Девочка из сундука. Глава 1. Дарья

Тёплым майским днём на скамейке, расположенной на территории  дома-интерната, сидела Дарья, кроткая женщина сорока двух лет. Пальцы её скрюченных рук на удивление ловко орудовали крючком, она вязала. Никто из персонала и его обитателей не знал её отчества, хотя в таком возрасте уже принято обращаться в человеку не просто по имени. Кто был её отцом, точно не известно, разве что со слухов односельчан из деревни, откуда Дарья была родом.  А вот предполагаемая мать в документах была записана ¬- Любовь Агапова. Но все интернатовцы знали Дарью как девочку из сундука...

Доярка Люба, слыла в деревне странной женщиной, как иногда говорили про неё  - "пришибленная". Вроде не пила, запойной не была, а на работу иной раз могла не выйти. Отправят к ней домой нарочного, проверить, жива ли, а она его не пускает. К калитке не подойдёт, дверь на крюке. Слышно, что в доме кто-то есть, а на люди не показывается. Из родных у Любки никого не осталось, замуж она не вышла. Дичилась людей, одним словом - странная была баба. На работе о ней отзывались неплохо: трудолюбивая, к скотине внимательная. В счёт зарплаты брала домой часть надоя, уносила бидон парного молока, прихватывала по пути  в сельпо булку хлеба. Чем она жила? Господь её знает. На деревенские праздники её не приглашали, дружбу она ни с кем не водила, мужчин избегала. Встретится ей кто на дороге, она насупится, глаза в землю отведёт и стороной как будто "по стенке" быстрым шагом уходит. Как-то раз приехали в деревню студенты из стройотряда. Глава велел расселить их по местным, у кого есть свободные комнаты в наём, оплату сулил честь по чести - Любка отказала. Так и слыла затворницей среди местных.

Вот как-то раз не вышла Любка опять на работу. Утреннюю дойку пропустила, к обеду послали к ней гонца. Гонец вернулся ни с чем, только сказал, что в доме тихо. И на следующий день Люба не явилась - народ забеспокоился, не случилось ли чего. Стали соседей расспрашивать, те сказали, что видели Любку с лукошком. Дескать в лес пошла за ягодой, аль ещё за чем. Травы вроде она часто собирала, сушила их, лечилась народными средствами. Сходили на всякий случай в лес, всю ферму на уши поставили, прочесали местность - толку нет. Вот тогда-то и вызвали милицию. На четвёртые сутки пропажи глава с сержантом двери любкиного дома вскрыли и обомлели...

- Мать честная!.. - смог выдавить из себя сержант. - Это кто ж такое?

У противоположной стены скромно обставленной, чистой, но бедной комнатёнки, стоял старый огромный сундук метра полтора длиной. Из него выглядывал маленький как гномик, или скорее как карлик, человечек...

- Девка, что ль? - пробормотал председатель. - А ну сержант, посвети-ка, не видно ни черта. Как темно у Любки-то, как в погребе.

Из сундука глядели на них испуганные детские глаза. Изголодавшаяся девчушка не понимала, что происходит: то ли ей  бояться "пришельцев" и прятаться назад в своё укрытие, то ли наоборот кинуться к спасителям. Только вот говорить девочка совсем не умела. Внешность её была обезображена долгим пребыванием в сундуке. Как потом выяснилось, в нём она прожила все эти годы с самого рождения. Когда милиция опрашивала односельчан, то одна соседка вспомнила, как примерно двенадцать лет назад Люба дала добро на подселение заезжего ветеринара, вызванного на ферму из-за внезапной эпидемии непонятной болезни. Как уж случилась их встреча, народу было неведомо, равно как и то, как Любка незаметно выносила ребёнка, будучи полноватой женщиной. Может она боялась деревенских пересудов, что ребёнок незаконнорожденный, а может просто страдала каким-то психическим расстройством. Как бы то ни было, девочку она держала в сундуке. Ящик был её колыбелью, домом, убежищем от посторонних глаз. Позднее, когда вся эта история с Дарьей всплыла, односельчане действительно не могли припомнить, был ли кто-то из них в доме Любки, заглядывал ли хотя бы раз за её дверь... Двенадцать лет! Волосы вставали дыбом у местных при мысли, что всё это время жили они и не знали, что у них под боком творится.

Сундук не давал девочке нормально расти и развиваться. Её позвоночник был похож на ствол японского дерева бонсай, которое специально скручивают, чтобы оно росло кривым. Голова была всегда немного наклонена на бок, рот искажала то ли улыбка, то ли ухмылка. Волосы были подстрижены аккуратно, но коротко. Видимо, Люба сама как умела, стригла дочь. Из еды она признавала только молоко и  хлеб, от остальных продуктов отказывалась. Ни говорить, ни писать, ни читать Дарья не умела. Правда у неё были игрушки, в основном куклы, которых она сгребла в охапку, когда её увозили в райцентр.

Дарью обследовал известный в городе К детский психиатр, после чего её определили в психоневрологический интернат, где ей предстояло пройти долгий путь реабилитации. Детский интернат сменился взрослым.  Постепенно она научилась разговаривать, читать, и даже пела в местном хоре. Больше всего она любила проводить время за вязанием крючком, создавая милых и добрых кукол.