Книга третья Прибалтика Глава 5 Чужие в городе

7. Гениальный Кантор


– Давай и мы уедем!
– Куда?
– В Германию. Все едут.
– И что мы там будем делать?
– А что мы здесь будем делать? Как писатель Бролер – гражданство выпрашивать?
– За Бролера сейчас Тухин хлопочет. Уже статью в газету сочинил. Что-то типа: «Доколе? Писатель мировой известности без гражданства…»
– Ну дадут его ему, мировому писателю… Так отрабатывать придется! Он же всю жизнь мечтал быть свободным!
– А что изменится-то? Он и так всем в России недоволен был. Вот и продолжит негодовать…
– А ну его! Давай о себе. Мы в Германии с тобой дело какое-нибудь откроем. Вон как Рохельчик…
– Иосиф – портной. Ему проще начать. На первых порах – шторы укорачивать, простыни подшивать…
– Что, сам будет строчить простыни на машинке? Или жена?
– Местные портнихи вахтовым методом будут приезжать. Жену тоже посадит. Или за портнихами присматривать поставит. Она у него всегда, как прораб!
– А Рохельчик всё меня жалел, что у нас ничего нет. Вот я думаю – у его жены всё есть, они – богатые… А она, как мне кажется, несчастлива с ним. Слишком он – любвеобильный… Ты знаешь, а мы с ним как-то пару раз целовались…
– Это у нас дома после распития виски? Когда мы с Колькой на кухне чай готовили?
– Ну да, – смущенно кивнула Тоська. – Целуется он здорово. Как в последний раз. Наверное, и любит так же… Не смейся, не смейся! Могу же я пофантазировать! И потом, он не в моем вкусе! И к тому же он – сплетник! Всем говорит, что ты всё начинаешь, и ничего у тебя не получается… Обсуждает тебя со знакомыми… Мне рассказали. Не люблю сплетничающих мужчин.
– Я начинал. Я строил. Но разваливал-то не я! Ты же знаешь! И потом я с нуля начинал, а у него – семейная профессия и богатое наследство. Человек он практический. Помнишь брошь-часы бабки Михкеля, фрейлины императрицы Александры Федоровны?
– Конечно! Как забудешь Михкеля? – Тоська с улыбкой тут же вспомнила их первую встречу в ювелирной мастерской… Молодой мужчина с крупной головой и аристократической осанкой. Такую осанку она наблюдала у пьющих мужчин, бывших когда-то интеллигентами и знавших лучшие времена. 
«Михкель», – представился он, чуть наклонив голову.
«Тоня», – она протянула руку для пожатия, но он наклонился и поцеловал ее. Пахнуло смесью бормотухи и одеколона. Затылок его уже начинал лысеть…
– Благородный, хоть и пьющий…  был, – вздохнула Тоська: Михкеля то ли убили, то ли сам с лестницы упал. – И брошь помню. Очень красивая! Мы с тобой ездили оценивать ее в Эрмитаж! Ее ведь потом кто-то купил?
– Рохельчик и купил. Очень хитро и задешево. Узнав цену, зашифровался под посредника и со ста тысяч рублей сторговался до двадцати… Отдавал Михкелю частями.
– Надо же! А других судит! Да ну его! Знаешь, что мы в Германии откроем? Танцевальный театр-варьете! Я поставлю программу. Это я умею!
– Для театра нужны большие деньги! У нас таких нет.
– Погоди, у нас есть золотой крест Эрнста Неизвестного, мои серьги с изумрудами… Еще что-то...
– Всё это заложено…
– Кому?
– Мише Рогинскому-Копытину. Он ростовщичеством занимается.
«Жидовские» проценты берет.
– И даже с тебя? Вы же – друзья!
– А он никогда не задумывается о моральной стороне своих поступков.
Деньги, как он говорит, делают нравственным любой поступок! Я хотел у него крест выкупить, так он паспорт на крест потерял, пока искал, проценты набежали…
– Нашел?
– Нет.
– Я этого не понимаю. Это всё аморально и так противно!
– А я о чем…
– А кооператив тебе твою долю выплатил?
– Нет. Они посчитали, сколько мне надо выплатить – оказалось много. Им жалко стало. Решили ничего не выплачивать.
– И ты не стал требовать? Лёня же Пананский из себя благородного и честного бизнесмена строил! И что, ты ему ничего не сказал?! Не посовестил?
– Противно стало. Я просто ушел.
– Ушел, – Тоська даже руками всплеснула и тут же воскликнула: – Погоди, я вспомнила! За ремонт грилль-бара ты этому генподрядчику ВинЕру платил из своих, а Ткаченко должна была по окончании ремонта расчет произвести с тобой. Правильно?
– Да.
– Сейчас, конечно, будет трудно с нее что-то получить, но можно как-то потребовать…
– Не потребуешь. Она ВинЕру заплатила. И мне ничего не сказали.
– О как!.. А ВинЕр это как-то объяснил?
– Он приходил объясняться. Сказал, что я его когда-то обидел, поэтому он скрыл, что получил от Ткаченко деньги. И, всё еще обиженный, получил деньги и с меня. Как бы мне в наказание. Но сейчас денег у него нет. Вернуть не сможет. Как заработает, так сразу и отдаст.
– О Господи! И что ты?
– Выставил его за дверь. Ничего не сказал.
– Это тот ВинЕр, которого мы с его семьей приютили у себя, когда им жить негде было?
– Да. Большим человеком стал. У него  фирма по прочистке системы отопления и обогрева, – Глеб усмехнулся, что-то вспомнив…
– Что?
– Однажды они взяли меня с собой на халтурку, на прочистку бойлера. Я промудохался вместе с ними целый день, пришел домой, почитал справочник. Пошел в магазин, купил соляной кислоты и уротропин в качестве ингибитора. Посмотрел пропорции, смешал. На следующий день взял смесь с собой. Вылил в трубу. Прочистили за день. Бригада осталась недовольна. Они рассчитывали эту прочистку на месяц. Ковырялись бы месяц, деньги шли. А за день – как-то непонятно, да и платить мне надо. «Так он же ничего не делал! За что ему платить?» – сказали они ВинЕру. Тот и не заплатил. Больше меня на халтурки не звали.
– Надо было ему по морде дать!
– Он – маленький, щуплый. Еще бы убил… Да и противно было даже что-то говорить ему…
– И после этого Рохельчик трепется, что ты всё разрушил? Хочешь я имена разрушителей перечислю? Начиная с этого мелкого татаринв ВинЕра…
– Им можно заканчивать.
– А академик Липпмаа, не пустивший тебя в науку? С твоим умом ты бы мог сделать научное открытие! Ты бы мог заняться решением задачи, о которой думал в юности! Ты бы вращался в научном мире! Ты был бы на своем месте среди коллег, людей науки… – Тоська всплеснула от отчаяния руками. – Как ломается наша жизнь от решения одного человека, которое, возможно, было принято просто под настроение!
Она перевела дух и взволнованно продолжила:
– Ты оказался такой же противоречивой фигурой, как Георг Кантор! Моя мама еще подметила, что ты внешне очень похож на него! Помнишь: «Одни называли его шутом, другие считали гением. Точку в этом споре поставило время – он оказался гением». А точку в твоей научной судьбе, походя, между дел, поставил человек, пусть даже и знаменитый академик… – Тоська по-детски всхлипнула. – Обидно…
– А может и хорошо, что он поставил точку? Георг Кантор умер в нищете, в лечебнице, от инфаркта. Может, мне повезет, и я успею разбогатеть, пожить интересной жизнью и умереть дома за написанием книги… Закрою глаза и продолжу писать ее уже там, наверху… Или – твою книгу буду читать там, когда ты напишешь!
– И твой научный гений погибнет втуне?
– Уже поздно. Мозг ученому надо тренировать, как тело – спортсмену.
– Значит, точку в твоей судьбе поставил тот, кто не взял тебя, юного гения, в МФТИ?
– И я ему благодарен за это.
– Почему?
– Если бы меня приняли, я бы не встретил тебя…
– Ты знаешь… я сейчас поняла, что я ему тоже благодарна… Очень...


8. В эмиграцию…


К началу зимы документы для отъезда в Германию были готовы.
Глеб заканчивал какие-то свои дела. У Тоськи же было только одно дело: съездить к маме.

Мама, как всегда, была внешне бодра, но Тоська знала, что за этим скрывается ее всегдашняя грустная растерянность, иногда переходящая в отчаяние. Жизнь оказалась совсем не такой, как представлялась молодой, здоровой и красивой Степаниде, и прошла она быстро, и ничего уже не исправить.
В ее жизни была потеряна опора. Когда это произошло? Может, с того момента, как она, девочка потеряла отца? Его забрали по доносу соседа-завистника. В доносе сосед написал, что отец – кулак. Это было обвинение, от которого нельзя было оправдаться, потому что не существовало доказательств противоположного, потому что никто не знал, что такое кулак и уж, тем более, никто не знал, что такое «ликвидация кулачества, как класса».
В доносе было сказано про «голубую табуретку». Хозяйственный отец смастерил ее сам и даже покрасил голубой краской. Вынес во двор сохнуть. Сосед проходил мимо, увидел. «Богато живешь, Митрий!» Сосед уже был маленьким начальником в новом правлении. Приехали страшные люди, и отца увезли в район. Мать выла. Плакали испуганные дети. И маленькая Стёпка, старшая из них, бегала из деревни в район, к страшному зданию, чтобы передать отцу вареную картошку и что-то узнать о нем. А потом бежала обратно домой, босиком, в темноте. А потом отец заболел и его перевели в тюремную больницу. И как-то ночью он появился у них дома. Пришел попрощаться. Он знал, что умирает. Собрал детей. Обнял, поцеловал. Каждому что-то сказал.
– Стёпушка, – сказал он ей, – ты обязательно учись! Ты – умная девочка и толковая.
А потом он ушел в ночь, чтобы успеть вернуться до утра в больницу, и больше они его не видели. И похоронить им его не дали. Закопали где-то за оградой кладбища. Наверное, с тех пор у нее и осталось ощущение, что ей не на что опереться. Она, как будто, раздвигала руками воздух, и ждала, что вот сейчас... сейчас она нащупает что-то основательное, ухватится за него. Почувствует себя уверенно, спокойно. И ничего этого страшного не было.
Но нет! Было! Было! И она, маленькой босоногой Стёпкой, безысходно бежала в темноте ночи, летела... не чувствуя никакой опоры. Те события повернули ее жизнь к ней темной стороной и не отпускали. Страх остался навсегда.
В молодости ее уже занимали другие мысли и дела, растущие дети внушали надежды. В старости же те давние события заполнили ее всю полностью.
Муж не был опорой. Его не отпускала страшная война и расстрел родителей немцами в Белоруссии.
И каждый из них нес свою тяжелую ношу воспоминаний сам, не соединяя их вместе, чтобы не умножать ее разрушительную силу. Они не говорили об этом друг с другом, не рассказывали детям.

На Тоськино сообщение об эмиграции мама грустно сказала:
– Ты сама знаешь, как лучше. Ты умнее нас.
Она всегда боялась ошибиться. Боялась, что решение ее будет неправильным... под настроение. Потом убеждалась, что была права, но было уже поздно. Вот и сейчас она не знала, как надо. Что сказать дочери? Что посоветовать? Что правильно?
– Ты сама знаешь, как лучше!

Что я знаю... мамочка?..


Мама

«Отъезда день давно просрочен...»

– «И плакала Рива. Она полюбила гоя!» – сказала мама и грустно улыбнулась: – Это первое произведение белорусской литературы, которое я прочитала. Мы поехали с мамой в город, и она купила мне книгу. Помню, я открыла ее, как раз на этом рассказе. Его написал белорусский писатель Михась Лыньков. Я всегда любила читать.
Тоська слушала. У мамы стал больше проступать акцент: буква «р» стала твердой, слышалось: Рыва.
– Жизнь оказалась совсем не такой, как мечталось. И я каждый раз думала: рожать или сделать аборт. Какая жизнь будет для вас… Рожала. И ничего не могла вам дать…
– Ты дала нам жизнь, дала талант…
– Для того, чтобы талант прозвучал, нужен сильный, боевой характер. Я не дала вам этого. Мягкий характер – залог неудач в этом мире.
Мама любила помогать, как ей казалось, несправедливо обиженным. Обиженные говорили, что она – «бальзам для души». Но успокоившись, забывали про нее.
А мама потом удивлялась тому, как бесконечная, но часто совсем ненужная доброта ее дочерей оборачивалась против них.

  Она винила себя. Тоська поняла, что этот вопрос маму мучит давно: ей казалось, что дочери несчастливы. Нужно ли было для этого их рожать?
Последнее время у мамы было время перебрать свою жизнь, о многом подумать.

«Опозданием мы наказаны...» пели «Песняры», ее любимый ансамбль. Когда она первый раз услышала и увидела их по телевизору, то расплакалась, слушая их чистые голоса и родной белорусский язык. Он – не деревенский, как сказала соседка. Он – родной.

Летняя ночка купальная
Яснай растаяла знiчкаю.
Падаюць зоры свiтальныя
Ў чыстыя воды крынiчныя…
 
– Надо же, белорусы, а могут!.. – услышав их, всплеснула она руками.
Мама считала, что белорусы только трудолюбивы и терпеливы, и никогда не лезут вперед. Поэтому их талант никто не замечает. Так судила она по своим родным, знакомым, своему мужу и по себе.

На твае худзенькiя плечы,
Асыпае ноч зорапад...

Последнее время она часто видела себя во сне молодой, с двумя косами... Такой, какой она после окончания медицинского техникума поехала по распределению в белорусскую глубинку. После работы приходила в свою комнату, которую снимала в чужой избе, забиралась с ногами на кровать, обхватывала руками колени и так сидела до вечера, когда уже надо было  ложиться спать. Или читала, когда было что читать. И так – день за днем…
Однажды она едет принимать роды у жены какого-то большого начальника и отчаянно боится, что не справится. А начальник, глядя на ее косы, сердится: «Что, постарше не было? Чтобы без кос!» Но она справляется! И он пожимает ее руку: «Молодец, дзяўчына!» 
А потом к ним приехала комиссия народного образования инспектировать местную школу. В комиссии инспекторов был молодой учитель, только что закончивший педагогический техникум. Высокий, молодой, красивый, с ямочкой на подбородке. В новом, пошитом пальто с мерлушковым воротником и в теплой широкой кепке из драпа. Спокойный и надежный.
Они стали переписываться, и это наполнило смыслом ее жизнь. Потом его призвали в Красную Армию. На команду: «Ра-ассчитайсь!», он крикнул: «Перший!» Потом была финская война. Он служил в кавалерийском корпусе. Остался жив, вернулся. А потом – высшие офицерские курсы. Она приехала к нему, и они поженились. Две косы она соединила на голове в корону. Казалось, вот оно – счастье. Недолгое счастье. Через год началась новая война. А через два месяца родилась дочь Машенька.
И опять она видит, как муж провожает их в эвакуацию, сажает в переполненный вагон. Она держит на руках маленький сверток с ребенком. Рядом чемодан с вещами и оцинкованная ванночка для купания дочки и для сна вместо люльки. Ванночку она помнит хорошо: серая, со снежными наплывами, как на оконном стекле зимой.
А молодой военный муж, посадив их, стоит под окном и смотрит…
– Всё будет хорошо! Береги себя и дочку…
И она пытается улыбнуться и не заплакать… Вместо нее заплакала крошечная Маша.
И с этой войны он пришел живой.
Мама очень хотела вернуться в родную Белоруссию. Надо было это сделать сразу. Замужество дочерей опутало связями, привязало к месту.
«Опозда-анием мы наказа-аны…» – пели «Песняры».
А может, не дано было вернуться на родину из-за чего-то важного?  Как Господь не дал Моисею вернуться и велел служить до последнего своего часа. Может, вот ей, младшей дочери предстоит в будущем сделать что-то главное?

Так они говорили с мамой до утра...
Утром мама проводила Тоську на вокзал.
Смотрела сквозь оконное стекло вагона на ее худенькую одинокую фигурку, почему-то кажущуюся ей трагической и, с трудом сдерживая слезы, пыталась бодро улыбаться. Дочь была так похожа на нее, молодую…
Вот поезд тронулся, уплыло лицо в окне…
И Тоська уехала.



Конец книги Про Тоську
Продолжение в серии: «Истории Антонины Найденовой»