Петербургский душитель. Глава 7. Детектив 19 века

Город за окном пролетал серой лентой: мокрые крыши, тёмные арки, редкие прохожие, кутающиеся в воротники. Громов сидел в пролётке, надвинув шляпу на глаза, и смотрел на эту бесконечную череду домов, не видя их. Мысли его были далеко — в Юсуповском саду, в кабинете градоначальника, в тёмных дворах-колодцах, где люди смотрели на него из-за занавесок и молчали.

Бахтин остался в управлении, разбирать бумаги. Верещагин уехал к градоначальнику с докладом. А Громову некуда было больше идти, кроме как домой.

Пролётка остановилась у знакомого подъезда на Загородном проспекте. Громов расплатился, вышел, постоял секунду, глядя на освещённые окна верхних этажей. Там, за стёклами, кипела чужая жизнь: семьи ужинали, дети делали уроки, кто-то читал газету, кто-то спорил. А в его окнах на пятом этаже было темно.

Парадная встретила его запахом кошек и капусты — вечным запахом петербургских доходных домов. Громов медленно поднялся по лестнице, перешагивая через две ступеньки, как делал всегда. Ключ провернулся в замке с противным скрипом — надо бы смазать, да всё руки не доходят.

В квартире было холодно. Печь не топилась со вчерашнего дня, и сырость пробралась даже сюда, на пятый этаж. Громов зажёг керосиновую лампу, и жёлтый круг света выхватил из темноты знакомые очертания: стол, заваленный бумагами, продавленный диван, этажерка с книгами, зеркало в прихожей, в котором отражался усталый человек в мокром пальто.

Он снял пальто, повесил на гвоздь, долго возился с мокрыми шнурками ботинок. Потом прошёл на кухню — маленькую, тесную, с единственным окном во двор. Чайник стоял холодный, вчерашний. Громов плеснул в него воды, поставил на керосинку и замер, глядя на синий огонёк.

Тишина.

В этой квартире всегда было тихо. Слишком тихо. Иногда Громов ловил себя на том, что разговаривает вслух сам с собой — просто чтобы услышать человеческий голос. Иногда включал шарманку и слушал её, пока соседи не начинали стучать в стену.

Три года.

Три года прошло с тех пор, как Маша уехала к матери в Саратов. Сначала она писала письма — длинные, подробные, с вопросами, когда он приедет, когда заберёт её, когда начнут жить по-человечески. Потом письма стали короче. Потом перестали совсем.

Он не винил её. Сыскной надзиратель — не та должность, чтобы содержать семью. Жалованье маленькое, работа опасная, домой приходишь затемно, а если и приходишь, то приносишь с собой только усталость и запах табака. Маша хотела детей, хотела покоя, хотела, чтобы муж не пропадал сутками по трущобам, гоняясь за ворами и убийцами.

А он не мог иначе.

Чайник закипел, засвистел тонко и жалобно. Громов заварил чай, достал из шкафчика чёрствый калач, отломил кусок. Жевал медленно, без аппетита, глядя в тёмное окно, за которым ничего не было видно, кроме отражения собственной комнаты.

На столе, среди бумаг, лежало письмо. Он заметил его только сейчас. Тонкий конверт без обратного адреса, с сургучной печатью. Громов взял его, повертел в руках, потом надорвал край.

Внутри был один листок. И на нём — одна строчка, выведенная красивым, чуть старомодным почерком:

«Вы ищете не того, кого надо. Ищите в прошлом. Оно всегда возвращается».

Ни подписи. Ни даты. Только эти слова.

Громов перечитал их три раза. Потом поднёс листок к лампе, пытаясь разглядеть водяные знаки или что-то ещё, но бумага была самая обычная, дешёвая, из писчебумажной лавки.

— Ищите в прошлом, — повторил он вслух.

Вчерашнее письмо с одним словом «Золотов». Сегодняшнее — с этой фразой. Кто-то играл с ним. Кто-то водил его за нос, подбрасывал подсказки, как в детской игре в горячо-холодно. Но зачем? Чтобы помочь? Или чтобы запутать?

Громов отложил письмо, допил остывший чай. Руки слегка дрожали — то ли от холода, то ли от усталости, то ли от всего сразу. Он посмотрел на часы. Половина первого ночи. Спать надо, завтра снова в архив, снова допросы, снова бег по кругу.

Но спать не хотелось. Хотелось сидеть вот так, в тишине, и думать.

Он встал, подошёл к окну, распахнул форточку. Холодный воздух ворвался в комнату, пахнущий дымом и сыростью. Внизу, на Загородном, ещё ездили извозчики, где-то пели пьяные, смеялась женщина. Город жил своей обычной ночной жизнью, не зная, что где-то в темноте бродит душитель, а в маленькой квартире на пятом этаже сидит сыщик, который должен его остановить.

Громов вспомнил глаза той девушки, Дуни. Испуганные, заплаканные. Она боялась, что убийца придёт за ней. Она боялась, что правда убьёт её быстрее, чем ложь. И она была права. В этом городе правда часто стоила дороже, чем готовы были заплатить.

— Маша, — вдруг сказал он вслух, сам не зная зачем. — Ты была права. Не надо было мне в сыщики идти.

Ответа не было. Только шум города за окном и холод, заползающий в форточку.

Он закрыл окно, прошёл в спальню — маленькую комнату, где стояла узкая железная кровать, шкаф и больше ничего. Разделся, лёг, уставился в потолок. Спать не хотелось. Мысли путались: Рябинин, Трубецкой, запонка с буквами «А.З.», дворы-колодцы, молчаливые жители, жандармский подполковник с рыбьими глазами.

И письмо. «Ищите в прошлом».

В каком прошлом? В своём? В чужом?

Громов закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо человека в котелке, которого он видел у первого трупа и у второго. Тот самый, что стоял в толпе и смотрел на него. Кто он? Свидетель? Убийца? Или просто случайный прохожий, которого нервное воображение сыщика превратило в злодея?

Он не знал.

За стеной заскрипела кровать — сосед, отставной капитан, ворочался, мучимый бессонницей. Где-то на лестнице хлопнула дверь. Потом всё стихло.

Громов лежал и смотрел в потолок, пока за окном не начало светать. Только под утро, когда серый рассвет прокрался в комнату, он провалился в тяжёлый, тревожный сон без сновидений.

Ему снилась Маша.

Она стояла на набережной, в том самом месте, где нашли Рябинина, и смотрела на воду. Платье на ней было лёгкое, летнее, хотя вокруг лежал снег. Громов хотел подойти, но ноги не слушались, будто приросли к камням.

— Маша! — крикнул он. — Уходи оттуда! Там опасно!

Она обернулась, и лицо её было лицом чужой женщины. Старой, измождённой, с глазами, полными ужаса. И голосом, не её голосом, она сказала:

— Вы ищете не того, кого надо. Ищите в прошлом.

Громов проснулся рывком, сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. За окном уже было совсем светло, и чьи-то часы на соседней колокольне били восемь.

Он проспал.

Вскочил, натянул брюки, рубашку, сунул ноги в ботинки. Умываться не стал — некогда. На ходу пригладил волосы мокрой ладонью, схватил пальто и выбежал на лестницу.

Внизу, в парадной, его ждал сюрприз.

На ступеньках, прямо у входа, сидел мальчишка-газетчик, тот самый, что вчера крутился у Юсуповского сада. Увидев Громова, он вскочил и протянул свёрнутую газету.

— Господин надзиратель! Вам велели передать!

— Кто велел?

— Не знаю. Дядечка один. Сказал: отдай сыскному надзирателю Громову, который тут живёт. И ушёл.

Громов развернул газету. «Петербургский листок», сегодняшний номер. На первой полосе, жирным шрифтом:

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ДУШИТЕЛЬ НАНОСИТ НОВЫЙ УДАР!
ЖЕРТВА — СУДЕБНЫЙ ЧИНОВНИК!
ПОЛИЦИЯ В ТУПИКЕ!

А ниже, мелким шрифтом, в рамке:

«Господин Громов! Вы ищете меня не там. Я не в прошлом. Я рядом. Оглянитесь».

Подписи не было. Но Громов понял: это письмо от него. От душителя.

Он выбежал на улицу, огляделся. Утро, Загородный проспект, спешащие на службу чиновники, торговки с корзинами, извозчики. Никого подозрительного. Человек в котелке исчез, растворился в утреннем тумане, как всегда.

Громов сжал газету так, что она затрещала.

— Играешь, — прошептал он. — Ну что ж, поиграем.

Он пошёл в сторону управления быстрым шагом. Город просыпался вокруг, большой, равнодушный, чужой. И только теперь, в это серое утро, Громов остро почувствовал, как он одинок в этом городе.

Но одиночество — не худшее, что может случиться с сыщиком. Хуже — когда понимаешь, что противник знает о тебе всё, а ты о нём — ничего.

И что следующая жертва может оказаться той, кого ты не успеешь спасти.

Он прибавил шагу. Впереди был длинный день.

Глава 8. Расследование заходит в тупик

Три дня пролетели как один длинный, бесконечный кошмар.

Громов почти не спал. Он мотался по городу, допрашивал сослуживцев Рябинина и Трубецкого, рылся в судебных архивах, посылал Бахтина проверять каждого, кто хоть как-то был связан с делом Золотова. И каждый вечер возвращался в пустую квартиру, где на столе его ждали новые письма.

Они приходили каждый день. Без обратного адреса, с сургучной печатью. Короткие, ёмкие, как удары.

«Вы близко. Но недостаточно».
«Спросите у вдовы Рябинина, о чём молчал её муж».
«Трубецкой знал, но не сказал. Теперь он знает всё».

Громов проверял каждую подсказку. Разговаривал с вдовой Рябинина — та рыдала и клялась, что муж ничего не скрывал. Перерыл бумаги Трубецкого — ни намёка на тайну. И с каждым часом чувствовал, как тупик становится всё глубже, стены всё уже, а времени остаётся всё меньше.

В управлении на него смотрели косо. Верещагин мрачнел с каждым докладом. Жандармский подполковник фон Клейст появлялся в коридорах всё чаще, сверкая холодными глазами и начищенными пуговицами.

— Громов, — сказал Верещагин на третье утро, вызвав его к себе. — У меня плохие новости. Градоначальник сократил срок. Вместо недели — три дня. Если за три дня не будет результата, дело передают жандармам.

— Три дня? — Громов почувствовал, как внутри всё оборвалось. — Но это невозможно...

— Возможно. — Верещагин развёл руками. — Там такое давление сверху, сам император, говорят, интересовался. Думаешь, мне легче? Ты хоть что-то накопал?

Громов молча положил на стол три анонимных письма.

Верещагин прочитал, присвистнул.

— От него?

— Похоже на то. Или от сообщника. Или от того, кто хочет, чтобы я пошёл по ложному следу.

— И что думаешь?

— Думаю, что он играет со мной. Дразнит. Подбрасывает зацепки, но такие, которые никуда не ведут. Хочет, чтобы я бегал по кругу, пока время не истечёт.

— Зачем?

— Не знаю. — Громов потёр глаза, красные от недосыпа. — Может, развлекается. Может, готовит что-то. Может, ждёт, когда я сорвусь.

Верещагин покачал головой:

— Три дня, Громов. Три дня. Иди работай.

Громов вышел из кабинета и столкнулся в коридоре с фон Клейстом. Жандарм стоял, прислонившись к стене, и чистил ногти перочинным ножичком. Увидев Громова, он спрятал ножик и улыбнулся — холодно, как щука.

— Здравствуйте, господин надзиратель. Как успехи?

— Не ваше дело, — буркнул Громов, пытаясь пройти мимо.

— Ошибаетесь, — фон Клейст шагнул, преграждая дорогу. — Через три дня это станет моим делом. И я хочу быть готовым. Может, поделитесь материалами? Облегчите себе жизнь.

Громов остановился, посмотрел жандарму в глаза. Тот не отводил взгляда.

— Слушайте, подполковник, — тихо сказал Громов. — Я понимаю, вам поручили, вы выполняете. Но пока дело моё, я буду делать его сам. А когда станете начальником — тогда и приходите.

Он обошёл фон Клейста и зашагал по коридору, чувствуя спиной его взгляд.

Вечером он снова был в архиве. Пыльные папки, пожелтевшие листы, выцветшие чернила. Дело Золотова. Пять лет назад. Купец первой гильдии, владелец нескольких домов в Петербурге, обвинялся в отравлении жены. Яд — мышьяк, подмешанный в чай. Мотив — любовница, молодая актриса, с которой Золотов хотел соединиться.

Процесс был громкий. Свидетели давали показания, эксперты спорили, присяжные заседатели совещались три дня. И вынесли оправдательный вердикт — за недостаточностью улик.

Адвокатом Золотова был Рябинин. Секретарём суда — Трубецкой. Судьёй — некто Свидерский, уже умерший. Прокурором — барон Корф, уехавший в Варшаву. Присяжные — список из двенадцати человек, половина тоже уже в мире ином.

Громов перебирал листы, вчитывался в показания, искал хоть какую-то нить. И вдруг замер.

В списке присяжных значилась фамилия: Ковалевский, надворный советник. Тот самый, чей адрес нашёл Бахтин в записной книжке Рябинина. Тот самый, который до сих пор жив и живёт в Лештуковом переулке.

А рядом, на полях, чьей-то рукой было приписано карандашом: «Умер в прошлом году. Сердце».

Громов перевернул страницу. И увидел то, отчего у него похолодело внутри.

В деле был подшит старый конверт. Пустой, без письма. Но на конверте стоял адрес отправителя: А. Золотов, Лештуков переулок, 7.

Тот же дом, где жил Ковалевский.

Сердце забилось часто-часто. Громов перечитал адрес ещё раз. Ошибка? Совпадение? Или Золотов и Ковалевский жили в одном доме? Но Золотов умер год назад. А Ковалевский...

— Бахтин! — крикнул он. — Бахтин, иди сюда!

Помощник подбежал, запыхавшийся.

— Смотри. — Громов ткнул пальцем в конверт. — Лештуков переулок, дом 7. Где живёт Ковалевский. А это конверт из дела Золотова. Отправитель — сам Золотов. Они жили в одном доме!

— Думаете, они были знакомы? — спросил Бахтин.

— Больше, чем знакомы. Если Золотов писал ему письма, значит, они общались. А если общались, то Ковалевский мог знать то, чего не знали другие. Мог знать правду о процессе. Мог знать, кто на самом деле виновен.

— Или кто на самом деле невиновен, — тихо добавил Бахтин.

Громов захлопнул папку.

— Завтра утром едем к Ковалевскому. Сегодня уже поздно.

Он вышел из архива в ночь. Город тонул в тумане, фонари горели тускло, и где-то далеко, за Невой, выли собаки. Громов поймал извозчика и поехал домой, чувствуя, что наконец-то появилась настоящая зацепка.

В парадной было темно. Лампочка на лестнице перегорела, и Громов поднимался на ощупь, держась за перила. На площадке третьего этажа он остановился. Ему показалось, что сверху, с его этажа, доносится какой-то звук.

Он прислушался. Тишина. Только где-то скрипнула половица.

Громов поднялся выше. Дверь в его квартиру была закрыта, как он и оставил. Он вставил ключ в замочную скважину, повернул, вошёл.

В комнате горел свет.

Громов замер на пороге, рука инстинктивно потянулась к заднему карману, где лежал револьвер. Но в комнате никого не было. Только лампа на столе горела ровным жёлтым светом, хотя он точно помнил, что утром её гасил.

На столе лежал лист бумаги. Новый. Свежий.

Громов подошёл, взял лист. На нём тем же красивым, чуть старомодным почерком было написано:

«Вы нашли конверт. Умница. Но Ковалевский вам не поможет. Он мёртв. Я был там сегодня вечером. Приходите, если хотите увидеть».

И ниже — адрес. Лештуков переулок, дом 7, квартира 12.

Громов выбежал на лестницу, скатился вниз, выскочил на улицу. До Лештукова переулка было минут двадцать быстрым шагом. Он побежал.

В парадной дома 7 горел свет. Громов взлетел на третий этаж, нашёл квартиру 12. Дверь была приоткрыта.

Он толкнул её, вошёл.

Внутри пахло сыростью и чем-то ещё, сладковатым, тошнотворным. В комнате, в глубоком кресле, сидел старик в халате. Голова его была откинута, глаза закрыты. На первый взгляд — спит.

Но Громов уже знал.

Он подошёл, тронул руку. Холодная. Мёртвая уже несколько часов. На шее — те же следы, те же багровые пальцы.

Ковалевский был третьим.

Громов огляделся. Комната была аккуратной, даже чопорной. Книжные шкафы, портреты на стенах, письменный стол. На столе — стопка писем. И на самом верху — конверт, надписанный знакомым почерком. Тот самый почерк, которым были написаны письма Громову.

Он взял конверт, разорвал. Внутри была записка, но не ему.

«Дорогой Пётр Иванович! Вы были единственным, кто знал правду. Вы молчали пять лет. Молчите и дальше. Вечная память. А.З.»

А.З.

Алексей Золотов? Но Золотов умер год назад.

Или не умер?

Громов опустился в кресло напротив мёртвого старика и закрыл лицо руками. Мысли путались, сердце колотилось, в висках стучало.

Он не просто убийца. Он мститель. Он судья. Он знает всё про каждого, кто был причастен к тому процессу. И он методично, одного за другим, отправляет их в могилу.

А Громов бегает по кругу, собирает подсказки, как школьник, и приходит всегда на шаг позже.

За спиной скрипнула половица.

Громов обернулся. В дверях стоял человек в котелке. Тот самый. И теперь, при свете лампы, Громов наконец увидел его лицо.

Молодое. Лет двадцать пять — двадцать шесть. Красивое, но какое-то застывшее, как маска. Глаза — тёмные, глубокие, смотрящие прямо в душу.

— Здравствуйте, господин надзиратель, — сказал человек тихо. — Давно хотел с вами познакомиться. Я — Алексей Золотов. Сын того самого Золотова, которого вы ищете в прошлом.

Громов вскочил, рука рванулась к револьверу.

— Не стреляйте, — улыбнулся молодой человек. — Я не убийца. Я — правда. А правду не убивают из револьвера.

Он сделал шаг в комнату, и Громов вдруг понял, что не может двинуться с места. Не от страха. От чего-то другого. От понимания, что эта встреча — неизбежность, что она была предопределена с самого первого трупа на набережной.

— Садитесь, — сказал Золотов-младший. — Нам есть о чём поговорить. У нас вся ночь впереди.

Громов медленно опустился в кресло, не сводя глаз с человека в котелке.

Расследование только начиналось.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.