Книга третья Прибалтика Глава 3 Перестройка

***

Тоська оказалась права. На следующий день к ней домой прибежал испуганный приятель-хиппи, противник советской власти. Прибежал и сообщил, что он только что из мастерской. Зашел в мастерскую, а там – серьезные люди из «конторы». Что-то опять ищут...
– Опять бриллианты?
– Нет, что-то запрещенное. Глеб просил передать, чтобы ты посмотрела дома, всё ли в порядке.
– Юр, на всякий случай, возьми с собой... – вспомнила она про гибрид «Раковые яйца», но не успела договорить.
– Не-не-не! – взвился хиппи, чуть из штанов не выпрыгнул. – Они сказали, чтобы я ничего из дома не брал! Они проверят! Я и так помог. Предупредил! Не каждый бы так смог!
И храбрый хиппи бросился прочь, только джинсы «нулевого облегания» мелькнули в дверях...
Через полчаса в дверь позвонили.
Открыл Хейки. С похмелья он был всегда злой и грубый. Ему сразу не понравились звонившие. Потому что они были трезвые, чистые и от них пахло парфюмом. Такие бутылку с собой не принесут.
– Чего надо?
– Соседку вашу, Антонину! – вежливо ответили ему.
Тоська была на кухне, жарила котлеты. Она услышала их разговор и насторожилась. Голос был незнакомый.
– Тонь, – заглянул на кухню Хейки, – к тебе из ментовки...
Тоська вышла. Перед ней стояли два аккуратных молодых парня, в черных костюмах и белых рубашках. «Не милиция»! Тоська уже их различала. Такие «шестерки». Она вдруг подумала, что так выглядел ее завидный институтский кавалер, музыкант и спортсмен. Его после окончания института тут же завербовали в областное КГБ. Как-то она увидела его на такой службе: в стайке одинаковых аккуратных черно-белых мальчиков он придерживал парадную дверь, куда входило важное пузатое начальство. Тоська встретилась с ним взглядом и сразу же отвела глаза в сторону, чтобы не конфузить его. Он не отвел. Наверное, он такой же «шестеркой» первое время бегал и выполнял дурацкие приказы... Как вот эти...
– Ваш муж просил отдать нам кое-что. Вы знаете что. Мы спрячем. Это в ваших же интересах!
Честнее глаз, чем у них, Тоська в жизни не видела.
– А кто вы такие? Я вас не знаю.
– Друзья! – предсказуемо ответили они в один голос.
– Вы опоздали, мои храбрые друзья. Вас опередили ваши друзья из другой конторы. Идите и доложите своему начальству, что вы задание завалили. Плохо работаете.
Сказала так Тоська и закрыла дверь.
Из комнаты тут же появился протрезвевший Хейки. За спиной маячила его очередная подруга. Предыдущая ушла от него в Тоськином плаще. Сняла его с вешалки, надела и ушла.
Они подслушивали.
Выскочил в коридор из своей комнаты и Соломон Маркович.
Смятенные чувства уже оставили его. Он был воодушевлен.
– Надо жить просто и честно, как живут все честные люди! Смотреть русское телевидение, а не «финнов»! Есть простую еду. Они придут, заглянут на кухне в кастрюлю: «Каша!» И уйдут! – нервно говорил он с интонациями Тоськиного свекра.
(Тот тоже, узнав про обыски, разозлился не на «конторских», а на их жертвы, то есть на сына с невесткой. И тоже сказал про кашу… «Надо жить, как все! Не деликатесы есть! Простую еду... Они придут, заглянут на кухне в кастрюлю: «Каша!» И уйдут!» Свёкра можно было понять. Он был напуган жизнью. Отца его, краснодеревщика из Киева посадили по доносу, когда кому-то понадобилась его хорошая квартира. Наверное и у Соломона Марковича была причина бояться…)
– А то и к нам придут! – проблеял Хейки. Подруга кивала головой за его спиной.
– Хейки, заткнись! Честные люди! Пусть лучше твоя краля плащ мой вернет! – крикнула Тоська и повернулась к Соломону, озвучив причину его боязни. – «Ка-аша»! А сами левые заказы принимаете!
Соседи исчезли.
А Тоська еще некоторое время рассеянно переворачивала котлеты, потом выключила под ними газ и ушла к себе. Стала думать. И посоветоваться-то не с кем. Не с Хейки же! Он вон тоже ошибся! «Люди» был не из ментовки, а «оттуда»! Тоська вдруг вспомнила, как недавно в компании журналистов, которые уже почувствовали себя свободными и независимыми от цензуры и органов, Михаил Рогинский-Копытин продекламировал:

Товарищ, знай: пройдет она,
Так называемая «гласность»,
И вот тогда госбезопасность
Припомнит наши имена!

Журналисты, помнится, радостно заржали: «Конторы уже скоро не будет! Некому будет припоминать!»
Может, и не будет, но пока есть. Вот приходят, пугают: «никому... в ваших интересах...» Опять раздался звонок в дверь.
Хейки открыл. И тут же радостно заорал, кого-то приветствуя. Пришли собутыльники, принесли водку. Иначе бы он так не радовался. Галдя, они ввалились к нему, зашумели...
Живут же люди. Никого не боятся. Никому не нужны. Ни милиции, ни органам. А вот гениальный Кантор почему-то нужен. Он ведь не диссидент, не антисоветчик. Запрещенные книги читает? Так он человек начитанный, умный, разберется... Не все книги – литература. Чего к нему привязались? Хейки с друзьями вообще книг не читают. Опер сказал, что Кантор с «гнильцой». Скорее, это к Хейки можно отнести. Теперь вот и ко мне привязались. Я что, тоже «гнилая»? Одним словом, «логыки не ишши», как сказал когда-то Брежнев Райкину, когда тот пожаловался на глупость чиновников в области культуры.
Вот какая могла быть логика, например, в таком поведении «человека из органов», – вспомнился ей случай… Как-то она была участницей похода через Клухорский перевал. Закончился поход в Сухуми в доме отдыха. Купались, загорали, пели, танцевали… Как-то вечером группа, встав в круг, ритмично двигалась под Высоцкого: «вдох глубокий, руки шире...». Тоська шла мимо с утюгом, который взяла в администрации. Ее позвали танцевать, она поставила утюг в центр круга, чтобы не забыть про него, и заплясала с остальными...
К ним тут же подошел молодой человек в костюме и, остановив музыку, строго сказал, что танцевать с утюгом посередине нельзя. Потом он выяснил, что утюг поставила Тоська и велел ей пройти с ним для дальнейших выяснений. Они прошли в отдельный кабинет на первом этаже дома отдыха, и молодой человек записал ее данные. Про себя сказал, что он «оттуда», привычным жестом указав пальцем в потолок. Но Тоська была крайне молода, не испугалась и стала весело препираться. Препирались они долго. Тоська выясняла, вокруг какого предмета можно плясать... Приводила в пример разные: новогоднюю елку, костер… Наконец ему эти препирательства надоели, и он пригрозил, что если еще что-то подобное повторится, то про это будет сообщено по месту ее работы! Ну и где здесь «логыка»? Прав был дорогой Леонид Ильич!
Хейкины гости уже топтались на кухне. «Я же котлеты на плите оставила!» – вспомнила Тоська, но не пошла за ними. «Они их все равно уже сожрали».

Пройдет время, и «Кантор» сможет увидеть написанные на него доносы. Узнает, кто их написал. И не удивится.
А обученный им подмастерье откроет потом свою мастерскую по ремонту очков и будет, как ни в чем не бывало, работать.
Имя этого мальчиша-плохиша Володя Минаев.

***

Все эти события последнего времени с обысками, милицией, органами лишили Тоську спокойствия и уверенности. Она ждала неприятностей, которые должны были обязательно последовать и неминуемо «отравить им жизнь», как сказал всезнающий журналист Рогинский-Копытин.
Каждое утро она заглядывала в почтовый ящик: нет ли там писем с доносом и «разоблачениями»? Нет ли ее фотографий из варьете? Вдруг их определят как запрещенную эротику? – испуганно думала она.
На нее как будто морок нашел.
Но однажды в книжном магазине она увидела книгу прозы и стихов местной поэтессы, «нашей местечковой Ахматовой», как уважительно назвала ее издательница Валентина. Поэтесса, помнится, страшно обиделась.
Тоська полистала, прочитала кусочек прозы, споткнулась на первой тяжелой метафоре. Стихи поэтессе удавались лучше. На задней обложке была помещена ее фотография. Вывернув голову, она смотрела на читателя из-за своего оголенного полного плеча, которое переходило в оголенную зрелую спину, драпированную внизу шалью или какой-то одеждой.
Это, что же? Эротика больше не под запретом? Хотя это – скорее обнаженка, как сказал бы Глеб. Он в эротике понимает. Она пробежала глазами по книгам на полках. А вот еще! Обложка книги писателя Бролера. Сам монтирует обложки, вырезает из заграничных журналов голых красоток с арбузными бюстами. Был бы женщиной, вот так же, как писательница, разделся бы для рекламы своих книг…
И от этих ясных и трезвых мыслей морок у Тоськи прошел.
Она вдруг поняла, что теперь всем этим конторам будет не до нее. Пришло другое время. На ней уже не заработаешь ни денег, ни чинов.
Как сказал Глеб – все сейчас заняты внезапно открывшейся для них жизненной перспективой. Нищей и бесправной – для одних. Богатой и успешной – для других. Одним надо будет это осознать, другим – успеть.
Тоська так обрадовалась своему открытию, что даже не дала себе задуматься, какая из перспектив, обозначенных Глебом, ожидает их.



3. Умный Рафик

Инженер Маркус работал в местном ЖЭКе начальником эксплуатации жилого фонда района. Руководил отделом эксплуатации, вел приемы жителей, принимал жалобы от населения...
Душа от такой работы не пела. Душа пела, а вместе с ней и Маркус, только тогда, когда он играл на гитаре в созданном им самодеятельном ансамбле. Домашние и жена его увлечение не поддерживали, потому что были люди практичные и знали, что творчество, как хобби, денег не приносит, а от серьезного дела отвлекает.
Маркус так не думал. О своей работе в ЖЭКе он вообще не думал. А ведь эта работа была его капиталом. И надо было позаботиться, как его выгодно использовать, пока не подошло то время, когда можно будет оказаться ни с чем даже на такой должности.
А время к этому шло...
Когда ЖКХ либерализовали, то связи с начальниками были уже не нужны. Но Маркус об этом не думал. Он был человек увлекающимся и не деловым.
Вот и сейчас он был не на работе, а в нежилом фонде, в старом доме. Сидел в квартире молодой хозяйки, к которой испытывал симпатии. Молодой хозяйкой была Тоська. Это временное жилье он предоставил ей по большому блату на время ремонта их новой квартиры.
Квартира была новой – только по факту обмена. А на деле квартира была старой и засранной донельзя. В ней до обмена жила женщина Дадашева.
На кухне у нее стояла клетка с кроликами. Дадашева кормила их котлетами, которые приносила с работы. Она работала посудомойкой в столовой автовокзала. Кролики от этих котлет были огромными, как собаки. Только что не гавкали. Клетку она не чистила. Не было времени. Потому что в свободное время она выпивала со знакомыми. Закусывали они всё теми же котлетами. И квартира была пропитана кислым запахом бормотухи и резким запахом кроличьей мочи.
Чтобы обмен состоялся, Тоська с Глебом выплатила за нее весь ее полугодовой долг.
А наверху над квартирой Дадашевой была коммуналка с ванной. В коммуналке лучшую комнату с эркером занимал мент Гусаров с пьющей женой и двумя детьми. Мент от такой семейной жизни был постоянно злой и нервный. Мылись в ванной они так, что после каждой их помывки вода заливала квартиру Дадашевой. На потолке ее комнаты рыжело огромное пятно, масляная краска в одних местах на нем вздулась, в других отслоилась и висела лоскутами...
Жуткий вид! Да еще этот запах кроличьей мочи и винного перегара, пропитавший всю квартиру!
Маркус, как начальник ЖЭКа, пришел и начальственно осмотрел ванную наверху в коммуналке, потом прислал рабочих, которые пол в ванной наглухо забетонировали. Мент Гусаров счел это за унижение. И вслед за этим чувством возникла естественная классовая ненависть к въезжающим новым жильцам. Он увидел в них новый, ненавистный ему, класс богатых. Хотя сам он не бедствовал, но выпивающая Дадашева с кроликами была классово ближе ему и понятней.
  На свое новое местожительство Вера приехала с вонючими кроликами в нечищенной клетке.
И, когда утром, после ночной попойки, сосед Хейки вышел на общую кухню и увидел эту клетку, а в ней каких-то серых чертей, жрущих котлеты и подмигивающих ему, он решил, что к нему пришла «белочка»...
Но когда ему в нос ударил зловонный запах, заставивший даже его брезгливо сморщиться, он понял, что это – не «белочка»! Запах той «белочки», по сравнению с этим, был запахом амбры. Хотя он никогда не нюхал амбры в отличие от запаха «белочки».
– Кurat! – озверел Хейки и хотел спустить клетку с лестницы.
Но Вера не дала. Она распрямилась перед ним и произнесла слова, ставшие ключевыми и урегулировавшие их отношения:
– А ну, отошел! И руки убери! Я тебе тут – не Тонька!
И Хейки присмирел. Ушел к себе.
– Ну что? – спросила его сожительница.
– А ну ее! – сказал Хейки.
Гранаты у Веры были не той системы.
 
Сейчас Маркус принес показать Тоське кассету с записью своего первого выступления с ансамблем на открытой летней веранде ресторана. Ему очень хотелось похвастаться. Он вставил кассету в видик, и на экране заметалась непрофессиональная запись... Сначала он снимал дорогу, по которой они ехали в этот ресторан. Тоська терпеливо смотрела на скачущие пейзажи и слушала дурацкие комментарии его попутчиков. Маркус сначала смотрел с интересом, объяснял, где они едут, кто что говорит... Потом ему надоело, и он включил быструю перемотку...
– Это еще неинтересно... А... вот-вот... – нашел он нужное место. – Вот сейчас я... Вот я... Слышно только плохо!
Вот он крупным планом... ударяет по струнам. Сейчас запоет. Маркус напрягся... Смотреть на себя всегда немного стыдно. Никогда себе не нравишься, представляешь себя другим, получше, что ли... Он напряженно смотрел на экран.
Тоське было неинтересно, но она учтиво смотрела. Она была благодарна Маркусу за помощь, хоть и не безвозмездную.
Но не успел Маркус запеть с экрана, как раздался звонок в дверь.
Пришел Рафик, сосед из квартиры напротив. Маленький, чернявый татарин. Компанейский, разговорчивый, добродушный. У него – жена-эстонка и дочь. Дочь не любит своего отца нетитульной нации и считает его глупым. На выпускной вечер весь класс по традиции заказал кольца с сине-черно-белым эмалевым триколором, и она, на всякий случай, объяснила ему, что это просто цвет васильков и ласточек. «Ребенок мал – рукам тяжело, повзрослел – сердцу тяжело», – сказал на это Рафик. Он любит говорить своими пословицами. Иногда непонятными.
Сосед Рафик часто заходит в гости. Вот и сейчас он зашел посидеть, поболтать и уходить быстро не собирается. Маркус это понял и уже ненавидит мелкого татарина.
– Что это вы смотрите? – Рафик весело таращится на экран и смеется: – Кто это такой с гитарой?
Маркус не удостаивает его ответом.
– Это Маркус играет! – отвечает Тоська и добавляет, чтобы Рафик поуважительнее себя вел: – Наш домоуправитель.
Но веселый татарин знает, кто это. Бывал он в жилищной конторе, видел начальника. У него просто отсутствует чувство заискивания и угодничества.
 Басурманин, что с него взять!
– И у лягушки бывает возлюбленный! – говорит Рафик и смеется.
– Это ты про что? – спрашивает Тоська. 
Маркус выключает видик, выдергивает кассету...
– Потом досмотрим! И уходит недовольный и злой.
– Эх, Рафик, – говорит Тоська, – что ж ты человека обидел?
– Зато тебе хорошо! – хитро улыбается Рафик.

Когда пришло время больших возможностей по приобретению государственной собственности в личную, то самые деловые и умелые отхватили себе лучшее. Маркус, занятый своим музыкальным творчеством, опоздал, и ему достался невзрачный ресторанчик под арками в подвальном помещении. Жена злилась. Маркус же был доволен: теперь он мог посвятить себя игре на гитаре.
– Умеющему плясать и одной доски достаточно! – сказал Рафик на это.



 4. Кооператив

Капитализм пока не наступил, кооперативное движение набирало обороты. У бандитов и ментов опять появилась работа. И деньги... Кооперативы, образующиеся при чем-то, потихоньку выпивали соки государственной экономики.
Создавали кооператив два человека. Люди грамотные, образованные. Леонид Пананский и Кантор. Они писали Устав, а Тоська, приходя вечером из варьете, переписывала его  начисто, от руки. Потом Лёня перепечатывал его на машинке «Ромашка» у себя на работе.
Ювелирная мастерская была разгромлена бравыми ментами так, что Кантор не мог заставить себя снова начать там работу. Со временем бы начал. Но кооперативу нужен был юридический адрес. Им стал адрес мастерской.
Это было его большой ошибкой. У него единственного было свое дело, которое кормило. У Пананского и остальных, пришедших в кооператив, не было ничего: они были бедны, как церковные крысы.
Третий член кооператива был скромным молодым мужчиной по фамилии Назаратий, с дипломатом, в котором позвякивало что-то металлическое. Это были детали для серег. Он с женой занимался сборкой бижутерии. Это был их маленький бизнес. Детали они получали у хозяина, местного кооператора.
Целыми днями в ювелирной мастерской кооператоры перебирали и паковали маечки для продажи.  Вечером Тоська убегала танцевать в варьете.
Вскоре Кантор получил помещение для магазина. Маечки больше не паковали. Просто переставляли этикетки производителей на свои.
Кооператив пополнялся новыми людьми. Приходили знакомые и незнакомые. Мелким бесом влез, неизвестно откуда взявшийся интриган Гурович. Бес – мелкий, интриган – крупный! Приходящие быстро становились своими. Тоське это напоминало комсомольскую ячейку.
  Вот семейная пара Розановых. Командуют «Стимулом». «Стимул» – один из приемных пунктом  Вторсырья. «Сбор вторичного сырья – дело большой государственной важности»! Там производился обмен макулатуры на дефицит. Если сдать 20 кг макулатуры – получишь талон, купишь один том Дюма. Сдаешь еще – наклеишь в талон марку. И покупаешь второй том... Так можно было купить всего Дюма. А еще у супругов можно было по блату достать туалетную бумагу! За это их уважали.
Леонид Пананский очень любил быть первым! Он выучился в Москве на экономиста. Это давало ему право считать себя специалистом в кооперативном деле. И действительно, его знания пригодились. Именно он придумал менять этикетки производителей на свои. «Для этого не нужно иметь высшее образование! Здесь нужна только природная жуликоватость!» – иронизировал гениальный Кантор.
Однажды Леонид встретился с индивидуальным предпринимателем, умелым Гариком. Встретились два волка. Один – образованный, культурный, с грамотной речью; другой – не только без высшего, но и кажется даже и без среднего образования, не имеющий привычки к чтению и письму.  В слове «бухгалтер» он делал пять ошибок.
Но поразительно, что у них, таких разных, был одинаковый менталитет! Они посмотрели друг на друга и показалось, что шерсть на загривках встала дыбом... И что вот-вот... они  зарычат и бросятся друг на друга... Р-рр-рр... Зрелище!
Гарик был умный торговец. Такими раньше были купцы. Безграмотные, но считающие каждую копейку. Прибыль не упустят. В руководстве кооператива таких не было. Образование мешало. И желание обогащения выходило на первый план.
Эти годы – годы шальных денег.
И вот уже «сборщики бижутерии» присматривают себе дом для покупки. Пара из «Вторсырья» – квартиру в центре. А у Леонида Пананского появляется дача, купленная у портного Иосифа Рохельчика.
Туда, матерясь, везут надувную лодку его друзья, принятые им в работники кооператива. Матерятся потому, что больно это похоже на господ и слуг. Сам Леонид едет впереди на своей новой дорогой машине, показывая дорогу. Друзья – на старой машине с прицепом, где громоздится надувная лодка. Уже зреет классовое чувство ненависти к новым буржуям, с которыми раньше были равноправными приятелями.
На даче у портного Иосифа был затон. Там можно было плавать на лодке. Портной  продавал дачу, потому что собирался уезжать в Германию. Продал с выгодой для себя. И с Леонидом расстались полюбовно. Но когда Иосиф Рохельчик позже приедет в родной город из Германии и ностальгически придет на бывшую дачу, то его туда не пустят охранники. Прошла любовь, завяли помидоры!
Леонид так и не смог поплавать в лодке по затону портного. Лодка дала течь. Кто-то продырявил ее. Друзья-приятели, оказавшиеся у него в работниках?
Кооператив оказался тоже продырявленной надувной лодкой, давшей течь. Амбициями продырявленный. Один видел себя уже хозяином-миллиардером, другой – купцом-меценатом из пьесы Островского, бывший собиратель бижутерии с дипломатом – управляющим, в любой момент могущий занять место хозяина. Остальные старались соответствовать амбициям каждого.
Бес Гурович тайком ковырял в «лодке» крупным гвоздем и был готов заткнуть дырку своим телом, чтобы остаться на ней незаменимым спасателем.
Амбициозный Пананский всё-таки пробился в первые. И вновь пришедшие люди воспринимали его, как единственного хозяина.
Честолюбивый Кантор оставил их лодку и отправился в свободное плавание: занялся созданием танцевального театра.
Тоська была рада этому.
Общение с женами внезапно разбогатевших мужчин утомляло.
Жены уже соревновались друг с другом в дороговизне и количестве украшений. Совсем как княгиня Мария Павловна и императрица Александра Фёдоровна.
А ведь совсем недавно они были простые и тихие. Кто-то работал технологом на заводе, кто-то учителем в школе…
Кооператоры уже активно торговали в магазине, зарабатывали шальные деньги, богатели. И менялись…