Книга третья Прибалтика Глава 4 Театр Жако

1. Начало

Хореографом в создаваемом театре попробовала себя Тоська.
У нее был многолетний танцевальный опыт в варьете. А искусству постановки танца она училась по учебникам и книгам больших балетмейстеров. Изучала режиссуру. Сейчас она искала идею для первого танцевального спектакля. И нашла!
Как-то проходя через двор старого дома, услышала из открытого окна звуки фортепиано. Кто-то играл «Собачий вальс: «Та-та-та, та-та! Та-та-та, та-та!» А в стороне дрались два кота. Рыжая кошка сидела неподалеку и большими зелеными глазами смотрела на них, изредка крутя головой и чихая от поднятой пыли: «Пчхи!..» Коты бились из-за нее. Бились намертво. Во все стороны летела шерсть! А из окна, не переставая, музыкальным сопровождением битвы за даму сердца звучал «Собачий вальс»! И сразу вспомнилось, что прототипом кота Базилио в исполнении Быкова в фильме «Буратино» был Луи Армстронг.
Придя домой, Тоська поставила кассету Армстронга, и в голове возникла идея танцевального спектакля про кошек. Она увидела его целиком. «Бейсин-стрит Блюз»! На джазовую композицию Армстронга!
Нужны были танцоры. Не возрастные прыгучие профессионалы с вывороченными ногами, не безгрудые балерины.
Уехавший балетмейстер Шура говорил, что варьете – это дело молодых, красивых, не замученных классами.
Она набрала маленькую группу молодых танцоров и стала одна работать с ними. И за постановщика, и за педагога-репетитора. Кантор придумывал костюмы.
Арендовали бывший пивной гриль-бар, «гадюшник» с тараканами. Хозяйкой его была заведующая «кустом» общепита по фамилии Ткаченко. «Гадющник», который входил в этот «куст», отремонтировали, тараканов выгнали.
 И возник театр!
Уютное помещение с небольшой круглой сценой, с поворотными зеркалами вместо кулис, с зелеными абажурами над столами, с зеркалами на стенах, уводящими вглубь пространство зала.
Ткаченко тут же почувствовала себя хозяйкой «крепостного театра». В зале у нее по советской традиции был бесплатный столик для «своих».
И театр начал работать.
И был настоящий успех!


           2. Артисты…

Тоська работала с молодыми артистами, но у нее оставалось ощущение, что они – какие-то совершенно другие – скоро и небрежно выращенные на полях перестройки с непонятными идеями свободы от всего.
Мотальщица, сбежавшая из цеха: «А надоело! И я просто взяла и не вышла на работу!» Не закончивший обучение балерун… И еще один, закончивший, со смазливой мордашкой, но никуда не распределенный и потому косивший от предстоящей службы в армии. Швея-мотористка, устроившаяся секретаршей по знакомству. Когда Тоcька услышала, как она в разговоре сказала: «Стул не взяден. Кот не покладен...», то  вспомнила из «Собачьего сердца» слова, сказанные про Шарикова: «Но как же он тогда служил в очистке?» Она прочитала эту повесть в журнале «Знамя». Такой же вопрос возник у нее относительно швеи-секретарши. Был еще один артист по имени Бяша. Звали его так из-за удивительного сходства с козлом: такой же белесый, с маленькой редкой бороденкой и вздорно упрямый! Чем он занимался до того, как стать артистом, было непонятно, но он был танцевален и очень артистичен.
Знаний у них не было. Воспитания тоже. На них действовало только одно слово: деньги.  Но Тоська, увлеченная работой, вдохновленная ею, старалась этого не замечать. Она видела их артистический и танцевальный рост и в нем с удовлетворением узнавала  плоды своего труда. Ей казалось, что общаясь с ней, они еще растут и духовно, и нравственно!

Но однажды случились гастроли их труппы...
Выступления  в цирке одного провинциального, но большого города организовали молодые парни, начинающие импресарио. Сейчас все занимались торговлей, даже в искусстве.
Тоську, как важного человека, поселили в номере-люкс недавно приватизированной и модернизированной гостиницы.
В большой комнате над круглым столом висела пышная люстра со множеством висюлек «под хрусталь», по стенам стояли шкафчики с посудой и хрустальными фужерами. В ванную комнату было два входа: из коридора и из спальни.
Тоська вдруг почувствовала свою значительность и даже пришли мысли о себе, как о человеке, достигшим жизненных высот. Это состояние длилось целый день и усилилось вечером, после успеха их выступления на арене цирка. Но ночью, когда она отправилась в ванную комнату из спальни и, не заметив трубу, которая с провинциальной простотой была проложена над полом перед дверью, грохнулась, ударившись головой о косяк – все мысли о своей значительности разом испарились.
На этих гастролях и проявились, как на лакмусовой бумажке, качества молодых артистов, которые Тоська не замечала раньше. Поведение артистов в жизни не всегда привлекательно, как в их образах в кино или на сцене.

И как яркий пример, вспомнилась ей одна ее давняя поездка на электричке…
Народу на перроне было много. Громыхающий поезд остановился, и она оказалась напротив дверей вагона. Они с грохотом разъехались, народ ринулся к ним, но на их пути оказались двое молодых парней, которые загородили проход на ступеньки и никого не пропускали.
– Сюда нельзя! Вход запрещен! Идите к другим вагонам! – зычными голосами, как со сцены, объявляли они. Тоську, которая была впереди, заметили.
– Артистка? – крикнул ей парень. – Давай, залезай!
Тоська поднялась. Сзади напирали, кричали... Но никто не смог пройти за ней. Ребята были крепкие. Тоська вошла в вагон и удивилась...
Вагон был полупустой. Пассажиры сидели просторно, по одному на лавке, некоторые задрав ноги. За ней втиснулись два парня, те, что не пускали. Они быстро сдвинули стеклянные двери и затянули проволокой дверные ручки.
– В каком вагоне ехала? – повернувшись, спросил один. Тоська пожала плечами. Ее за кого-то принимали. Как будто, за свою… Она не понимала, что происходит. Люди, ворвавшиеся вслед за ними в тамбур, дверь открыть не смогли и стояли приплюснутые к стеклу, недовольно разглядывая сидящих в вагоне пассажиров.
– А почему вы их не пускаете? – спросила Тоська. – Ведь здесь же есть свободные места! А они там зажатые стоят!
– Ничего. Постоят! – сказала одна женщина, полулежавшая на сидении. – Приедут домой и сядут. А нам выступать. Мы – артисты! А едем, как всякая шваль! Я вот –  заслуженная! Для вот таких, – она кивнула на тамбур, – и едем выступать.
Тоська оглядела остальных: может, кому-то неудобно за слова коллеги? Нет. Все были с ее словами согласны. Молодые парни тоже задрали ноги на спинки вагонных лавок. Тоська сидела на лавке лицом к стеклянной двери, к которой были прижаты люди. Детское лицо, лицо пожилого мужчины...
И она не выдержала. Встала и, распутав проволоку, освободила дверь, открыла ее.
– Проходите!
– Вот мерзавка! – воскликнула артистка, убирая ноги, потому что какая-то бабка с внучкой потеснили ее, усевшись рядом.

Тоська вспомнила этот давний эпизод после случая в цирке. Ждали конца репетиций цирковых артистов. Стояли за барьером манежа, смотрели, как работают циркачи. Тяжело работают. Несколько раз повторяя одни и те же сложные трюки, опасные высокие прыжки, тройные сальто...
– Учитесь! – сказала Тоська своим артистам. – Вот как надо работать.
– Ну нет... – фыркнула одна танцорка, крепкая и тяжелая, поедая булку.
– Ты бы не ела мучное. С тобой же трудно будет поддержки делать! – сказала ей Тоська. Та обиженно отвернулась. Танцор Бяша, балагур и мелкий пакостник, нашедший себя в характерных ролях, разговаривая с кем-то, уселся на барьер, спиной к манежу.
– Эй, парень! – крикнул ему гимнаст. – У нас не положено сидеть спиной к манежу. Встань, пересядь в кресло!
Бяша слышал, но даже не повернулся. Гимнаст подошел к нему.
– Ты слышишь меня?
– Слышу! И чо?.. – упрямо вздернул Бяша подбородок с бородкой и в этот момент стал совсем похож на вздорного, упрямого козла. – Чо ты мне сделаешь?
Нет, это было не упрямство, это было природное хамство.
Тоська подошла, поддала ему по спине, согнав с места.
– Извинись! – потребовала. Он со злостью отвернулся и ничего не сказал.
– Извините за моего артиста! – сказала Тоська гимнасту.
– Не повезло вам с артистом! – оглядел он щуплую фигурку Бяши и отошел.
– Выгнать бы тебя взашей! – в сердцах сказала Тоська.
– А выступать кто сегодня будет? Пушкин? – уверенно осклабился Бяша, показывая зубы, неровные острые, как у зверька. Сзади тихонько захмыкали. Тоська оглянулась. Стоящие за спиной артисты Бяшу не осуждали и были даже на его стороне.
«Мне не повезло не только с Бяшей!» – подумала она.



3. Конец театра «Жако»

Они стояли, молодые и глупые, и дерзко смотрели на нее. В дерзком блеске их глаз на смазливых мордашках читалось: «Мы – в шоколаде в отличии от тебя!» Более глубокие мысли никогда не посещали их танцевальные головы. Но в глазах, нахально блестящих вызовом, проблескивал страх:
– А как подойдет? Чо-то говорить надо!
– Успокойтесь, мальчики! Я не только не подойду, я вас просто не замечу! Тоська равнодушно прошла сквозь них, двух бывших танцоров ее театра. Их плохо воспитали, не объяснили, что предательство – это плохо. И нет для их оправдания никаких смягчающих обстоятельств. Есть только их малодушие и отсутствие характера. А это для мужчины – непростительно!
Хотя какие из них мужчины! Хоть бы речь шла о жизни и смерти! Речь шла об обыкновенных, пошлейших вещах: деньгах! Даже не о самих их, а о их количестве. Стыдно начинать с предательства взрослую жизнь!
Поэтому Тоська их не заметила...
Мелко.
Плохим учителем был тот, кому они поверили и с кем нашли взаимопонимание их мелкие душонки!

Тоська помнит, как однажды холодным зимним вечером он позвонил во входную дверь театра. Он нажимал на звонок и заглядывал в маленькое квадратное окошко двери, «фейс-контроля», оставшееся от бывшего гриль-бара. Его лицо было обрамлено деревянной рамой. Он походил на шакала, прикидывающегося собакой, чтобы его впустили в дом. Шакала хитрого, трусливого... Как будто принюхивается... – успела разглядеть Тоська его широкие шевелящиеся ноздри и щетинистый ежик волос надо лбом, в котором угадывалась седая шерсть, пока швейцар с ключами поднимался снизу из зала.
У него была кривая неискренняя улыбка и уклончивый жесткий взгляд. Он просился служить. И фамилия опасная: Непомнящий... Чего – не помнящий? Родства, понятия чести, чувства благодарности? Чего?
 Зачем она его приветила, если увидела в нем нехорошее, нечеловеческое?..
А – пожалела…
Подшмыгивая широкими ноздрями, он рассказал про семью в другом городе, которую надо перевозить сюда... снимать квартиру... про жену – медицинского работника, про маленькую дочку... Ей стало его жаль, и она предложила ему работу педагога-репетитора.
Он стал работать в театре, привнеся в него не столько опыт танцовщика, сколько опыт талантливого интригана.
Заведующая «кустом» общепита Ткаченко и он, бывший танцор, владели искусством интриги в совершенстве. Набоков считал слово «интрига» красивым... Как сокровище в пещере. Нет не подходило это слово к тому, что построили они по отношению к Тоське!
Люди они были коварные. Хитрые и открытые к злым умыслам и поступкам. Опасность была заключена уже в общении с ними.
Коварство и интриги. Они сделали свое черное дело.
Они разрушили театр и Тоськину работу. 

Пройдет время и однажды в ее квартиру позвонят. Молодой человек протянет ей записку. «От Ткаченко!»
Уверенным размашистым почерком Тоське сообщалось, что она может приобрести назад помещение, в котором работал ее театр. Предлагалась встреча в этом помещении. И в конце приписка: «Обид не помню!» Курьер ждал ответа у двери.
– Что значит – приобрести? Сначала из самолюбивой обидчивости отобрать отремонтированное и работающее помещение, наплевав на договор, а теперь, не справившись с работой в нем, предложить приобрести назад? Как это называется? А может, ей просто стыдно? Такое тоже бывает… – как всегда пришли оправдательные мысли, за которыми Тоська не заметила самодовольный тон приписки: «Обид не помню!»
Согласилась встретиться.

Они спустились в зал... И Тоська ахнула!
Всё здесь было разломано и выкорчевано… С корнем была выдернута и выброшена уютная круглая сцена с паркетным полом, с вращающимися зеркалами-задниками и удобной гримеркой внутри...  Не было прожекторов, софитов... Выброшены столы, сорваны зеленые абажуры над ними... Разбиты зеркала на стенах…
Тоська остановилась, замерев и пробуждаясь от наивной надежды возврата к прежней работе... Выступили слезы...
Вандалы! Ради чего разрушили? Что вы создали взамен?

Наблюдательная Ткаченко тут же почувствовала перемены в ее настроении.
Она поняла, что привела Тоську на кладбище ее надежд?
Нет. Нет. Нет. Опять Тоська приписывала ей человеческие чувства.
Она просто поняла, что впарить товар не удастся. Это было не раскаяние, а огорчение от несостоявшейся торговой сделки.
Ткаченко повела Тоську в соседнее помещение и показала сложенную штабелями новую керамическую плитку.
– Вот! Завезли! Можно стены ею облицевать! И на полы положить!
Ткаченко говорила что-то еще, а Тоська смотрела на ее одутловатое лицо, на черные полуокружья и мешки под глазами и думала, что у нее должно быть больные почки и ее мучают сильные боли.
И в этом, единственном, в отношении Ткаченко, Тоська не ошиблась.

Она шла домой. Перед глазами все еще стоял разрушенный зал и Ткаченко-«леди Макбет» местного разлива, так же обуреваемая страстью власти, стремлением возвыситься, выдвинуться несообразно ее заслугам, подчинить себе других. Чем-то Тоська дала ей понять, что не подвластна ей и не будет ее полного подчинения. И тогда она отомстила, убив всю Тоськину работу. Убив ее...
И еще Тоська подумала, что она должна была возвратить курьеру эту записку с ее припиской: «Обид не помню!», приписав внизу: «А я помню!» Чтобы он передал ее Ткаченко. И никуда не ходить, и не видеть своего унижения...

А ведь был театр!
Уютное помещение с небольшой сценой, с зелеными абажурами над столами... Зеркала на стене, уводящие вглубь пространство зала...
И маленькие танцевальные спектакли, поставленные Тоськой. И дань мировому направлению – сокровенной эротике. Полуобнаженные молодые тела... затейливо заплетенные на них жемчужные бусы, флер коротких остро торчащих в стороны пачек, маски и костюмы из поролона сказочных существ...
Чистое наслаждение.
Красота, искренность молодости, опрятная эротика танцевальных движений, трогательно-женственных поз, тонкий орнамент поддержек и неханжеских прыжков в победительном танце, где подпрыгивают мячиками девичьи груди...
На сокровенное налетели столичные журналисты. И ничего, кроме голых тел, не увидели. Их интересовала «клубничка»!
– А как это вот так – без лифчика?
– А это сами такие развратные, или заставила нужда, нужны деньги, чтобы лечить маму и купить младшему брату «Чупа чупс»?
– А в детстве вы ведь не думали, что вам – вот так придется? О чем вы мечтали? О светлом? – интервьюировали журналисты «Комсомольской правды» артисток, недавно научившихся танцевать и впервые вышедших на сцену, где шероховатость их движений спасала искренняя уверенность молодости, культура постановки танцев и культура музыки.
Кто поглупей – от такого внимания чувствовали себя настоящими «этуалями» и даже начинали иметь свое мнение относительно театральных костюмов: «На них руководители экономят!»
Им, молодым и необразованным, не дано было увидеть настоящего.
А образованным журналистам? Их ограниченность тоже не дала увидеть главного.
А может, Тоське только казалось, что было главное? Не дань сегодняшнему дню, не сиюминутное, а относящееся к вечным ценностям?
Нет, не казалось. Только вокруг были слепые и глухие!

Какое неудачное время пришлось на ее труд творца!
Противное, мерзкое время. Время предателе. Даже те, кто не хотел предавать, были вынуждены это делать.