. В зале стояла гулкая тишина. Я замер перед длинным столом, покрытым строгим зеленым сукном.
— Что же вы, Петр Савельев? — негромко произнес статный седой полковник, мельком заглядывая в папку с моим личным делом. — Вам одного балла не хватило. А жаль… Если не передумаете, ждем в следующем году.
      Это был странный, щемящий июль -  август восьмидесятого. Москва, еще недавно шумевшая интернациональным праздником, вдруг разом осиротела. Город был вычищен, вымыт, но внутри него поселилась какая-то глухая пустота.
Сначала по Москве пронеслась, как лесной пожар, весть: «Умер Высоцкий». Официальные газеты молчали, лишь крохотный некролог в «Вечерке», но люди всё поняли. Я помню, как отец, обычно сдержанный и сухой, молча втолкнул затертую кассету в громоздкий «маг», и хриплый голос заполнил нашу квартиру, перекрывая шум стройки за окном. В те дни казалось, что уходит не просто актер, а целая эпоха, которая была нам так  понятна.
    Закрытие Олимпиады, мы смотрели всей семьей. Когда огромный «ласковый Миша»  под музыку Пахмутовой,  медленно поплыл в темное небо над Лужниками, мама не выдержала и заплакала. И я видел, как у Таньки задрожали губы. В этом улетающем медведе было что-то прощальное — словно вместе с ним улетало моё  спокойное и предсказуемое детство…
— Ну вот и всё, — тихо сказал отец, выключая телевизор. — Праздник кончился. Продолжаются  будни.
Для меня эти «будни» имели вкус дорожной пыли и запах казенного сукна. Мой непроходной балл в Рязанское стал моей личной «олимпийской трагедией», но времени на рефлексию не оставалось. В почтовом ящике уже белела повестка.
           Я не пошел к дяде за протекцией или справкой. Не стал просить отца «устроить» меня на кафедру лаборантом, чтобы пересидеть год.
В день отъезда я стоял в прихожей с небольшим рюкзаком. Мама порывалась собрать сумку с пирожками, но я отказался.
— Там накормят, мам.
Вадик, зашедший «попрощаться», стоял в дверях, картинно прислонившись к косяку.
— Ну что, Пётр, — снисходительно протянул он. — Счастливого пути. Помни: армия — это школа жизни, но лучше пройти её заочно.
Я ничего не ответил. Просто посмотрел на него так, что он невольно отвел взгляд.
Отец вышел проводить меня до лифта.
— Служи честно, сын, — он крепко пожал мне руку. В его ладони я почувствовал свернутую купюру, но он сжал мои пальцы: — Возьми. На конверты. Пиши матери. Часто.
Лифт со скрипом пошел вниз. Внизу, у подъезда, уже ждал автобус, собиравший призывников. Над городом висело низкое серое небо, и где-то там, за облаками, возможно, всё еще летел наш ласковый Миша. А мы ехали в другую сторону — туда, где романтика авиамодельного кружка должна была превратиться в тяжелый пот учебных марш-бросков.

       Вокзал, суета, шум, запах креозота и дешевого табака. Мама всё-таки расплакалась, уткнувшись в плечо отцу. Танюха обняла меня, поцелуй  Светки, которая, непонятно для чего   сунула мне в карман куртки пачку «Космоса» и записку: «Только попробуй там не писать».
          А потом был вагон. Плацкарт,  набитый такими же   стрижеными  парнями со всей страны. У кого-то в руках была гитара, у кого-то — заветный  чемоданчик или рюкзак. — Слышь, земляк, — окликнул меня крепкий парень с соседней полки. — Ты откуда?— Из Москвы.— О, мажор, значит? В десант за романтикой? — он усмехнулся, но без злобы. За работой, — ответил я, закидывая сумку на верхнюю полку. Поезд дернулся. За окном поплыли серые перроны, потом — подмосковные дачи, а потом... потом началась другая жизнь…

               
                Глава 3.
               Ферганский песок или сожжённое письмо.

«Жди меня, и я вернусь. Только очень жди...» Константин Симонов.
Пётр верил в эти строки, пока не чиркнул спичкой…


      Слово «Афган» в вагоне еще не произносили вслух, но оно уже висело в воздухе, густое и тревожное, как предгрозовое затишье,  но Пётр знал: «мой экзамен»  просто перенесли. Из Ферганы до „ленточки“ было ближе, чем из Рязани, а в кармане вместо     удостоверения  курсанта лежал военный билет и письмо для Светки.
Эшелон шел на юг несколько суток. В вагонах стояла духота, пахло дорожной пылью и килькой в томате. Когда открыли двери в Фергане, нам в лицо ударил такой сухой и горячий воздух, что показалось — мы открыли духовку.
— Добро пожаловать на юг, сынки, — ухмыльнулся встречавший нас капитан с выцветшими на солнце погонами. — Здесь вам не хвалёный  Арбат и не культурная «Фонтанка». Здесь из вас будут делать людей или… - он умолк на секунду -  там, мишени.
     Пейзаж вокруг резко контрастировал с московскими скверами: желтая, выжженная солнцем земля, горы на горизонте и бесконечные ряды палаток и казарм.
Боксерская выносливость спасала в летней Москве, но здесь, на марш-бросках по «зеленке» при +40 градусах, она таяла. Кровь из носа от давления и жары стала обычным делом. Каждый день безжалостно «гоняли» на полигоне до седьмого пота: горная подготовка, стрельбы из АКС-74, тактика боя в засаде.
Сержант, уже побывавший «там», вколачивал в нас одну истину:
— В горах лишний вес — это твоя смерть. Лишняя мысль — смерть твоего друга.
      Ночные стрельбы на полигоне  «Горный» в осеннюю ночь  не имели ничего общего с красивой картинкой из кино. Для рядового Петра Савельева они пахли сгоревшим порохом, маслянистой ветошью и горьким потом, который впитывался в подшлемник.
Когда солнце проваливалось за зубчатые хребты, предгорья мгновенно накрывал ледяной холод. Воздух становился прозрачным и колючим. Команда «К бою!» вырывала из оцепенения. Пётр прищуривался глядя в прицел, а  палец искал предохранитель «калаша»
Вспышка! Трассера — грязновато-зеленые росчерки, которые вспарывали антрацитовую темноту, уходя в сторону невидимых мишеней - ростовок. Вспышки выхватывали из мрака перекошенные лица сослуживцев, капли пота шипели на горячем металле. В ушах стоял сплошной плотный гул, а в грудь мерно бил приклад, вышибая остатки гражданских мыслей.
А потом наступала тишина. Самая страшная, «предреченская» тишина.
Пётр доставал фляжку. Вода в ней, набранная ещё в полку, за день прогрелась на солнце до состояния тошнотворного чая, а к ночи остыла, сохранив стойкий привкус алюминия и йода. Один глоток. Больше нельзя — старшина приучал цедить воду по капле, как саму жизнь. Пётр перекатывал этот теплый металлический глоток во рту, глядя на звезды. Они здесь, над Ферганой, были огромными и равнодушными — точно такими же, как через пару недель будут светить над Панджшером, под Кандагаром или в Кундузе, в чужой стране…
Он нащупал в нагрудном кармане, за военным билетом, очередное письмо для подруги. Бумага затерлась на сгибах, впитала запах полигона. В письме он врал, что кормит в Ташкенте верблюдов и ходит в наряды по кухне. Но теплый глоток воды и тяжесть автомата на коленях говорили правду: его «экзамен» уже прошёл  и пересдачи  не предусматривалось.

        ….— Десантура, разбирай почту! — раздался бодрый возглас сержанта. — Савельев, тебе конверт!
Пётр поймал летящее послание. Сердце на мгновение предательски дрогнуло, вспомнив знакомый почерк. Он отошел к курилке, где в густом мареве зноя толкались сослуживцы. Пётр не курил, но сейчас ему нужно было это облако чужого дыма, чтобы спрятать лицо.
Он вскрыл конверт. Глаза быстро побежали по строчкам: «...не видела себя женой офицера... когда ты не поступил, я думала, всё наладится... ты решил идти в армию... я студентка, у меня новая любовь».
Вокруг пацаны ржали над чьей-то байкой, а Савельев чувствовал, как внутри всё каменеет. Мир десятиклассника Пети с его мечтами о Светке окончательно рассыпался здесь, в Ферганской учебке.
— Спички есть? — глухо бросил он соседу.
Чиркнул  о коричневый бок коробка. Огонь с жадностью  «слизывал» бумагу, превращая слова о «новой любви» в серые хлопья. Пётр смотрел, как догорает последнее напоминание о доме.
«Вот и закончилась первая любовь. Впереди — Афган», — подумал он, растирая пепел подошвой сапога.
     Вечерами в казарме солдаты  писали письма. Пётр  смотрел на свою фотографию в десантном берете, такую же он  отправил домой, и сам себя не узнавал. Лицо осунулось, глаза стали жесткими.
В один из вечеров их  построили на плацу. Старшина шел вдоль строя с планшетом, и над плацем повисла та самая тишина, которую Пётр чувствовал перед выходом на ринг.
— Савельев, — выкрикнул он.
— Я!
— Приготовиться к отправке. Команда «двадцатая».
Все знали, что это значит. «Двадцатка» — это борт на Баграм или Кабул. Математика закончилась. Началась география, которую пишут не мелом на доске, а трассерами в ночном небе горы Гиндукуш, которая «подпирала небо».
        … гул двигателей Ил-76 перекрывал все мысли. Огромная железная утроба самолета заглатывала взвод за взводом. Парни в выцветших панамах, груженные РД-54 и автоматами, неловко рассаживались вдоль бортов на узких откидных сиденьях.
Пётр зашел в рампу одним из последних. Он почувствовал, как по лицу ударил горячий воздух, перемешанный с гарью керосина. Тяжелый бронежилет привычно давил на плечи, но эта тяжесть была понятной и честной, в отличие от той, что осталась в сожженном письме.
Самолет вздрогнул. Пётр прислонился затылком к холодному металлу борта. В иллюминаторе мелькнула и поплыла назад ферганская бетонка. Он смотрел на удаляющуюся землю без сожаления. Там, внизу, осталась девчонка из десятого класса, которая боялась гарнизонов, и парень, который когда-то мечтал о ней больше, чем о небе.
Внутри у Савельева было пусто и звонко, как в пустой гильзе.
— Прощай, Светка, — едва слышно прошептал он, когда Ил заложил крутой вираж, набирая высоту.
Борт взял курс на Баграм. Впереди была «зеленка», Панджшер и война, которая навсегда вытравит из него память о школьных дискотеках.


                Глава 4. Крещение «зеленкой».

«В горах проверка идёт не на выносливость, а на человечность. Горы лишнее сбрасывают сразу» — из блокнота офицера-десантника.

«...Завтра выходим на прочесывание "зелёнки" вдоль реки. Не любим мы эти места. В горах оно как-то честнее — всё на виду. А в этих садах каждый куст может выстрелить. Идёшь, пот глаза заливает, автомат на взводе, и тишина такая давящая, что каждый хруст ветки кажется взрывом. Скорее бы уже выйти на открытое место, к камням... Но там не лучше. Мины на горных тропах, засады "духов" за каждым валуном. Гиндукуш этот только со стороны красивый, а на деле — злой он. Вчера на машину грузили Ваську из Сибири... вернее, то, что от него осталось. В голове не укладывается: еще утром курили вместе, о дембеле мечтали…Он «груз»и его ждёт борт…» - так бы мог написать Пётр в письме домой. Мог, но  писал другое: «...Ты за меня не переживай, у нас тут быт налажен отлично. Кормят, можно сказать, на убой — повара стараются, каша всегда с мясом, чай сладкий, а недавно даже свежий хлеб из пекарни привезли, пахнет на весь лагерь.. Сидим в расположении, греемся на солнышке, едим местные фрукты — они огромные и сладкие, совсем не такие, как в магазинах.
Иногда  у нас тут учения проводят для порядка. Так что надо бежать, форму подтянуть, да в строй встать.
Потом, как время будет, напишу про нашу "зелёнку" — тут сады такие красивые, виноградники кругом, всё цветёт  уже, красота неописуемая. Настоящий райский уголок.
Всё, целую, до связи! Скоро приеду — вместе борща поедим».
     ...Приготовиться к отправке. Команда двадцатая — значит, снова в ночь, снова туда.
Пётр сидел на броне БМД, намертво вцепившись в цевьё автомата. Гвардейцы 345-го полка привыкли доверять металлу меньше, чем своим ногам, но сейчас колонна шла по самому краю. Пыль въелась в поры, превратив лица парней в серые маски, в которых лихорадочно блестели только глаза. Под гусеницами — узкий карниз, слева — отвесная скала, справа — пропасть, на дне которой пенился ледяной Панджшер. Внезапно горы «заговорили».
Грохот первого подрыва ударил по барабанным перепонкам, заложив уши ватой. Головная машина, накренившись, замерла: левая гусеница, как перебитая лапа, беспомощно размоталась по камням.
— К бою! С брони! — сорвал голос ротный.
Пётр скатился вниз, притираясь к раскаленному скальнику. Сверху, с высот, которые еще минуту назад казались мертвыми, хлестнули трассера. «Духи» били прицельно, прощупывая молодую десантуру на вшивость.
— Савельев, к пулеметчику! Прикрывай правую сторону! — закричали где-то в пороховом дыму.
Нужно было штурмовать высотки. Это была одна из первых серьезных попыток «прощупать» Ахмад Шаха Масуда в его собственном логове. Пётр чувствовал, как бешено колотится сердце, но страха не было — только тяжелая, злая сосредоточенность. Он на долю секунды вспомнил письмо Светки, её слова о «новой любви», и вдруг понял, как это всё бесконечно далеко. Там, в «Союзе», пили газировку из автоматов и спорили об экзаменах, а здесь он карабкался по сыпухе вверх, задыхаясь от нехватки кислорода и тридцати килограммов боекомплекта за спиной.
     Под Рухой их прижали к камням капитально. Пётр видел, как пули выбивают фонтанчики каменной крошки в паре сантиметров от его колена. Казалось, гора сама пытается его вытолкнуть.
— Получай, Масуд! — хрипло выкрикнул кто-то из ребят, и снизу, замолотила  «двойка, выплевывая очереди по пещерам.
Когда они, наконец, вышли на гребень, выбивая заслон противника, он посмотрел вниз на догорающую технику. Руки дрожали, но взгляд стал другим — свинцовым, как небо над Гиндукушем.
Бой затихал так же внезапно, как и начинался, оставляя лишь звон в ушах и едкий запах сгоревшего пороха. Пётр сидел на камне, пытаясь унять дрожь в пальцах. Только сейчас, когда адреналин начал отступать, он почувствовал странное, пульсирующее жжение в районе плеча.
Опустив взгляд, он увидел, что рукав «песочки» пропитан густой, темной кровью.
— Савельев, зацепило? — к нему подскочил санинструктор, на ходу срывая зубами колпачок с тюбика промедола.
— Да ерунда, кажется... — Пётр позволил стянуть с себя х/б.
Пуля прошла по касательной, глубоко распоров кожу и задев мышцу, но кость была цела. Чистое, «удачное» ранение. Санинструктор ловко залил рану перекисью и туго забинтовал плечо.
— Жить будешь, гвардеец. До свадьбы заживет, — хмыкнул медик. — Даже в госпиталь не спишут, если сам не захочешь.
Пётр криво усмехнулся. Свадьба... Слово из прошлой жизни больно кольнуло где-то под ребрами, сильнее, чем рана. Но глядя на свои окровавленные бинты и на то, как ребята перевязывают других, более тяжелых, он почувствовал странную уверенность. Это легкое ранение стало для него своего рода инициацией.
«Не убило — значит, буду жить», — подумал он.
Он встал, пробуя рукой движение — больно, но терпеть можно. Поднял свой АКС и пошел к заведенной БМД. Впереди был долгий путь к Салангу...

                Глава 5. «Возвращение в Рязань»

«Честь нельзя отнять, её можно только потерять».— Антон Деникин.

Жизнь — Отечеству (Родине), честь — никому – из Кодекса чести русского офицера.

      Встреча с мамой, отцом и сестренкой… Я стоял на пороге, прижимая к груди помятый в дороге голубой берет. Мать замерла, глядя то  в лицо, то на мой китель, где тяжело и непривычно для мирного дома поблескивали медали. Она всё пыталась разглядеть во мне того прежнего Петю, но видела мужчину с жестким взглядом и ранней, как первый иней, сединой на висках.
— Про Светку узнать не хочешь? — осторожно спросила она.
Я промолчал. Как объяснить ей, что за эти два года я стал старше отца? О чем я мог рассказать? О том, о чем молчал в своих коротких письмах, стараясь не напугать их? Не напишешь же в тетрадном листке о яростном «зелёном» огне в Панджшерском ущелье, о друзьях, оставшихся на каменистых склонах, или о том, как закипает кровь, когда вертушки не могут сесть под обстрелом. Письма были о погоде, о здоровье, о том, что «служба идет нормально».
— Пётр снова в Рязань собирается, — заступился отец, — только путь у него теперь прямой.
Он единственный понимал: я вернулся не доживать, я вернулся доделать то, что не вышло два года назад.
   А потом был стол, раздвинутый на всю тесную гостиную хрущёвки. Мать достала лучший сервиз, припасенный для больших праздников, и под накрахмаленной скатертью стол казался каким-то торжественно-чужим. Друзья набились в комнату, курили на балконе, поглядывали на мои медали и затихали, когда я ловил их взгляды. Они говорили о зачетах, о новых песнях «Машины времени», а я смотрел на полированную стенку с книгами и понимал: мой мир теперь здесь не помещается.
Прощались в тесном коридоре у зеркала. Сестра спрятала глаза, мать приникла к плечу, стараясь не задеть награды, а отец молча придержал дверь лифта.
Внизу, у подъезда, я в последний раз оглянулся на светящиеся окна нашей квартиры. Мой путь снова лежал на вокзал. Но теперь в кармане вместо школьного аттестата лежал военный билет с боевыми отметками и направление в ту самую Рязань. Круг замкнулся.
      Рязань встретила его пронзительным утренним воздухом. На перроне железнодорожного вокзала Пётр Савельев выделялся даже в толпе военных. Голубой берет был заломлен на десантный манер, а на отглаженной парадке, притягивая взгляды прохожих, тускло и благородно поблескивала медаль «За отвагу».
За эти два года он стал шире в плечах, а взгляд приобрел ту свинцовую жесткость, которую не спрятать за вежливой улыбкой. Он шел к КПП РВВДКУ имени Ленинского комсомола, и каждый шаг по рязанской брусчатке отдавался в памяти эхом афганских гор.
У входа в училище, где два года назад он стоял растерянным пацаном, Пётр столкнулся с тем самым офицером из мандатной комиссии.
— Старшина Савельев! — Пётр четко вскинул руку к козырьку, докладывая о прибытии для повторного поступления.
Полковник, поджарый и седой, прищурился, изучая планки на груди старшины и его заветренное лицо. Он медленно прочел фамилию в документах и вдруг хмыкнул, узнавая.
— Савельев? Знакомая фамилия! — произнес полковник, и в его голосе проскользнуло уважение. — Ты же тот парень, что в восьмидесятом срезался? Гляжу, время зря не терял. С «Отвагой» к нам  не так часто заходят поступать.
— Решил закончить начатое, товарищ полковник, — спокойно ответил Пётр.
В этот момент мимо КПП прошла стайка смеющихся студенток. Одна из них на мгновение обернулась — тонкий профиль, светлые волосы. Напомнили Светку.  Пётр на секунду замер, но сердце не екнуло. В его мире теперь были другие ценности: верность приказу, братство и честь, которую не купишь за обещания. Он вошел в ворота училища, даже не обернувшись ей вслед. Светка осталась в «прошлой жизни», а его жизнь начиналась здесь и сейчас.
    Жизнь в училище для Петра потекла по иному руслу, чем у большинства первокурсников. Вчерашние школьники, зачисленные в роту, смотрели на мир широко раскрытыми глазами, пугались окриков сержантов и с трудом привыкали к ранним подъемам. Для Савельева же всё это было лишь возвращением в привычную среду — только вместо афганской пыли здесь пахло свежей краской казарм и липовым цветом Рязани.
    Он был старше всего на пару лет, но между ним и сокурсниками лежала целая эпоха. На занятиях по тактике Пётр молчал, пока другие спорили по учебнику, но когда преподаватель — боевой подполковник — спрашивал его мнение, Савельев отвечал скупо и по делу, исходя из того, как это работает «на песке», а не на бумаге.
  Его китель с медалью «За отвагу» висел в каптерке, но все в роте знали — старшина Савельев пришел сюда не за корочками, а за правом вести людей в бой.
   К нему тянулись. Вечерами в «Ленкомнате»  парни из роты  затихали, когда Пётр начинал рассказывать не про подвиги, а про то, как важно проверять затяжку РД или почему в горах вода ценнее патронов.
   На первой же укладке парашютов первокурсники заметно мандражировали. Кто-то нервно шутил, кто-то по три раза перекладывал стропы. Пётр работал спокойно, методично, его руки помнили каждое движение до автоматизма.
— Савельев, чего не дёргаешься? — спросил его напарник по «укладочному столу», вихрастый парень из-под Тулы. — Первый прыжок в училище всё-таки.
Пётр на секунду замер, вспомнив, как прыгал в бездну в учёбке, и десантирование с вертолёта под Баграмом, когда небо казалось раскаленным железом.
— Первый прыжок здесь — это просто работа, — негромко ответил он. — Главное — приземлиться там, где тебя ждут свои.
    Иногда в увольнениях, проходя мимо городских кафе, где гремела современная музыка, Пётр чувствовал себя пришельцем. Он видел гражданских сверстников — они казались ему бесконечно юными и беспечными. А, Светка теперь виделась ему персонажем из детской книжки, которую он давно прочитал и поставил на дальнюю полку. Она хотела «жизни здесь и сейчас», а он учился жизни, которая измеряется годами службы и верностью долгу. 
Глава 6. «Чужие люди»
«Мы меняемся не потому, что стареем, а потому, что видим то, чего не должны были видеть» — Фронтовая мудрость.

    Воскресное увольнение. Рязань цвела, наполненная смехом и запахом мороженого. Пётр шел по улице Подбельского в своей безупречной курсантской форме. Он привычно отмечал взгляды девчонок — восторженные, призывные, — но внутри было ровно.
И тут он увидел её.  Светка выходила из кинотеатра под руку с невысоким парнем в модном вельветовом пиджаке. Тот что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками, а она смеялась — тем самым звонким смехом, который когда-то казался Петру лучшим звуком на свете.
Они прошли совсем рядом. Пётр инстинктивно поправил берет, его спина стала еще прямее. Светка скользнула по нему взглядом — по медали, по голубым погонам, по жесткому лицу. На мгновение она запнулась, в её глазах мелькнуло узнавание и тут же — испуг. Она сделала вид, что не узнала в этом курсанте того мальчишку Петю, которому писала   в Фергану, но почувствовала силу, которой не место в её уютном мире «без чемоданов».
Её спутник что-то спросил, и она, натянуто улыбнувшись, поспешила отвернуться, прижавшись к его плечу.
    Пётр не остановился. Он даже не замедлил шаг. «Вот и всё», — подумал он. Раньше он представлял эту встречу: как он докажет ей, как она пожалеет. А сейчас... сейчас ему было просто всё равно. Её «новая любовь» выглядела такой хрупкой и временной по сравнению с тем, через что он прошел и куда шел теперь.
Он свернул за угол, направляясь к училищу. Впереди был вечерний развод, завтра — стрельбы, а через пару лет — лейтенантские звезды. Его настоящая жизнь только начиналась, и в ней больше не было места для теней из прошлого.
                Глава  6. «Золотые погоны»
«Никто, кроме нас!»— Девиз ВДВ.

      Время не шло — оно неслось в бешеном ритме курсантских будней: лекции сменялись нарядами по столовой, караулы — бессонными ночами над географическими картами. И бесконечные, до кровавых мозолей, марш-броски в Сельцах. Там, на рыхлом рязанском песке, я снова чувствовал себя в строю. Когда взвод выдыхался, я молча закидывал на плечи второй автомат и тащил за лямку рюкзака отставшего сокурсника — привычка, вбитая в плоть и кровь еще за «ленточкой».
На занятиях по рукопашному бою я работал жестко, скупо, без лишней красоты — так, как учили в полку, где промах стоил жизни. Каждый спарринг, каждый выстрел на стрельбище и каждый новый парашютный прыжок  приближали тот самый день. Впереди маячил выпуск, и золото погон уже не казалось несбыточной мечтой мальчишки из восьмидесятого года.
   Июнь 1986 года. Рязань задыхалась от аромата цветущих лип. Но здесь, на плацу РВВДКУ, пахло иначе — надраенной гуталином кожей, свежим лаком и раскаленным бетоном.
Оркестр заиграл встречный марш. Пётр стоял в первой шеренге, чувствуя, как китель натянулся на груди. Подошла его очередь.
— Гвардии лейтенант Савельев!
Он четко подошел к столу, доложил. В руках оказался холодный темно-синий диплом и маленькая коробочка. Пётр прижал «ромбик» к ладони — тяжелый, настоящий.
А потом наступила тишина. Знаменная группа вынесла алое полотнище. Пётр сделал шаг вперед, опустился на одно колено. Ткань знамени пахла старой шерстью и порохом. Прикоснувшись губами к прохладному шелку, он вдруг вспомнил, как шесть лет назад карабкался по сыпухе под Рухой. Тогда он был просто солдатом, а теперь он был частью этого Знамени.
Проходя мимо трибун в последний раз, он вместе со всеми выкрикнул громовое "Всё!", и в синее рязанское небо взметнулись сотни монет, сверкая на солнце, как маленькие лейтенантские звезды».
Оркестр грянул «Прощание славянки». Пётр чеканил шаг в общем строю, чувствуя непривычную тяжесть на плечах. Золотые лейтенантские погоны горели на солнце так ярко, что слепило глаза. Офицерские  фуражки полетели в воздух. Четыре года в Сельцах, тысячи прыжков, сотни бессонных ночей над картами и тем самым Сканави остались позади.
Рапорт был написан заранее. Короткий, сухой, выверенный.
— Опять туда, Савельев? — полковник прищурился, глядя на шрам, едва заметный под воротником парадного кителя. — Ты же своё уже отвоевал срочником. Награды есть, ранение... Могу в ГСВГ отправить, в Германию. Тихая служба, пайки, цивилизация.
— Прошу направить в 345-й отдельный гвардейский, товарищ полковник. К своим.
Он получил предписание через час.
Вечером, перед самым вылетом с аэродрома «Дягилево», он стоял у рампы транспортника Ил-76. Светка... она прислала телеграмму. Просила встретиться «на нашем Арбате», писала, что «всё осознала». Пётр перечитал её мелкие строчки и разорвал листок. Клочки бумаги подхватил поток воздуха от ревущих турбин.
Удар по самолюбию, нанесенный когда-то Анной Павловной и смехом Светки, зажил. На его месте наросла броня. Он больше не бежал от математики или чьих-то насмешек. Он уходил к самолету, обретя новую, стальную опору — десантное братство.
— Товарищ лейтенант, разрешите посадку? — крикнул сержант из его новой группы.
— Пошел, гвардеец! — Пётр улыбнулся и первым шагнул в темное чрево самолета.
Впереди был Баграм. Впереди была Руха. Но теперь он возвращался туда хозяином своей судьбы. В глазах отражалось небо, а за спиной вырастали крылья, которые уже никто не мог подрезать.
                Эпилог. «Связь поколений»

«Небо — это не высота. Небо — это чистота помыслов» — Василий Маргелов (легендарный «Дядя Вася»).

    Десять лет спустя… Подполковник Пётр Савельев, кавалер двух орденов Красной Звезды, стоял на перроне вокзала, ожидая пересадки по пути в новый гарнизон. Его лицо пересекал тонкий шрам — память о Панджшере, где пришлось командовать взводом, а в волосах пробивалась ранняя седина. Рядом стояла женщина, которая за эти годы научилась собирать чемоданы за пятнадцать минут и не задавать лишних вопросов, когда муж уходил в ночь по тревоге. И эта женщина держала за руки маленькую девочку и мальчика. И в ней с трудом можно было узнать ту далёкую скромную отличницу - Катьку Воронцову. Теперь она была любимой женой, матерью и учительницей Екатериной Савельевой.
    В газетном киоске он случайно увидел знакомое лицо на обложке местного журнала — Светлана, теперь успешный работник торговли, позировала на фоне новой иномарки. Она выглядела счастливой в своем мире достатка и покоя, о котором когда-то мечтала. Пётр улыбнулся — спокойно и без горечи. Он не жалел ни о письме, сожженном в Фергане, ни о выбранном пути.
...Пётр  ощущал привычную тяжесть — но теперь это был не автомат и не переполненный боекомплектом «сидор», а годовалая дочь, доверчиво прижавшаяся к его плечу.
Он с любовью взглянул на жену, свою Катеньку, в глазах которой отражалось бескрайнее синее небо — такое же голубе  чистое, как над Гиндукушем в редкие минуты затишья, но теперь совсем не враждебное. В её взгляде не было фальши  и тех старых писем из прошлой жизни. Там была тихая гавань, ради которой стоило пройти через все засады под Рухой и ледяные ветра Саланга.
Старая рана на плече всё ещё ныла, напоминая о камнях Панджшера, но сейчас эта боль казалась далёким эхом. Десять лет назад он думал, что «сердце — женщине» было ошибкой. Теперь он знал: он просто ждал ту самую, которой не страшно доверить и сердце, и жизнь.
Пётр поправил фуражку, прижал к себе дочь, приобнял жену и сына  и пошёл к выходу с вокзала. Свой главный бой за право на это простое счастье он выиграл тогда, в восьмидесятом. А честь... честь по-прежнему оставалась при нём.
    В ту же минуту над вокзалом проревел заходящий на посадку военно-транспортный борт. Пётр невольно поднял голову, провожая его взглядом. А здесь на земле, просто была весна — такая же яркая, как в том далеком десятом классе, когда всё только начиналось.
    Наши дни.  Генерал-полковник в отставке Пётр Савельев стоит у мемориала воинам-интернационалистам. Ветер треплет седину, но выправка всё та же — десантная, Рязанская. На граните выбиты имена тех, кто не вернулся из-под Рухи, тех, с кем он был плечо к плечу в том огненном Панджшере и за кого мстил, сцепив зубы, на безымянных высотах Гиндукуша.
Его палец медленно скользнул по холодным буквам: «Василий Ситников. 1961–1980». Тот самый Васька из Сибири, которого они грузили на броню под свист пуль, пока «зелёнка» выплевывала огонь.
Пётр закрыл глаза. На мгновение гул городского парка стих, уступив место реву турбин Ил-76 и трескучей сухой тишине ущелья. Он снова почувствовал под ладонью горячий скальник и вкус пыли на губах. Тогда, сопливым пацаном с простреленным плечом, он впервые осознал цену слов «Честь — никому». С этой честью он прошел Фергану, Карабах и Грозный. С ней он выводил полки из окружения и входил в кабинеты, где решались судьбы стран. Он не предал тех пацанов, что остались лежать в каменистой засыпке Рухи. Он прожил за них долгую, трудную и честную жизнь.
Позади послышались легкие шаги.
— Деда, мы идем? — маленькая ладошка внука, так похожая на ту, что он когда-то сжимал на перроне десять лет спустя после Афгана, коснулась его руки.
Генерал выдохнул, расправляя широкие плечи.
— Идем, внучок. Идем.
Он в последний раз коснулся холодного камня, будто передавая привет в ту далекую осень восьмидесятого, и, не оборачиваясь, зашагал по аллее. Честь была при нем. Жизнь продолжалась.