Пингвины умеют летать. Часть третья

Пингвины умеют летать  -3-


Вопрос висит в воздухе.

— В твоей реальности я не облажался?

Она молчит так долго, что туман успевает трижды сменить направление. Сизые клубы выползают из реки, лижут гранит, цепляются за её пальто. Она стоит на верхней ступеньке. Потом спускается обратно.

Медленно. Ступенька. Пауза. Ступенька. Каблуки стучат по камню сухо, зло, будто выбивают дробь на моих рёбрах.

Она садится рядом. Вплотную. Я чувствую холод её пальто через своё. Ткань к ткани, сырость к сырости. Шерсть пахнет туманом и ещё чем-то… ванилью? Нет. Тишиной. Её запах — это запах серого.
Она поднимает руку. Медленно. Ладонь ложится мне на грудь, туда, где сердце дубасит о рёбра, как пойманная птица.

— Здесь, — говорит она тихо. — В той реальности. Ты не молчал.

Я смотрю на её руку. Пальцы длинные, без колец. На безымянном — бледная полоска незагорелой кожи. След от кольца. В той реальности оно есть.

— Ты сказал всё, — продолжает она. — Всё, что думал. Чего боялся. На что надеялся. Ты не стоял в дверях, как каменный. Ты говорил три часа. А я слушала. И осталась.

Я закрываю глаза. Внутри разливается лимонное. Раздражение пополам с кислотой. Оно разъедает изнутри, потому что я знаю: она не врёт. В той реальности я другой. Там я – тот, кем притворялся все эти годы в своих книгах. Герой. Который не молчит.

А здесь — я.

И сейчас этот здешний я должен сказать правду. Ту, которую носил под рёбрами пять лет, завёрнутую в красивые оправдания.
Я открываю глаза. Смотрю на реку. Вода сизая, тяжёлая, как ртуть. Ни одного блика.

— Ты знаешь, почему я молчал? — говорю я.

Она не отвечает. Ждёт.

Я собираю слова. Они липкие, лимонные, горчат.

— Я молчал не потому, что не любил. Не потому, что не хотел унижаться. И не потому, что давал тебе свободу, как я сам себе врал эти пять лет.

Я чувствую, как её ладонь на моей груди становится тяжелее.

— Я молчал, потому что… потому что мне было выгодно, чтобы ты ушла.

Вот оно. Сказал.

Тишина теперь не серая. Она чёрная. Абсолютная. Даже вода перестала плескать.

— Понимаешь, — говорю я, и голос скрипит, как несмазанная дверь, — если бы я говорил, если бы я боролся, если бы я вывернулся наизнанку, а ты бы всё равно ушла… это значило бы, что я недостаточно хорош. Что я проиграл по-честному. Что причина во мне.

Она молчит. Я чувствую, как холод её ладони просачивается сквозь пальто, сквозь рубашку, сквозь кожу.

— А так… — я усмехаюсь. Губы не слушаются. — А так я могу делать вид, что виновато моё молчание. Что если бы я сказал, всё было бы иначе. Что я — жертва обстоятельств, трагический герой, а не просто мужик, которого разлюбили.

Лимонное разливается по венам. Оно жжёт.

— Я молчал, потому что это позволяло мне сохранить иллюзию собственной значимости. Пока я молчу — я загадка. Я глубина. Я тот, кто мог бы, но не стал. А если бы я заговорил, ты бы увидела, что за молчанием — пустота.

Я поворачиваю голову. Смотрю на неё.

Она смотрит в ответ. Глаза серые, как Нева. Почти без зрачков.

— Это моё алиби, — говорю я. — Красивое. Удобное. Я носил его пять лет, как орден. «Я молчал из гордости». «Я не унижался». «Я дал ей свободу». А на самом деле…

Я запинаюсь.

Лимонное добирается до горла. Душит.

— На самом деле я просто боялся, что ты посмотришь на меня и увидишь, что я — никакой. Что я не герой. Не писатель. Не мужчина. А просто…

Она убирает руку с моей груди.

Холод уходит. Остаётся пустота. Такая же серая, как всё вокруг.

Я смотрю на свои руки. На пятно от кофе, которое так и не оттерлось. На морщины. На пальцы, которые тридцать лет печатали чужие подвиги, потому что на свой не хватило смелости.

— Скажи, — шепчу я. — В той реальности. Тот Арсений, который не молчал… он правда чего-то стоит? Или он просто лучше врёт?

Она наклоняет голову. Тени на её лице меняют геометрию. Скулы становятся острее. Глаза глубже.

— Хочешь правду? — спрашивает она тихо.

Я киваю. Горло сжато. Слова не проходят.

Она смотрит на меня долго. Очень долго. Потом поднимает руку и касается моего виска — там, где пульс. Кончики пальцев ледяные. Под ними — лимонное, серое, сизое — всё смешивается в одно.

— В той реальности, — говорит она, — ты тоже боялся. Тоже сомневался. Тоже не знал, стоишь ли ты чего-то.

Я замираю.

— Но ты говорил. Не потому, что был смелым. А потому, что боялся молчания больше, чем правды.

Она встаёт.

Пальто опять стекает с неё серой водой. Шарф мотается на ветру.

— А здесь, — она смотрит сверху вниз, и в её глазах нет осуждения, только констатация, — здесь ты выбрал молчание. И теперь ты знаешь, какой выбор делает тебя тем, кто ты есть.

Она разворачивается и идёт к лестнице.

Я смотрю на её спину. На лопатки, которые двигаются под мокрой тканью. На шарф, который бьётся на ветру, как пойманная птица.

Она поднимается. Ступенька. Пауза. Ступенька.

На верхней площадке останавливается. Полуоборот. Профиль.

— Арсений, — говорит она не оборачиваясь.

Я не дышу.

— Тот Арсений, в той реальности… он до сих пор просыпается по ночам и думает: «А что, если бы я промолчал?»

Пауза.

— А ты теперь знаешь.

Туман смыкается за её спиной.

Я сижу на скамейке. Один. Руки на мокром дереве. Пятно от кофе въелось в кожу — не оттереть.

Лимонное внутри сворачивается, затвердевает, превращается в камень.

Я думаю: она права. Тот, другой, наверное, тоже не спит. Тоже мучается. Тоже гадает, правильный ли выбор сделал.

Разница только в том, с чем просыпаться.

С вопросом «А что, если бы я сказал?»

Или с ответом. Который теперь у меня есть.

Я смотрю на небо. Оно сизое. Тяжёлое. Без просвета.

Где-то там, за тучами, солнце. Наверное. Я не вижу, но оно есть.

Как та реальность, где я не молчал.

Которая теперь будет сниться мне каждую ночь.

До конца.