Книга третья Прибалтика Глава 2 Варьете Фейшнера

1. Забытые имена


Тоська шла по узенькой улочке Старого города, разглядывая серые каменные стены зданий, которые обязательно должны были хранить тайны. Когда-то она, еще студентка-практикантка, была на экскурсии со своими подопечными учениками. Экскурсовод с «антимолочной» фамилией Никифоров («Не кефиров», смещал он ударение) знал много этих городских тайн и рассказывал им о них.
Она шла после выполнения задания завхоза Дома Гросмана: обновить стенд для стрельбы в тире новыми рисунками, современными и веселыми.
Тир как раз и находился в одном из таких старых зданий. Наверное, он тоже хранил какую-то свою тайну, а может здесь раньше был обычный склад с большими серыми крысами.
Заведующий тиром, пожилой мужчина из бывших военных, встретил ее доброжелательно и даже поучил стрелять из пневматической винтовки по мишеням. Тоська пару раз промазала, один раз попала: завертелся пропеллер на самолетике.
Потом ветеран вывесил табличку, что тир закрыт по техническим причинам и ушел на улицу курить, а Тоська принялась за работу.
Она нарисовала на стенде современных персонажей мультиков Волка, Зайца, веселый пейзажик с голубым небом, белыми облаками и красным солнышком.
– Закончила, – выглянув на улицу, позвала она ветерана.
– Ну что, – одобрительно оглядел он ее работу. – Хорошо! Живенько так!
– Больше ничего не надо?
– Да нет. Свободна. Николаю Иссаковичу – привет!

  На тротуаре у старого каменного дома стояла небольшая группа экскурсантов. Слышался громкий голос экскурсовода.
Тоська подошла поближе. Надо же! Это был тот самый Никифоров, экскурсовод с «антимолочной» фамилией.
– Бывшее кафе Фейшнера… – вдохновенно звучал его голос. – Запах сдобы и свежесваренного кофе стоял здесь с утра. А вечерами звучала живая музыка Брамса и Листа. Сын кондитера Генриха Готлеба Фейшнера, Генрих Артур, окончив лейпцигскую консерваторию, вернулся домой профессиональным композитором и стал владельцем этого кафе-кондитерской. Теперь здесь собирались его друзья: молодые литераторы, поэты, музыканты. Приезжал в Ревель из Тойла Игорь Северянин, «король поэтов», и, вздернув подбородок, играя «роль гения», читал свои стихи и переводы стихов своего друга, «певца эстетизма» поэта Алексиса Раннита. Поэтические строки ложились на музыку, которая уже звучала в оригинальном и утонченном музыкальном воображении композитора Генриха Фейшнера.
Поэт Раннит слушал декламацию, аккуратно выпуская кружевные облачки дыма. Белели бесстрастные лица женщин, одно лицо волновало: оно, как вуалью, было окутано прозрачным дымком, поднимающимся из чашки с кофе, поднесенной к розовым губам...
 
Много кружев табачного дыма
мной развешано под потолком.
Ликов женщин мел розов от грима.
Я любуюсь тобою тайком...

Я читаю в лице твоем детском, –
что от краски свежее, чем торт,
что дороже молитвы поэтской
для тебя кофэ поданный сорт! 

Однажды поэт и философ Рихард Рудзитис, будущий «бард святого Грааля», как его назовут Рерихи, приехал из Риги к другу Алексису Ранниту, и тот привел его в кафе Фейшнера.
Он не пригласил его к себе домой, в свое святилище, куда он приглашал своих редких гостей. Рудзитиса это задело, но он философски-мужественно отсидел в прокуренном воздухе кафе, и к концу у него возникло сравнение его дымной атмосферы с «преддверием ада» и когда...
– Зачем вы рассказываете нам об этих, никому неизвестных людях? – вдруг перебил экскурсовода крупный мужчина в шляпе и даже недовольно повернулся, оглядывая слушающих и призывая к поддержке: – Зачем вы о них вспоминаете?
Тоська успела рассмотреть на лацкане его пиджака значок в виде красного знамени c профилем писателя Горького, цифрой 50 и надписью «Союз писателей СССР».
«Потом побежит жаловаться. И пришлют проверку, и экскурсоводу опять повысят категорию. Он про такой случай рассказывал. А может, сейчас уже всё серьезней?» – подумала Тоська. Наверное, экскурсовод подумал так же.
Он быстро глянул на писателя и сказал:
– Это уже давно забытые персонажи забытого кафе Фейшнера! – и с улыбкой добавил: – Кстати, здесь пекут очень вкусные слоеные пирожки. Особенно вкусны с морковной начинкой! Продолжаем нашу экскурсию. Проходим дальше…

«Неизвестные никому и вспоминать о них не надо! Поэта Ходасевича тоже не хотели вспоминать… А вспомнили. Стихи, как светлячки в ночи…» – думала она, идя домой. Гросман разрешил ей, как закончит в тире, не возвращаться на работу.
Дома был муж. Сидел за столом, что-то писал в тетради. Она присела к нему за стол.
– Ты знаешь такого поэта Алексиса Раннита?
– Стихи знаю. В переводе Северянина. Вот помню…

Седого моря шелк, взгляните,
весь в узких бликах скучных чаек.
На синепламенном граните
тишь севера, сидит, качаясь…

– Мне даже показалось, что я услышала крики чаек и морем запахло.
– Северянин умел создавать пространство цвета и звука.
– А Раннит?
– Он, вообще-то Алексей Долгошев.
– Русский? – ахнула Тоська.
– Наполовину. На русском я его стихов не читал. Только некоторые переводы знаю.
– Всё-то ты знаешь!
– Ну не совсем всё… А почему ты про него спросила?
– Один экскурсовод сейчас рассказывал и даже продекламировал его стихотворение, тоже в переводе Северянина.
– А почему экскурсовод о Ранните заговорил?
– Он про бывшее кафе Фейшнера рассказывал…
– А я и про него тоже знаю… – сказал он даже с некоторым удивлением.
– А про кафе ты откуда знаешь? – удивилась и Тоська.
– У Яана Крооса прочитал. В его романе «Полет на месте».
– И что там?
– Значит, так… В сороковом году кафе было национализировано и переименовано. Потом пришли немцы. Вот Кроос кафе и описал в это время. Как картину нарисовал… – он отвел взгляд в сторону, побегал глазами и продолжил, вспоминая: – Гнетущая комбинация винно-красного и черного цветов... с приходом немцев незыблемо сохраняла свой символ: кровь и насилие… и немцы, разбросанные среди публики сине-зелено-серыми пятнами, были будто разбрызганный свинец…
– Хорошо!
– Там теперь работает варьете! – Глеб поворошил на столе стопку газет, вытащил одну.
– Вот смотри – объявление о дополнительном наборе в труппу. Не хочешь попробовать? Помнишь, как в зимнем санатории на пуантах под песенки Чайковского плясала?
– Помню. Не плясала, а танцевала! И не под песенки! Мне Анна Яновна, кстати, дала рабочий номер телефона своей сестры, работающей в варьете. Ее Пяйве зовут. А я сразу нашла работу художника и не позвонила. И очень правильно сделала. Когда ты с завода ушел, кто нас выручил? Вот! Сотрудники Дома. А в варьете никто бы не стал помогать!
– Ну сейчас-то нас вроде не выгоняют! Позвони!
– А моя работа?
– Всё успеешь! Николай Исаакович прикроет.
– Ну да… – кивнула Тоська.– А какой там номер телефона?
Глеб подсунул газету, она достала из сумки записную книжку, нашла номер…
– О, тот же самый! Звонить не буду. Когда там просмотр? В субботу?


2. Варьете

И в субботу Тоська отправилась в варьете Фейшнера наниматься в труппу. Поднялась по широкой лестнице кафе, вошла в полутемный зал. Дневной свет из дальних больших окон, неплотно задернутых шторами, тускло освещал его. Тоська увидела панели винно-красного и черного цветов. «Надо же, как в романе!» В глубине зала на фоне светлого задника проступали контуры высокой круглой сцены. Перед ней за столами сидели люди, разговаривали, курили. Над ними, в узкой полосе света, клубился дым.
«Много кружев табачного дыма мной развешано под потолком...» – вспомнился поэт Раннит.
Тоська не любила запах дыма в помещении.
Зато вечером в морозном воздухе на узкой улочке  Старого города с удовольствием вдыхала аромат дыма модных сигарет «Золотое руно» от идущего впереди прохожего. Такой медово-ванильный аромат в сочетании с запахом свежего снега ей нравился.
Молодой черноволосый мужчина повернулся к ней.
– На конкурс? Переодеваться и на сцену!
Тоська переоделась в гримерной, поднялась на сцену. Давно она не танцевала. Но как только зазвучала музыка, тело сразу ожило и подчинилось ее ритму. Она танцевала, стараясь не смотреть на лица сидящих в зале. Некрасивая женщина в очках курила, жадно затягиваясь, как будто заглатывала воздух. Выпуклые глаза под толстыми стеклами очков ничего не выражали. Остальные курящие молодые артистки шушукались между собой совсем неблагожелательно. Особенно ядовито сверкали глаза у одной, носатой брюнетки.
– Ты сначала ее научи ходить! – громко бросила она черноволосому. Но тот не обратил внимание на реплику опытной интриганки. Он разглядывал Тоську. Доброжелательно и с удовольствием. Это придавало ей уверенности.
– Пяйве, – обратился он к курящей женщине в очках, когда закончилась музыка, и Тоська сошла со сцены. Пяйве, последний раз заглотнув дым, затушила сигарету, поднялась и неспешно подошла тяжелой походкой бывшей балерины.
– Возьми ее данные, и на следующей неделе жду ее на репетиции!
– Думаешь – «золотая рыбка»? – критически оглядела она Тоську в упор сквозь толстые стекла. Деликатность ее, видимо, была утрачена еще в кордебалете балетной труппы.
И Тоська ничего на стала говорить ей про то, что она знакома с Анной Яновной, ее сестрой.

***

– Меня приняли! – объявила Тоська Глебу. – На следующей неделе уже иду на первую репетицию!
– Поздравляю! Я рад.
– А я нет! Я еще думаю, идти ли? Какие-то там все неприветливые, недружелюбные!
– Ну а что ты хотела? С чего им вдруг тебя привечать? Не Плисецкая же!
– Да ее бы они сразу съели! Вот Ритка Погосян им не по зубам! Знаешь такую?
– Кто ж не знает Ритки Погосян!


3. «Великая игра жизни по Ритке Погосян»

У Ритки Погосян был деловой характер и красивые ноги. Или – наоборот? Сначала красивые ноги, а потом – деловой характер? Что в жизни важней: характер или ноги? Что считать главным? Ум? Надька была умной...
Собираясь на первое свидание, она побрила ноги и насовала ваты в лифчик. Кавалер обалдел от ее достоинств и тут же сделал ей предложение. Когда же он был допущен к телу, было поздно: они уже поженились...
И она поняла, как сама она для себя сформулировала, «великую игру жизни». И одно из правил поведения в этой игре такое: чтобы чего-то достичь, надо казаться лучше, чем ты есть на самом деле.
И эта максима поведения боком вписалась в нравственный закон Канта, стоило только говорить о себе без относительно человечества. От этого его категорического императива не убудет, а ей сгодится.   
Работала Ритка Погосян на серьезной работе в каком-то плановом отделе. Красивые ноги не мешали ее уму и деловитости. Но были не востребованы. На работе они скрывались под столом, под длинной юбкой или брюками.
Но желание их показывать было неистребимо. Показывать стильно, с куражом! Волна этих желаний унесла Ритку Погосян в варьете.
Ее максима «великой игры» вписалась в законы варьете, как и в закон Канта – боком! Подвел опыт работы в плановом отделе, где вострился ее деловой ум. Ритка решила, что если нет ничего в голове, то зритель это видит и встречает танец прохладно. У самой Ритки Погосян на лбу под челкой было нарисовано высшее техническое образование. Она считала, что это украшает танец и поднимает танцовщицу в глазах зрителей. Но зрители про ее «максиму» ничего не знали и с восторгом встречали «матрешковую» танцорку Соньку, у которой на лбу было написано незаконченное среднее, а лучезарная улыбка и блеск голубых глаз заставляли их с восторгом забыть свое и законченное, и незаконченное, и его отсутствие, и собственные ученые степени... и хотелось потерять голову и забыть о сопромате.
Скоро Ритке Погосян стало тесно варьете, и она ушла оттуда, но сцену не оставила.  Одни говорили, что ее видели в Македонии. Другие утверждали, что в это же время ее наблюдали в Ливане, третьи убеждали, что именно Погосян мелькнула в шоу в Болгарии. Потом прошли слухами Италия и Чехословакия... И наконец, кто-то сообщил, что в Турции она получила звание миссис Мира!

– В варьете в игру Ритки Погосян не играют. Играют в игру наоборот: для того, чтобы чего-то достичь, надо показать других с худшей стороны!


***

– Это что, твоя настоящая грудь? – спросил хореограф Шура.
Тоська стояла в прозрачном шифоновом балахоне, дожидаясь выхода в танце морских волн.
– Моя. Настоящая.
– Приятно смотреть! Забытое удовольствие!
Длинноносая «ветеранша» варьете сверкнула глазами в ее сторону. Тоська уже знала, что сейчас последует язвительная реплика, которая должна поставить ее на место, чтобы она не подумала, что слова Шуры – правда.
Но зазвучала музыка волн, и она скользнула на сцену под ядовитое шипение...
 

4. Новый хореограф Тынис


Хореограф Шура был талантлив, тактичен и дружелюбен.
Но скоро пошли слухи, что он собирается уезжать. Оказалось, что это не слухи. «Отпустите к сыну в Израиль!» – вспомнила Тоська плакат в окне московской многоэтажки.
Шуре не пришлось писать такие плакаты. Может, права была Алевтина, коллега Тоськи по прежней работе в ИВЦ, и здесь к евреям относятся лучше, чем к русским?

***

Шуру вызвали в партком. Партком заседал в кабинете директора кафе имени «Фейшнера». Директор, полный  мужчина с багровым лицом пьющего гипертоника, всегда веселый, всегда подшофе, похожий на старого провинциального актера, спросил, понимает ли Шура, что своим отъездом он наносит урон коммунистическим идеалам?
– Конечно, понимаю! – сказал Шура, и секретарь парткома, укоризненно покачав головой, выразительно указал пальцем на стол. Шура понял этот жест правильно и положил партбилет туда, куда указал палец. На этом официальная часть была закончена. Вечером он устроил в варьете прощальную вечеринку и вскоре уехал.
На его место пришел национальный кадр Тынис, выучившийся в Ленинграде на режиссера массовых зрелищ. Его ноги находились в постоянном движении: он что-то непрерывно сочинял, отстукивая ими. Молодой и амбициозный, с книжкой Касьяна Голейзовского под мышкой.
Эту деталь подметил столичный журналист Михаил Запорожец, регулярно бывающий по своим делам в городе и обязательно – в варьете.
– О, Маэстро! – так обращался он к новоиспеченному хореографу. Тому это нравилось. Он любил лестный восторг и внимание к себе. Зачем Тынису была нужна книжка балетмейстера Голейзовского, человека с энциклопедической культурой? Непонятно.
Хотя восторженный журналист мог и придумать эту деталь, чтобы придать значительность герою своих статей.
А может, это  было правдой, и Голейзовский был кумиром молодого хореографа? Воодушевлял его на свои открытия?
Но новый хореограф не был оригинален и открытий не делал. Чужая хореография питала его фантазию.
Тынис был толковым режиссером. Видно, его хорошо обучили в вузе. Он мог срежиссировать танец. Но, в отличие от ценителя женской красоты хореографа Шуры, был к ней безразличен. Женщин он не чувствовал.
Его фавориткой стала несостоявшаяся балерина Эльма. Она была умна, некрасива и манерна. Манерность она выдавала за артистизм, скрывая внутреннюю зажатость и стеснительность.
Для нее он поставил милый танец «Официантка». Роль «летящей» по сцене подавальщицы с чашкой кофе на блюдце подошла Эльме. Она летела, ловко перебирая жилистыми ногами с выгнутым подъемом, в длинной юбке-размахайке, с осанкой официантки – плечами внутрь. Это был ее коронный номер.
Но в интервью она обстоятельно объясняла, что ее «официантка» в трактире – не проститутка, а очень даже порядочная женщина. Она читает книги и ведет дом. У нее есть муж и пара очаровательных детишек. Она – хорошо воспитанная дама.
– Танцовщица в трактире – не дама, – поддел ее интервьюер для остроты интервью.
– Это не так! – тут же разволновалась она от его непонимания. – В танце –это только игра. И никакого эротического подтекста!
В этом она могла быть спокойна: эротики в ее танце не было.
Тынису больше нравились мужчины. И сам он нравился себе. В нем был эгоизм артиста: он злился, когда публика отвлекалась от его танца на разговоры. С него не должны были спускать глаз. Его должны были видеть!
Для себя и миловидного молодого танцора Тынис поставил танец в стиле Фреда Астора. Они отстукивали по паркету металлическими набойками туфель, синхронно двигаясь, как связанные невидимой нитью, лишь изредка взглядывая друг на друга. Их глаза сверкали из-под низко надвинутых шляп. И от их танца со сцены в зал шел эротический заряд.
Всё-таки столичный журналист придумал книжку Голейзовского под мышкой Тыниса. Его кумиром был не Голейзовский. Его кумиром был Фред Астер. Тынис мечтал танцевать, как он, петь, как он. И хотел его славы.



 5. Стиль a la folie


Костюм для Тоськи a la folie, сделал Глеб.
Он к тому времени уже успел поработать на ювелирном заводе. И теперь у него была своя мастерская, а к ней – его умелые руки и безукоризненный вкус.
Из граненых стеклянных бусин он сплел замысловатые погончики на плечи, ошейничек на шею, искусно переплел прозрачные бусины в браслеты на запястья и на руку выше локтя. Вплел жемчуг. Спаял из проволоки каркас для головного убора. Его Тоська расшила стразами, стеклярусом и бисером...
В азарте Глеб съездил на птицефабрику и надергал куриных перьев. Пуховое куриное перо – это маленькая копия пера страуса. Безумно красивое! Опахало для императрицы Лилипутии Свифта.
А собранные вместе, искусно закрепленные в полоске тюля на длинной проволоке-ости – они превращались в одно большое страусиное перо. Из них получился роскошный веер по образцу веера из оперного театра.
Эспри из трех лже-страусиных перьев возвышался белым воздушным облаком над головой.
И еще треугольник трусиков, так же расшитых стразами, и туфельки...

Этот костюм стал настоящим украшением программы варьете кафе имени Фейшнера! Танцовщица надела его для показа коллегам и в свете прожекторов вышла на сцену.
 И тут же была заклевана недобрыми репликами и злыми завистливыми комментариями коллег. Сработала «анти-погосянская игра жизни»! Все решили, что этот костюм «для показа голых сисек». И она выделывается!
Никто не увидел красоты самого костюма! Оправы, подчеркивающей очарование почти обнаженного женского тела. Не заметил изящества переплетений матового жемчуга и хрустального стекла, играющего радужным блеском в лучах света. Для всех это был костюм для стриптиза.
Танцовщица стушевалась. Костюм тут же примерила на себя другая – с ногами и внешностью похуже, зато «сиськами» побольше.
Вышла на сцену, и тут же раздались мстительные аплодисменты. И та, первая, была благополучно оттерта. Она не сопротивлялась.
Она знала, что никто из них не испытал folie douce, что испытала она. Никто не участвовал в процессе творческого созидания. Никто не знал, как были радостны минуты вдохновения его создателя.
Сейчас этот блеск стал разменной монетой в начавшемся балагане и скоро поблекнет, сотрется о жадные до амбиций потные женские тела. Мастеру об этом она не рассказала. Его костюм будет жить. Он уже  оставил о себе память. И пусть теперь другие выходят в нем на сцену.
Она была первой.