Петербургский душитель. Глава 2. Детектив 19 века

Следователь по особо важным делам приехал только к полудню, когда туман почти рассеялся и солнце, бледное и холодное, как глаза утопленника, равнодушно осветило место преступления.

Громов стоял в стороне, прислонившись к чугунной ограде, и курил уже третью папиросу подряд. Городовые оцепили набережную, но зевак всё равно набралось — человек двадцать. Торговки с корзинами, мальчишки-газетчики, праздный господин в котелке, который делал вид, что смотрит на воду, а сам косился на ступени.

Господин в котелке Громову не понравился сразу. Что-то было в его позе, в том, как он стоял слишком прямо, как будто позировал для фотографии. Но когда Громов шагнул в его сторону, тот смешался с толпой и исчез за углом. Мало ли. Всякий глазеет на убийство, это не преступление.

— Алексей Николаевич! — позвали с лестницы.

Громов бросил окурок под ноги, придавил каблуком и спустился обратно к воде.

Судебный медик, старый доктор Рейнгардт с седыми баками, кряхтя разгибал спину над телом. Рядом суетился фотограф из сыскной полиции, устанавливая свой громоздкий аппарат на треноге. Вспышка магния полыхнула раз, другой, третий, выхватывая из серого дня мёртвое лицо и неестественно вывернутую руку.

— Ну что, Карл Карлович? — спросил Громов, подходя ближе.

Рейнгардт снял очки, протёр их платком и надел обратно. Глаза у него были усталые, насмотревшиеся.

— Смерть от асфиксии, — сказал он с лёгким немецким акцентом. — Задушен голыми руками. Сзади. Нападавший сильнее жертвы, гораздо сильнее. Видите? — он пальцем, не касаясь кожи, обвёл багровые отметины. — Пальцы левой руки здесь, большой палец справа. Душил левой, значит, либо левша, либо держал правой за плечо.

Громов присмотрелся. Следы и впрямь были чёткими, почти анатомическими.

— Мог сопротивляться?

— Нет. И не пытался. Понимаете? — Рейнгардт наклонил голову убитого, показывая затылок. — Ссадин нет. Он не падал, его не били. Просто взяли за горло и сжали. Как будто... как будто он стоял и ждал. Или не боялся того, кто подошёл сзади.

Громов нахмурился. Присяжный поверенный, идущий ночью по набережной. Один. Без охраны, без извозчика. Кому он так доверял, что позволил подойти вплотную со спины?

— Время?

— Часов восемь-девять назад. Где-то между двумя и четырьмя утра. Будет точнее, когда вскрою.

— Вскрывайте сегодня же, — приказал Громов. — Мне нужно знать всё. Что ел, что пил, чем болел, не принимал ли лекарств. Всё.

Рейнгардт кивнул и отошёл, давая место понятым.

Их было двое: дворник с того дома, что напротив, низенький мужичок в фартуке, и какой-то мещанин, проходивший мимо и угодивший под руку городового. Мещанин трясся мелкой дрожью, то ли от холода, то ли от страха, и старался не смотреть на труп. Дворник, напротив, смотрел пристально, с каким-то мрачным любопытством.

— Звали как? — спросил Громов, достав блокнот.

— Дворник я, при доме купца Елисеева, — ответил тот, не сводя глаз с мёртвого адвоката. — Матвеем кличут. Тридцать лет тут служу, всякого видел. А такого... — Он покачал головой и перекрестился.

— Что именно видели?

— Да ничего я не видел, ваше благородие. С вечера подмёл, в будку ушёл, спал. Утром городовой закричал — я и вышел. А только...

— Что только?

Дворник помялся, но всё же сказал:

— Странный он. Гляньте, как лежит. Будто не падал вовсе.

Громов обернулся к телу. Мещанин тем временем вдруг заговорил, голос его срывался на фальцет:

— Господин следователь, отпустите Христа ради! Жена ждёт, дети малые! Я ничего не знаю, не видел, не слышал! Шёл по своим делам, а тут вон оно...

Громов поморщился.

— Молчите, когда не спрашивают. Подпишете протокол и пойдёте.

Но дворник Матвей был прав. Что-то в позе убитого не давало покоя. Громов обошёл тело кругом, присел, посмотрел со стороны.

Рябинин лежал на левом боку, слегка согнув ноги в коленях. Одна рука была под туловищем, вторая — вытянута вдоль тела, пальцы расслаблены. Голова чуть повёрнута. Не было той судороги, той агонии, которая всегда остаётся, когда человек борется за жизнь.

— Он умер сразу, — сказал подошедший Рейнгардт, словно прочитав мысли. — Сознание отключилось через несколько секунд. Сердце билось дольше, но тело не двигалось. Его просто положили.

— Положили? — переспросил Громов. — Как ребёнка в кроватку?

— Как куклу, — тихо сказал доктор. — Аккуратно. Видите, сюртук расправлен? Полы не подвернуты, пуговицы застёгнуты. Убийца поправил одежду. Зачем?

Громов присмотрелся. Действительно. При падении сюртук обязательно задрался бы, запачкался. А тут — чисто, опрятно. Человек просто лёг отдохнуть и умер. Если бы не синие пятна на шее.

— Это не драка, — сказал Громов вслух. — Не разбой. Это...

Он не договорил. Слово «ритуал» вертелось на языке, но он не хотел его произносить. Ритуалы — это для попов, для сектантов, для сумасшедших. А тут убит присяжный поверенный, человек из хорошего общества. Не может быть.

Может.

Городовой Михеев, всё ещё бледный, поднёс на ладони какие-то предметы.

— Ваше благородие, вот что в карманах нашли. Бумажник, двадцать три рубля сорок копеек, часы «Павел Буре» с цепочкой, портсигар серебряный, платок носовой, ключи, записная книжка.

Громов взял книжку. Небольшая, в кожаном переплёте, с золотым обрезом. Пролистал. Записи о встречах, имена, адреса, цифры. Ничего явно подозрительного. Но почерк был нервный, с нажимом, буквы прыгали. Будто человек, писавший это, постоянно куда-то спешил или чего-то боялся.

— Бумажник даже не открывали, — заметил Михеев. — Деньги на месте. Золото на месте. Не грабёж, выходит.

— Выходит, — согласился Громов.

Он поднялся, чувствуя, как затекла спина. Колено, старое ещё, с того дела в порту, заныло от сырости. Он отошёл в сторону, достал новую папиросу, но закурить не успел.

Из-за оцепления донёсся шум, женский крик, потом сдавленные рыдания. Громов обернулся.

К набережной, расталкивая городовых, пробивалась женщина в тёмном платье, с накинутым на голову платком. Лицо её было белым как мел. Она рвалась вперёд, к ступеням, к телу, и кричала одно и то же:

— Серёжа! Серёженька! Пустите! Это муж мой! Это муж!

Громов кивнул Михееву, и городовые расступились, пропуская женщину. Она спустилась, поскользнулась на ступени, упала на колени прямо в холодную воду, но не почувствовала. Руки её затряслись над лицом убитого, коснулись щеки, отпрянули, коснулись снова.

— Серёжа... — шептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что даже городовые отвернулись.

Громов стоял и смотрел. Он видел, много горя: матери над убитыми сыновьями, жёны над пьяницами-мужьями, дети над нищими родителями. Но это было другое. Эта женщина смотрела на мёртвого мужа не с ужасом даже, а с тем самым тихим, безысходным ужасом, который бывает только у тех, кто остался один.

И в глазах её, когда она на миг подняла их на Громова, было не требование правосудия, не мольба о помощи. Был вопрос. Тот же самый, который мучил сейчас и самого сыщика.

Кто? Зачем? Почему?

Громов стиснул зубы, раздавил недокуренную папиросу пальцами и пошёл прочь, к карете. В голове его уже выстраивался план: допрос вдовы, опрос сослуживцев, проверка всех, кто значился в записной книжке. Работы было — на неделю вперёд.

Он не знал тогда, что через два дня найдут второе тело. И что к тому моменту, как он начнёт распутывать этот клубок, у него не будет ни одной улики, кроме этих страшных следов на шее и странной, почти любовной аккуратности, с которой убийца укладывал свои жертвы.

Невидимка улыбался где-то в туманной мгле и ждал следующего хода.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.