8

         Суд

  Прошло и это.

Боб оклемался настолько, что вернул мне оберег.

Настала осень.

Мои вернулись с дачи.

Маму ждал её стоматологический кабинет, отца – преподавание и научная работа.

Рик посылал по одному пациентов, которые множились, наполняя наш холодильник. Родители посмеивались над моими гонорарами. Мама решила взять дело в свои руки, сказав мне:
- Раз ты у нас теперь – стол заказов, то я буду диктовать тебе, что нужно. Ты же любишь борщ? Тогда записывай, что для него потребуется…

По выходным предки ездили на дачу. Пару раз, когда там понадобилась моя помощь, я ездил с ними. Машину водил отец. Водил классно, гонял быстро, но по правилам.
Обычно я досыпал в машине, поскольку за время их отсутствия привык читать и писать чуть не до утра.
На третий раз мама пожалела меня, не стала будить, оставив записку, чтоб приезжал на электричке, как проснусь. Она помнила, что мой самый счастливый день в детстве был, когда меня не разбудили в садик, дав выспаться. Я помнил то утро до сих пор, иногда вспоминая и благодаря её.
Это спасло мне жизнь. Любовь моей мамы.
Они разбились по пути на дачу. У отца случился инфаркт или инсульт за рулём, и он умер. Машину вынесло на встречку, где ехал «камаз»…

  В похоронах мне помогал Рик, приведший несколько своих духовидцев, которым я помог, и Боб.

Когда прошли похороны и поминки, я остался один на один с горькими воспоминаниями в нашей большой квартире. Основательно выпив, я шатался взад вперёд, проживая отрывками прежние события.

Мне было тошно. Утешить было некому. Голос молчал. Да и как можно в этом утешить? и чем? Что все там будем? И встретимся, бог даст?

Я подумал, что куда легче было бы, не пожалей мама меня в то утро. Тогда б меня уже не было, как и нынешних мучений.
Но следующая мысль меня не порадовала. А не потому ли оставлен живой, что есть за что мучиться? У родителей передо мной вины нет, а вот у меня…
Нет, конечно, я попил у них кровушки в своё время, но кажется, не больше, чем все у своих. А потом вроде больше радовал, чем огорчали изменившиеся времена…

И тут я услышал знакомый мне смешок-хмыканье Смотрящего.

Я поискал его глазами и не обнаружил. Значит, ситуация не улучшилась.
- Ты о своей ситуации подумай, - сказал он, снова хмыкнув.
- Что я ещё могу о ней удумать? – спросил я искренне.
Тогда он расхохотался.
- Что ж, садись. Я тебе разъясню.

Я послушался, опустился на диван в гостиной, весь превратившись в слух.

- Начну, как будто, издалека… Ты любишь Томаса Элиота, так?
- Да.
- Он – из элиты, поэт не для всех. Поэт, считающий большинство людей «полыми», попросту, пустышками – продолжил Смотрящий.
- А разве не так?
- Элиот ещё называет их «набивными болванами», а его друг Паунд вторит: ««Среди слепцов, теней, что люди лишь на вид…»
- Мало того, - добавил я, - Элиот не видит разницы между ними, ещё живыми или умершими.
- Верно. А себя ты, конечно, причисляешь к элите. И не только по рождению в богатой семье, но и по способностям понимать многое, быть выше низкого. Так, «золотой мальчик», родившийся с серебряной ложечкой во рту?
- Наверно… ты прав. Забавно, помню, как меня кормили с серебряной ложечки…
Но я не сноб. Кстати, а Фауст был не из таких?
- Прототип персонажа, маг и алхимик, промотавший наследство, в сущности, да. Но я веду речь о преступлениях персонажа Гёте.
- Ты говорил об этом в первую нашу встречу, описывая сюжет.
- Правильно. Сколько невинных людей убил Фауст только в первой части, получив огромную власть?
- Мать Маргариты, её брата, довёл до убийства их ребёнка Маргариту, за что её саму казнили. По сути, четверых.
- А знаешь, сколько лет было Грете?
- Н-нет…
- Четырнадцать. Как и Лии с Рахиль, о чём ты недавно вспоминал, осуждая Иакова.
- …
- Фауст достоин называться за это преступником? Хотя он особенно не переживал в итоге. И легко утешился с Еленой Троянской.
- Разумеется, Фауст – преступник.
- Хорошо. Запомним это. Теперь скажи об Оскаре Уайльде – элитарный поэт?
- Конечно. Умный и тонкий. Тоже гений. Но к чему…
- Не беспокойся, я помню о тебе. Мы идём к этому.
Он чуть помолчал и продолжил:
- Опустим то, за что он попал в тюрьму, а затем в изгнание. Но там он нашёл сюжет…
- «Баллада Редингской тюрьмы». Классная вещь.
- Какова её основная мысль?
- Наизусть не помню, поэтому открою его томик…
Я поднялся и добрёл до книжного шкафа. Нашёл там Уайльда, полистал.
- Вот!

«Ведь каждый, кто на свете жил,
 Любимых убивал,
 Один - жестокостью, другой -
 Отравою похвал,
 Коварным поцелуем - трус,
 А смелый - наповал.

 Один убил на склоне лет,
 В расцвете сил - другой.
 Кто властью золота душил,
 Кто похотью слепой,
 А милосердный пожалел:
 Сразил своей рукой.

Кто слишком преданно любил,
 Кто быстро разлюбил,
 Кто покупал, кто продавал,
 Кто лгал, кто слезы лил,
 Но ведь не каждый принял смерть
 За то, что он убил».

И повторил:

«Но каждый, кто на свете жил,
 Любимых убивал,
 Один - жестокостью, другой –
 Отравою похвал,
 Трус - поцелуем, тот, кто смел, -
 кинжалом наповал».

- Верно, - услышал я, - И стих хорош.

«В немом строю погибших душ
 Мы шли друг другу вслед,
 И думал я - что сделал он,
 Виновен или нет?
 "Его повесят поутру", -
 Шепнул мне мой сосед.

… Убил возлюбленную Он,
 И потому казнен».

То есть, убивают и невольно. Невниманием, в том числе. Предавая…


Эта тема меня начала раздражать, и я попытался сменить тему на том же материале:

- Как сочинитель, он пережил не одну смерть своих героев. Отсюда и стихи в этой балладе:
«Мне так знаком предсмертный хрип,
 На части рвущий рот,
 Знаком у горла вставший ком,
 Знаком кровавый пот:
 Кто много жизней получил,
 Тот много раз умрет».

Я понимаю его, поскольку сам сочиняю, проживая чужие жизни при этом. Это и кара и награда.

- В первую очередь, - услышал я, - ты – сочинитель собственной жизни. Не так ли?
- Разумеется. Есть даже такой жанр в этом – «жизнь как шедевр».
- Вот сейчас мы и перейдём к твоему «шедевру». Как думаешь, учитывая и мнение Уайльда, скольких ты убил?
Я не поверил своим ушам, потом сказал:
- Никого.
- Ты хочешь сказать: своими руками, так?
Я промолчал, не понимая, куда он клонит.
- Поясню, - сказал мой собеседник, - Ты предал свою любовь три года назад. Недавно сам об этом вспоминал. Ей было семнадцать.
Я опустил голову. Он прав.
- Идём дальше. Не ты ли хотел… когда речь пошла о долге твоего дружка… Приведу дословно: «А… ликвидировать… если не долг, то тех, кому он должен… можно?»
Разумеется, ты это сделать хотел моими руками, подобно тому, как Фауст творил свои злодеяния при помощи Мефистофеля.
Я отказал тебе, и убийства не состоялись. Так?

Я опустил голову и сказал:
- Так. Не одно это животное, а Боб говорил, что они и не люди вовсе, не одно это животное не пострадало.
- Видишь, ты и сейчас не раскаиваешься.
- Не раскаиваюсь.
- Теперь скажи: ты знал о целебных свойствах и диагностических твоего оберега? Пользовался этим?
- Конечно. Спасибо тебе! И Бобу помогло и духовидцам.
- Внимание, вопрос! Кто убил твоих родителей?
Я не понял его.
- Инфаркт или инсульт отца… Ты хочешь сказать…
- Да. Ты убил их. Тебе даже в голову не пришло их продиагностировать. Или повесить оберег на отца. Так?
Я опускал голову всё ниже с каждым его словом.
Отец никогда не жаловался на здоровье, да и мама – врач, всё-таки. Но мне даже в голову не пришло… Он прав – это моя вина. Какая же я оказывается, дрянь… Эгоист, дерьмо!

В гостиной повисла тяжёлая тишина.

Я не мог поднять головы.

- Таким образом, - нарушил её голос, - Уайльд совершенно прав. Как и в этих строках:

«Бредет, шатаясь, через двор,
 Дурацкий маскарад,
 Тяжелых ног и бритых лбов
 Изысканный парад, -
 Нам всем дана судьба одна,
 Нам всем дорога в ад.
…
И меч вины, калеча сны,
Касается лица».

- Это ещё не всё, - услышал я и поневоле поднял голову. Что я ещё натворил? Да ещё, судя по тому, что оставлено на конец, куда худшее.
- Лия! – сказал он, будто гвоздь вбил. В мой гроб.
Да, я предал её.
- Не только.
От удивления я даже поднял голову.
- Когда вы расстались… она надеялась, обманывая себя, что ты позвонишь.
Моя голова опять упала на руки.
- Но это не всё…
«Нет, нет, нет…» - мысленно твердил я.
- А когда поняла, что ждать нечего… то открыла окно, подставила стул и с его помощью встала на подоконник… 
- Неет! – закричал я, не в силах это слышать, - Неееет! Не надо…
Дальше со мной что-то произошло и в глазах потемнело.


  Когда я очнулся, то лежал на диване. В квартире было тихо. Что-то изменилось, это я понял сразу. Но что?
Ощупав себя, обнаружил отсутствие оберега. Смотрящий забрал его, пока я был без сознания. Он вправе. Я заслужил куда худшее. На мне, если верить ему, три реальных убийства. Но вдруг хотя бы последнее неправда?
Я вскочил и пошёл, нет, побежал за своей записной книжкой.
Сначала побежал. По мере приближения к своей комнате я умерял шаг, а перед дверью остановился. Если я позвоню, а то, что он мне сказал – правда…
Я не мог взяться за ручку двери. Лили жила на пятом этаже… Этой высоты было более, чем достаточно.

Несколько раз я протягивал руку, касаясь двери, но тут же отдёргивал.
И понял, что не решусь.

Тогда я пошёл на кухню, налил в стакан водки и залпом выпил.

После этого я подумал, что нужно принять решение. Сейчас я войду туда, возьму записную книжку. Найду её номер…

Я наберу её номер и попрошу Лию.

Дальше возможны варианты.

Или трубку никто не возьмёт. Нет дома. Отключили телефон. Тогда надежда останется.

Если ответят, то может оказаться, что съехали, например. Значит, могли оставить новым жильцам координаты. Продолжу искать. Да и новых можно расспросить.

Если же он сказал правду… У меня не пятый этаж, а третий. Тоже достаточно. Но для верности можно подняться на площадку пятого этажа. Это уже больше пятнадцати метров. Захватить молоток, чтобы разбить стекло, если не удастся открыть окно. И прыгнуть… Перед этим придётся ещё выпить. И подумать, как лучше сделать, чтоб удариться внизу головой, а не переломать ноги или позвоночник. С десятиметровой вышки я прыгал в воду «солдатиком».

Но ведь возможно, что трубку возьмёт она. И на моё:
- Здравствуй, Лили. Это я.
Она помолчит немного и ответит:
- … Здравствуй, Ксандр.

Я вдохнул воздуха и шагнул  к двери…