Петербургский душитель. Глава 6. Детектив 19 века

Колодец был похож на каменный мешок.

Громов стоял посреди двора и медленно поворачивался вокруг своей оси, задрав голову. Пять этажей доходных домов поднимались к небу отвесными стенами, оставляя лишь небольшой квадрат серого неба наверху. Чёрные лестницы, чугунные перила, облупившаяся штукатурка, запах кошек и сырости — обычный петербургский двор, каких тысячи.

Здесь, на Садовой, в двух шагах от Юсуповского сада, прошлой ночью случилось убийство. А значит, здесь должен быть свидетель. Всегда кто-то есть. Дворник, который не спит. Кухарка, выглянувшая в окно. Извозчик, заезжавший во двор. Ночной сторож. Кто угодно.

Громов уже третий час ходил по этим дворам, и третий час ему улыбались, кланялись, крестились и говорили одно и то же:

— Ничего не видели, батюшка. Ничего не слышали. Спали.

— А вы? — Громов остановился перед дворником, угрюмым мужиком с метлой. — Вы тоже спали?

Дворник, Егор по имени, отвёл глаза.

— Так положено, ваше благородие. Ночью спят, днём работают.

— А если кто чужой во двор зайдёт?

— Так я за воротами слежу. Ворота на засове. Чужой не зайдёт.

— А ваш постоялец, господин Трубецкой, как же он ночью в сад пошёл? Через ворота?

Дворник замялся, переступил с ноги на ногу.

— Так они... господин Трубецкой свои люди. Они могли и через калитку. У них ключ был.

— Ключ? От калитки?

— Ага. Они часто по ночам гуляли. Бессонница, говорили. Выйдут, пройдутся, вернутся. Я привыкши.

Громов насторожился:

— Часто? Каждую ночь?

— Не каждую, но, бывало. Особенно последнее время. Всё ходил, думал о чём-то.

— И в эту ночь ушёл?

— Ушёл. Я видел, как он шёл к калитке. Часа в два, наверное. Я тогда кочерёжку чинил, в подворотне сидел. Он прошёл мимо, кивнул даже. Я и не думал ничего.

— А назад когда вернулся? Видели?

Дворник замялся ещё сильнее. Лицо его стало серым, как стена за спиной.

— Не видел, ваше благородие. Я в будку ушёл, уснул. А утром... утром городовые пришли.

Громов вздохнул. Классическая история. Видел — не видел, слышал — не слышал. Страх перед полицией, страх перед начальством, страх перед тем, что вдруг окажешься свидетелем и убийца про это узнает.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём, покажешь, где калитка.

Калитка выходила в узкий переулок, который вёл прямо к Юсуповскому саду. Метров сто, не больше. Трубецкой прошёл этот путь десятки раз, наверное, знал каждую выбоину. И в эту ночь пошёл, как обычно. Может, ждал кого? Может, назначил встречу?

— Кто ещё мог знать, что он гуляет по ночам? — спросил Громов у дворника.

— Да все, поди, знали. Дворовые, соседи. Он человек заметный, в мундире ходил. Да и поздно, тихо — шаги-то слышно.

— А чужих здесь в последнее время не замечали? Кто не из ваших, не с Садовой?

Дворник наморщил лоб, вспоминая. Потом вдруг оживился:

— Был один. Дня три назад. Вечером уже, сумерки. Стоял у ворот, смотрел на дом. Я спросил, кого ищет. Говорит, мол, знакомого тут у вас, фамилию забыл. Я говорю — всех знаю, скажи фамилию. А он рукой махнул и ушёл.

— Как выглядел?

— Да обычно... В пальто, в котелке. Лет так... не молодой, не старый. Лица я не разглядел, темно уже было.

Громов почувствовал, как зашевелились волосы на затылке. Котелок. Опять котелок.

— А ещё кого подозрительного не видели? В ночь убийства?

Дворник развёл руками:

— Ночь как ночь. Тишина. Я спал.

Громов отпустил дворника и пошёл дальше по дворам. Их здесь было три, соединённых арками, как сообщающиеся сосуды. Можно было войти с Садовой, пройти через проходные дворы и выйти к каналу, ни разу не ступив на большую улицу. Идеальный маршрут для того, кто хочет остаться незамеченным.

Он заходил в каждую парадную, поднимался по чёрным лестницам, стучал в двери дворницких и каморок прислуги. Разговаривал с кухарками, горничными, старухами, сидящими у окон. И везде получал один и тот же ответ.

— Ничего не видела, батюшка. Ничего не слышала.

Одна старуха, совсем древняя, в тёмном платке, долго смотрела на него выцветшими глазами, потом перекрестилась и сказала:

— А ты не ищи, родимый. Само найдётся, коли надо. А не надо — так и не надо.

— Что значит «не надо»? — не понял Громов.

— А то и значит. — Старуха погрозила ему скрюченным пальцем. — Кто ночью ходит, тот смерти ищет. Кто нашёл — тот молчит. А кто не нашёл — тот не суйся.

И захлопнула дверь.

Бахтин, сопровождавший Громова, только головой покачал:

— Тёмный народ, Алексей Николаевич. Боятся.

— Боятся, — согласился Громов. — Но чего? Не убийцы же. Убийца убивает господ, а не дворников. Они боятся другого.

— Чего?

— Нас. Полиции. Вдруг скажешь, что не то, а потом привяжутся, начнут таскать, допрашивать. А тут ещё жандармы, говорят, делом интересуются. С жандармами шутки плохи.

Он спустился во второй двор, самый тёмный и сырой. Здесь даже днём было сумрачно, свет сюда почти не попадал. В углу, у помойки, возились кошки. Где-то наверху играла шарманка, надрывая душу унылым вальсом.

— Смотрите, — вдруг сказал Бахтин, показывая на окна.

Громов поднял голову. В одном из окон третьего этажа колыхнулась занавеска. Кто-то смотрел на них и не хотел, чтобы это заметили.

— Пойдём, — кивнул Громов.

Они поднялись на третий этаж. Дверь, за которой колыхалась занавеска, была обита драным дерматином, без таблички, без звонка. Громов постучал костяшками.

Долго не открывали. Потом послышался шаркающий шаг, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели блеснул глаз — молодой, испуганный.

— Кто? Чего надо?

— Полиция. Откройте.

Цепочка звякнула, дверь открылась. На пороге стояла девушка лет восемнадцати, в простом ситцевом платье, с косой, переброшенной через плечо. Глаза у неё были красные, заплаканные.

— Вы по какому делу? — спросила она, шмыгнув носом.

— По тому самому, — Громов шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. — Вы что-то видели сегодня ночью?

Девушка попятилась, замахала руками:

— Нет, нет, ничего я не видела! Я спала!

— Неврите, — устало сказал Громов. — Я снизу видел, как вы занавеску отдёрнули. Вы за нами наблюдали. Значит, не спали. Значит, смотрели в окно и ночью тоже могли смотреть.

Девушка вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

— Не могу я, барин... Не могу... Убьют они меня...

— Кто убьёт? — Громов подошёл ближе, но осторожно, чтобы не напугать ещё больше. — Кто, голубушка? Тот, кто господина Трубецкого убил? Ты его видела?

— Не видела я никого! — выкрикнула девушка сквозь слёзы. — Темно было, туман... Я только тень видела. Как вышла на лестницу воды набрать, глянула в окно на площадке. А там... там во дворе кто-то стоял. У стены, в тени. И смотрел на окна.

— На какие окна?

— На господские. На Трубецкого.

Громов с Бахтиным переглянулись.

— И долго он стоял?

— Не знаю... Я испугалась, убежала. А потом, через час, выглянула — уже никого. А ещё через час крики начались, полиция приехала...

— Почему же ты сразу не сказала? Почему городовым не заявила?

Девушка зарыдала в голос:

— Так матушка запретила! Говорит, не суйся, себе дороже! Эти господа сами разберутся, а нам с тобой тут жить, а если тот, кто убил, узнает, что ты его видела, — и нас порешат!

Громов вздохнул. Матушка, как всегда, умнее всех.

— Опиши, кого видела. Хоть что-то. Рост, одежда, может, лицо?

Девушка сквозь слёзы пыталась вспомнить:

— Высокий... вроде высокий. В пальто. И в шляпе. В котелке, кажись.

— Котелок, — эхом повторил Бахтин.

— Лица не видела? Совсем?

— Нет... темно... Он спиной стоял почти. Только когда обернулся... на секунду...

— И что? — Громов затаил дыхание.

— Блеснуло что-то. На руке. Кольцо, может, или запонка. Я не поняла, далеко же...

Громов вынул из кармана запонку, найденную под скамейкой, показал девушке:

— Такое?

Девушка посмотрела, наморщила лоб, потом неуверенно кивнула:

— Похоже... Только я не разглядела. Может, оно, может, другое.

— А лицо? Хоть что-то? Борода? Усы? Очки?

— Нет... Нет, барин. Простите. Я правда больше ничего не знаю.

Громов убрал запонку, достал блокнот, записал имя девушки — Дуня, прислуга у отставного чиновника Свешникова, и адрес. Потом строго посмотрел на неё:

— Слушай меня, Дуня. Если ты ещё что-то вспомнишь — сразу дай знать. В участок, или ко мне лично. И никому больше ни слова. Ни соседкам, ни подружкам, ни даже матушке. Поняла?

Девушка кивнула, вытирая слёзы передником.

— А тот человек... он не узнает, что я.… что я сказала?

— Не узнает, — твёрдо сказал Громов. — А если узнает, я его раньше найду. Обещаю.

Они вышли на лестницу. Бахтин облегчённо выдохнул:

— Ну вот, первый свидетель. Хоть что-то.

— Свидетель, который ничего не видел, — мрачно поправил Громов. — Тень в тумане, котелок, блеск на руке. С такими уликами далеко не уедешь.

— Но запонка! Она видела запонку!

— Или кольцо, или часы, или просто фонарь отразился. Мало ли. Но... — Громов остановился на лестнице, закурил. — Но это подтверждает, что убийца был здесь. Во дворе. Смотрел на окна Трубецкого. Значит, следил. Значит, выбирал.

— Или ждал, когда тот выйдет.

— Или ждал, — кивнул Громов.

Они спустились во двор. Шарманка наверху всё играла, заунывно и безнадёжно. Кошки разбежались. В окнах по-прежнему колыхались занавески, но теперь уже никто не прятался — все знали, что полиция уходит.

— Бахтин, — сказал Громов, глядя на эти окна. — Ты заметил? Здесь, в этих дворах, живут сотни людей. Они всё видят. Они знают, кто приходит, кто уходит, кто с кем встречается. Они знают, но молчат. Почему?

— Боятся, — пожал плечами Бахтин.

— Боятся. Но чего они боятся больше — убийцы или нас? Если мы не сможем их защитить, если каждое слово будет стоить им жизни — они будут молчать всегда. И мы никогда никого не найдём.

Он докурил, бросил окурок в лужу.

— Значит, надо найти так быстро, чтобы они не успели испугаться. Или так тихо, чтобы никто не узнал, кто им помог.

Из арки вышел человек в котелке.

Громов рванул за ним, но это был просто старик с палочкой, идущий к лавке за хлебом.

Нервы ни к чёрту.

— Поехали, — сказал он Бахтину. — В судебный архив. Будем искать, кто такой этот Золотов и почему из-за него умирают люди.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.