Ключи и... Гл. 13 Статус

Глава 13. Статус
      Я лежал рядом с холодной и почти бездыханной Ли, замерзая. Не выдержав, я откинул наброшенное, было, одеяло, потому что оно не согревало нас, напротив, и сейчас в полумраке ночи я смотрел на тело Ли, светящееся белизной, слишком худое, торчали и рёбра, и ключицы, стали острыми тонкие запястья и колени, конечно, и прежде Ли не была пухленькой, но чтобы так исхудать… Я ещё раз окинул взглядом её тело, всё равно прекрасное, влекущее, над лоном возвышался пологий холмик. И уже немаленький. Я положил ладонь на этот плотный холмик, пришлось растопырить пальцы, чтобы накрыть его весь, вот тут было тепло. И тут я чувствовал пульс, биение её сердца, оно обогревало и хранило плод нашей любви, нашего малыша…
       Да, больше я не рассуждал, не сомневался, я покрыл её всю поцелуями, мою любимую, мою единственную, мою душу, мою кровь, моё сердце, мой воздух, мою жизнь, я касался губами её гладкой кожи, сейчас холодной как шёлк, я покрыл поцелуями её лицо, ресницы пощекотали мне губы, но так и не дрогнули, я прижал губы к её рту и тоже никакого движения, я шептал ей в уши, звал её, ничего…
       Тогда я выпрямился, поднимаясь над ней, я не знаю, что происходит со мной с тех пор как мы уехали из Антарктиды, но мне казалось, я чувствую огонь в моей крови, он грел меня изнутри, и он согреет Ли. Я легко прокусил себе запястье и, склонился над Ли, моя кровь, которая, как мне показалось, дымилась, закапала ей на губы…
       …Холод и тьма, особенно, холод, сковывавшие меня, когда я не чувствовала больше ничего, только этот сжимающий меня холод, которым всё сильнее сковывало вначале моё тело, моё сознание, и стало подбираться к сердцу. Я чувствовала, как с каждым часом оно бьётся всё медленнее и тяжелее, ещё немного и холод сожмёт его окончательно. Я слышала всё, что происходило вокруг меня, не могла видеть, но слышала, и чем дольше длилось моё оцепенение, тем больше рассеивалась темнота и скоро я начала видеть как будто извне, не как обычно, глазами, а будто со стороны, словно я вышла из своего тела. И вот это напугало меня ещё больше, чем прежняя тьма.
       Я видела Всеслава, и если вначале я всё восприняла как видение, после стала понимать, что это происходит со мной и что я почти умерла. Я чувствовала, в каком ужасе и смятении был Всеслав. Именно чувствовала, не видела, потому что он ничем не показывал этого. Но внутри у него трещина росла, и под ней разгоралось пламя боли. И отчаяния. Если оно вырвется наружу, оно убьёт его. И тогда мне незачем будет возвращаться, да я и не смогу вернуться, если не будет его, моего Славы.
       И сейчас, когда он обнимал, целовал меня и шептал мне в ухо, как я хотела шевельнуться, хотя бы кончиками ресниц, чтобы дать знать, что я слышу его. Но я не могла вернуться в моё тело, я даже не чувствовало его.
       Но Слава сделал что-то очень странное. Когда он прокусил себе запястье, я удивилась, потому что удивительно, что он так вот взял и прокусил себе руку, почти не морщась, не так-то это просто, не волчьи же зубы у него, но ещё больше я удивилась, что я почувствовала тепло его горячей крови, закапавшей мне на губы. Тепло…
        — Пей, пей мою кровь, Ли! — тихо прорычал Слава, сжимая меня в своих руках и прижимая к моим губам своё разорванное запястье.
      Горячее, обжигающее питьё… Я перестала видеть, темнота снова окружила меня, но я начала чувствовать запах и вкус чудесного напитка, растекающегося по моему языку, обжигающая кровь полилась в мою глотку, толкнула сердце, и оно вдохнуло и забилось часто-часто, спеша и спотыкаясь, я задышала, захлёбываясь кровью Всеслава, наконец, тепло добежало до пальцев, и я смогла шевельнуться, обхватить его руками…
      …— Ли! — я вскрикнул, почувствовав её объятия, и прижал свои губы к её, чувствуя вкус собственной крови. Ли, моя Ли…
      Как долго я ждал этого мгновения, я даже не мечтал о нём, слишком больно было думать в разлуке, тем более желать. И сейчас желание накрыло меня с головой. Нас с Ли.
      — Драгоценный мой… — прошептала Ли, глядя мне в лицо, своими умопомрачительными глазами. — Как же я скучала по тебе, не могла даже думать. Я умерла бы, если бы думала о тебе…
      Больше мы не болтали. До рассвета мы не размыкали объятий, уст, рук и ног, и чем ближе был день, тем живее, тем горячее становились мы. Нашей слепящий страсти не было границ. Нам ничего теперь не было страшно, сила переливалась из меня в неё, из неё в меня, с каждым поцелуем, соединяя наши тела, мы становились всё сильнее, и разъединить нас уже было нельзя. Сон не имел над нами власти, и только первые лучи солнца, укрыли нас…
      …Да, я так и нашёл их после полудня, они лежали, обнимая друг друга, плохо прикрытые одеялом, я заметил следы засохшей крови у них на коже, обеспокоился в первое мгновение, но оба выглядели цветущими и спали так сладко, что я не мог поверить, что кто-то ранен, будить не стал, только проверил датчики Ли. Превосходные показатели. Я отключил всё, что контролировало Ли. Пусть спят. Во сне почерпнут здоровье и силы. Это необходимо обоим. 
       Так и вышло, дети, которых я привёл в этот мир, проснулись и вышли из больничной палаты ещё через сутки. Точнее, пришёл Всеслав, плохо пригладив взлохмаченные светлые волосы, немного заспанный, румяный и розовый, что казался шестнадцатилетним, обычно он казался старше своих двадцати четырёх лет.
        — Афанасий Никитич… Ли… она здорова, — он улыбнулся чудесной своей широкой зубастой улыбкой, он так улыбался очень редко, мне точно впервые. Он был счастлив сейчас, возможно, как никогда прежде. Точнее сказать, как я никогда ещё не видел прежде. — Здорова…
       Выдыхая, он почти повалился на диван, смеясь и хлопая себя по ляжкам.
        — Надо послать во дворец за платьем для Ли, ей не в чем выйти из палаты, — смеясь, продолжил он. — А ещё нам надо принять душ…
       Я улыбнулся, поднимаясь. Часа через полтора Всеслав и Ли уже вместе вошли в мой кабинет, Ли ещё немного бледная и слишком худая, что делало её моложе и старше одновременно, а может быть, она, действительно, повзрослела, ведь я не видел её несколько лет, только съёмки со свадьбы её с Исландцем. Как хороша она была тогда, как юна, как изумительно, незабываемо красива. Сейчас её красота стала даже острее, глаза огромные, и вокруг них лежали тени, всё же ей надо лечиться, надо много спать, бывать на воздухе, хорошо питаться, сейчас Ли не была похожа на цветущую розу, сейчас она была замороженным бутоном. Чудесное платье из плотного упругого хлопка, украшенное по вороту, рукавам и подолу замысловатой вышивкой из драгоценных камней и жемчужин, было слишком свободным для её исхудавшей фигуры, драгоценный кушак с кистями приподнялся выше талии, обозначая живот, ещё совсем маленький, но вполне заметный, туфельки, венец на головке, украшающий её немного завившиеся от влаги короткие волосы, как и длинные серьги с голубоватыми бриллиантами только подчёркивали сейчас, как она изменилась, прежде такие одежды были с ней будто одним целым, сейчас сияние драгоценностей едва ли не затмевало её…
      Впрочем, чего я хочу, скитания, постоянное напряжение не могли не сказаться на её нервной системе и здоровье в целом, всё это теперь осложнялось беременностью. Четырнадцать недель, я даже знал пол будущего ребёнка, я не спешил ничего говорить об этом, во-первых, меня не спрашивали, а во-вторых, всё так тревожно, чем всё закончится непонятно.
       Почему она пришла в себя? Что сделал Всеслав, чего не мог сделать я со всеми моими мудрёными приборами и особенными лекарствами? Я до сих пор не знал, каким ядом её отравили и как это может сказаться на ней в будущем. Перед моими глазами сейчас был удивительный феномен, я не мог его объяснить, в нематериальное я не верил, материальным объяснить был не способен…

       …Ещё бы. Даже я не мог объяснить, что произошло, почему я смог вытащить Ли со смертного одра, но, когда я прокусил свои вены, чтобы добыть крови для неё, я знал, что это поможет. Даже больше того, только это и поможет, это спасёт её. Чем я руководствовался? Только чутьём, ничем больше, но с Ли ничего другого мне и не было нужно.
       Мы отправились во дворец, хотя Никитин настаивал, что Ли нужно остаться для лечения. Нужно, он прав, Ли сейчас как собственная тень, но я знал также, что ей надо быть рядом со мной и хотя бы одну ночь поспать нормально в своей постели. А я стану охранять её сон. Наконец-то.
       Бабушка Агнесса встретила нас с Ли на крыльце дворца, шагнула навстречу, сама подошла к Ли и обняла её, прижав к себе. Мне кажется, я впервые видел, чтобы бабушка обнимала Ли. Не просто обняла, но погладила её по спине, по немного отросшим за эти месяцы волосам, так славно завивающимся за ушками и на шее.
        — Девочка моя, Ли… прости меня, — очень тихо проговорила бабушка.
       Ли обессилено посмотрела на неё.
        — Бабушка… можно, я… я так хочу спать…   
        — Конечно, деточка, твои покои ждут тебя, — сказала бабушка, отступая, пропуская её в дом.
         — Нет, — сказал я. — Пусть приготовят покои нам с Ли на двоих. Бабушка, я говорил тебе об этом.
        — Всеслав…
        Но я не собирался слушать комментарии и тем более возражения.
        — И второе, нам надо разобраться с этим подковерным царством, — проговорил я, подойдя ближе, и чувствуя, что говорю сквозь зубы, мне стиснуло челюсти будто судорогой. Злость владела мной.
        — Конечно, — бабушка кивнула, но взгляд её был рассеян. — Но вначале мне надо поговорить с тобой.
        Я проводил Ли до её прежних покоев, где её встретили помимо рабынь под предводительством Кики, призванных помочь госпоже лечь, ещё Серафим и Атли. Как загорелись радостью их глаза при виде её, но Ли, кажется, не заметила этого, вообще не заметила происходящего, она была бледна, рассеяна, она посмотрела только на меня, и я подошёл, чтобы обнять её.
       — Не уходи… — прошептала Ли, прижимаясь ко мне. — Я вернусь через несколько минут. Эти двое защитят тебя от любой опасности. И тайной и явной. Не представляешь, как они ждали этой возможности…
        …О да… Сказать, что я, думаю, и Серафим не меньше, а может и больше, чем я, рад были увидеть госпожу Ли, это как описать словом «рассвет» восход солнца, которого ожидал много-много дней и месяцев, считая каждый час и мучаясь неизвестностью, воскрешая в сознании образ этого солнца в одной надежде, снова почувствовать прикосновение его лучей к коже. Вот так и возвращение госпожи Ли согрело меня, мне показалось, я впервые за много дней вдохнул полной грудью, наконец, я смогу искупить вину за то, что отпустил её одну с Серафимом.
      Мы с Серафимом, с Кики и другими рабами прилипли к окнам, когда госпожа Ли в сопровождении господина Всеслава подъехала к крыльцу, мы видели, как они вышли, как госпожа Агнесса встретила их на крыльце…
        — И-и-и… — выдохнула, почти присвистнула Кики. — Как исхудала девочка!
       Серафим коротко глянул на неё и снова обернулся к окну.
        — Исхудала она давно, ещё с нами… — сказал он, задумчиво. — А вот… как бледна и…
        — Только в себя пришла, что ты хочешь, отравили же, Никитин и тот едва справился. Сволочи какие… посметь поднять руку на Вернигора.
         — Значит, не знали, что она Вернигор, — сказал я.
         — Возможно… — с сомнением сказал Серафим.
         — Думаешь, нарочно отравили, зная, кто она?
         — Мне рассказал один из этих, кто прилетел с госпожой Ли, Кулибин. Могли использовать особый яд, электромагнитный, взаимодействие с маяками в крови можно запустить на расстоянии. Когда они сбежали, на них воздействовали волнами, вот и…
        — Кулибин? Надо поговорить с ним, он теперь раб госпожи Ли?
        — Нет, она отпустила их. Его и Одинигана, — пожал плечами Серафим.
       Кики посмотрела на него.
       — Идём в покои госпожи, а то ещё влетит, что мы… болтаемся без дела, — сказала она, и мы послушались, Кики, по-прежнему, числилась главной над рабами госпожи Ли. 
        — Как она могла отпустить Одинигана?..
        — Заслужил? — Серафим посмотрел на меня.
       Я пожал плечами.
        — Ну… или это наказание…
      …Атли так сказал, что я, кто по своей природе не мог хотеть свободы от моей госпожи, подумал в который раз, что далеко не все рабы хотят стать свободными. Но Атли, Одиниган и все рабы мира сейчас ни в малейшей степени не волновали меня, мне очень не понравился вид Ли, она едва передвигала ноги, я видел это даже на расстоянии. На расстоянии… я впервые был на расстоянии от неё так долго. И я знал, что это было наказание мне свыше за все преступления, что я совершил. Сейчас, объятый тревогой, я спешил в покои Ли, дрожа от нетерпения и волнения. И от тревоги. Я всё же очень опасался, что произойдет что-то, что снова не даст мне быть с ней рядом. Я смиренно принимал наказание, и всё же… моё сердце едва работало вдали от Ли.
      Да… я увидел её, действительно, очень исхудавшую даже в сравнении с тем, как она похудела прежде, и такую бледную… Нет, это не какой-то их яд, я знал уже эту бледность…
      Ли сделала несколько шагов, не глядя ни на кого, обняла и что-то прошептала Всеславу, но едва он вышел за двери, как Ли… Только я мог увидеть это, я почувствовал за мгновение, что она вот-вот упадёт и только я, поэтому успел, опередив всех, кто был около неё и подхватил на руки. Только миг, какая-то доля секунды, но мы встретились глазами, что-то мелькнуло в её зрачках, прежде чем смежились веки, я поднял её, обнимая и нежно прижимая к себе.
     «Ли… девочка, поспи, сейчас тебе нужен сон, только сон»… — мысленно проговорил я.
      И когда явился Всеслав, возбуждённый, белый то ли от гнева, то ли от некой тревоги или заботы, владевшей им, я приблизился к нему, глядя прямо ему в глаза.
     — Господин Всеслав, вы… Как спаслась госпожа Ли от яда? Вы…
     Всеслав поднял на меня свои тёмные глаза, я чувствовал, что он сейчас он готов вцепиться в горло любому, кто попадётся под руку, но я должен был узнать, я должен был выяснить, моё преступление, моё наказание ширится и задевает самое дорогое, что есть у меня, у меня, человека, и у меня нечеловека. 
        — Вы дали ей выпить вашей крови? — одними губами, так, чтобы понял только он, спросил я.
       Всеслав полыхнул на меня чёрным взглядом, и, приблизившись едва ли не нос к носу, прошипел:
        — Ты смеешь задавать мне вопросы?! Ты…
        Думаю, только миг и нечеловеческое усилие воли отделяло его от того, чтобы вырвать мне глотку. И возможно, зубами…
        — Всеслав…
        — Я спас её. Никак иначе невозможно было сделать это, — одними губами произнёс он и то, только потому, что сам был обязан мне жизнью, и потому, что именно благодаря моему вмешательству в его жизнь и смерть он получил эту возможность спасти Ли.
       Я отступил и склонился перед ним.
        — Да, господин Всеслав, — сказал я.
       В следующее мгновение он дрогнул, настигнутый, видимо, тревожной мыслью, и спросил меня:
        — Ты… что-то хочешь сказать об этом?
       Я поднял глаза, в его взгляде вспыхнул тревога, совсем погасив прежний гнев.
        — Нет, господин Всеслав, вы спасли жизнь госпоже Ли и вашему сыну.
        Он дрогнул.
        — Откуда ты знаешь, что будет сын? — тихо проговорил Всеслав.
        Я развёл руками, спросил бы что-то проще, я просто это знал, едва увидел Ли внизу у дворцового крыльца, я это узнал, как и то, что она попробовала его крови, а значит и моей…
        — Как она сейчас? — спросил Всеслав очень тихо, не скрывая уже слабости в голосе.
        — Спит. Как спали вы.
       Он посмотрел на меня.
        — Я пойду к ней.
       Я поклонился:
        — Конечно, господин Всеслав, полагаю, это самое разумное.
        Всеслав направился к дверям опочивальни, где у постели дежурила Кики, а у двери стоял Атли, счастливый тем, что, наконец, оказался около своей госпожи, которой принадлежал душой и телом, и изводил меня ежедневно тем, что из-за меня не смог оградить её от напастей.
       У дверей Всеслав обернулся, вернулся в несколько шагов и спросил сдавленным голосом:
        — Как ты считаешь… Серафим, я… я не навредил ей?
        — Вы спасли её.
        — А… ему… ему, нашему ребёнку? Нашему сыну?
        Я прямо посмотрел ему в глаза.
        — Не в наших силах знать судьбу человека. Тем более судьбу нерожденного ребёнка. Если вообще есть предопределённость. 
       Он не меньше минуты смотрел мне в глаза, прежде чем вошёл внутрь, шёпотом приказал всем убираться, сбросил рубашку, я видел, прежде чем закрылись двери за ним.
        — Чего это он злющий такой? — вполголоса проговорила Кики, оправляя примотке от долгого сидения платье. — Из-за Исландцев?
        — Из-за Исландцев? А причём они?
        — Так они в Вернигоре, — Кики с удивлением смотрела на меня. — С вчерашнего вечера. Ты не знал, что ли? Совсем уж ты, Серафим, ничего не замечаешь вокруг. Слава Богу, Ли вернулась, может, уже очнёшься от морока, наконец-то…
        — От морока? — я изумленно посмотрел на неё. — От какого ещё морока?
       Кики только покачала головой, глядя на меня едва ли не с сожалением.
        — Да ну тебя. Сам поспи, иди. Как я понимаю, наши теперь скоро не выйдут. Атли постережёт их сон.
      Я кивнул на одну из лавок вдоль стен.
        — Я здесь.
        Мне хотелось проникнуть сквозь стены и видеть и слышать, чувствовать, что там происходит в спальне и оберечь, укрыть их моими крыльями. Во мне силы теперь было даже не в половину, на две трети меньше, чем в те времена, когда Фокс и я были одним целым, где теперь был мой брат, я не мог знать, и беречь Ли мне приходилось одному. Теперь и её, и его, Всеслава. Силы меньше, служения больше…
       … Ничего особенного в спальне не происходило, я разделся и лёг около Ли, обнимая её, прижал к себе, она только выдохнула, не просыпаясь и даже не шевелясь, спала очень глубоко. Я думал, не усну, так разозлило, даже взбесило меня то, что происходило в малом тронном зале, где бабушка изволила принимать Исландцев. 
       Да, этих проклятых Исландцев, которых я хотел придушить своими руками, с тех пор как узнал, что Ли отдали замуж. Но династические браки и браки человеческие, всё же, не одно и то же, и, когда бабушка сказала мне, что в Вернигоре Исландцы, которые явились за разъяснениями, я полагал, что они потребуют компенсации за оскорбление своей династии, ничтожной, надо сказать, но нужной Вернигору, потому что их проклятый остров был как замковый камень для Севера в противостоянии остальному миру, в главенстве над ним, пусть негласном, и всё же признанном, стоит Исландцам переметнуться к другой части света, Вернигор пошатнётся, потому что начнётся разделение владычества над северными морями, всем Северным полушарием, которое сейчас полностью принадлежало нам. И тогда почти неминуемо под сему миру пойдёт передел, мы сохраняли равновесие своим могуществом. Даже Тёмный мир Белтца, который не принадлежал никому, почти подчинялся нам. О найденном тайном мире в Запретной зоне я не собирался даже думать, я решил его уничтожить и я это сделаю, принятое решение всего лишь пункт в плане. А вот вторжение наглецов островитян…
        — Здесь Исландцы, Всеслав, — сказала мне бабушка, облачаясь для встречи и разговора с ними в серебристое платье, малую корону, и мне надлежало одеться в соответствии.
       — Ради них я должен и мантию надеть? — фыркнул я. — Я понимаю, когда мы своим великолепием давили на проклятущих пододеяльщиков, но эти…
       — Не ради них, Всеслав, ради величия Вернигора. Исландцы должны чувствовать, видеть, кто перед ними, помнить своё место и не забываться.  И потом… ты же не хочешь выглядеть бледнее Всеволода, он уже готов, — усмехнулась бабушка, кивнув на вошедшего дядю.
     Да, надо признать, он был великолепен, но он вообще всегда выглядел так, даже без короны на русых волосах и расшитых серебром одежд. Наши с бабушкой были сплошь расшиты серебром, короны из белого золота с бриллиантами у меня, бриллиантами и рубинами у бабушки, и топазами у Всеволода, отличались не только ценностью и оттенками драгоценных камней, но и размерами, бабушкина, на высоко и пышно уложенных сегодня волосах была самой большой, и, полагаю, самой тяжёлой, впрочем, ей было не привыкать, стройная бабушкина шея не сгибалась. Но и я не согнусь, конечно, тоже, меня учили и готовили к этому с рождения, хотя тайны открывали не все и очень постепенно, словно не доверяли. Моя корона засверкала на моём челе, на груди россыпь бриллиантов, закрепленных на ткани, как на обуви, манжетах, Всеволод переливался голубыми топазами в цвет его синих глаз и затканного серебром синего камзола, бабушка светилась алмазами и кроваво-красными, угрожающими рубинами, посыл Исландцами должен быть прочитан безошибочно. Мы трое посмотрели друг на друга, рабы взялись за ручки дверей в малый тронный зал.
        — Всеслав, только одно: держи себя в руках, — сказала бабушка.
        — Что? Ты думаешь, я вцеплюсь в горло этим неудачникам-островитянам? Плевать на них, они меня не волнуют.
        — Не ревнуешь? — спросил Всеволод, подозвав раба, чтобы тот поправил ему цепь с гербом Севера, что переливался у него на груди. — Генрих утверждает, что ребёнок Ли — его.
        — С таким же успехом он может утверждать, что у него луна вместо зада, что с того? У нас с Ли скоро будет сын, и я никому их не отдам.
        — Сын… — присвистнул Всеволод, усмехаясь, то ли недоверчиво, то ли высокомерно. — Как много рождается мальчиков в последнее время, верная примета…
        — Не болтай, — негромко проговорила бабушка. — Никакой войны не будет.
       И, заметив, что костюм Всеволода, наконец, в порядке, подала знак рабам открыть высокие двери в малый тронный зал, двинувшись туда первой, две её красивые белые борзые в бриллиантовых ошейниках следовали по сторонам от неё, она любила этих собак, они всюду сопровождали её, всегда лежали у неё в кабинете, спали подле ложа в её спальне. Поколения этих собак прошли передо мной, раз в несколько лет щенилась одна из сук, лучшие щенки были бабушкины, и всегда безупречно белые, других щенков дарили приближённым, как знак особенного внимания. Если бы у бабушки был герб, как у средневековых феодалов, на нём непременно были бы эти элегантные псы.
      В тронном зале нас уже ожидали Исландцы, в сопровождении целой свиты, и, надеюсь, ожидали достаточно долго, чтобы понимать, какое они ничтожество в сравнении с Вернигорами, со всем Севером, которому они, судя по всему, решили угрожать. С нашей стороны присутствовали наши родственники, в лице тёщи и тестя Всеволода, весьма влиятельных на Севере судовладельцев, его матери и жены, несколько министров Севера и советники бабушки Агнессы. Исландцы со своей свитой, тоже были одеты парадно в темно-серые одежды, расшитые серебряной нитью, тёмно-серый — цвет Исландии. Сегодняшнее событие из ряда вон, нечасто случаются собрания настолько представительные, если только на свадьбы, похороны каких-то значимых аристократов или родни правителей или… для того, чтобы начать войну. Но войн не было со времён Великой Последней войны, окончившей прежнюю цивилизацию и создавшей нашу.
       Сегодня я увидел Генриха второй раз в жизни, намного ближе, чем тогда, на их острове, когда меня прогнали, как лишайного пса, там он Наследник, сын правителя, здесь гость милостью Бога, милостью моей бабки и моей, покуда мне достанет терпения. Но я могу быть очень терпелив, если мне надо…
       Все присутствующие, включая Исландцев, поклонились, встречая нас, объявленных церемониймейстером:
      — Правительница Великого Севера, земель, островов, океанов и морей, полюса и полярных льдов и шельфа Аглая Всеволодовна Вернигор, — прежде бабушки на подиум вышли две белоснежные борзые и улеглись у подножия её трона, будто перекрывая доступ к нему снизу и уже только за ними, не спеша вошла бабушка.
        — Наследник Великого Севера Всеслав Вернигор, — моя очередь войти.
        — Племянник Правительницы и дядя Наследника Всеволод Вернигор!
       Мы проследовали к тронам, бабушка медлительно села на главный, древний, из пластин слоновой кости, мы с Всеволодом на два по сторонам поменьше и попроще, хотя они были украшены драгоценными камнями и золотом. Мы расположились в них, бабушка и Всеволод, сохраняя осанку, я — небрежно, хватит с них того, что я терплю тяжесть короны у себя на голове и вообще восседаю здесь, глядя на их рожи, вместо того, чтобы быть сейчас с Ли.
        — Уважаемые Исландцы, вы, наши ближайшие союзники, наша родня, так неожиданно посетили нас здесь, в Вернигоре, в нашем родовом городе и доме, но поясните, чем мы обязаны этой чести, — спокойно и негромко, потому что своды достаточно усиливали голос, чтобы не повышать его, проговорила моя бабушка.
       Вперед вышел отец Генриха, Ольгерд, странно, но они были совсем не похожи, Ольгерд коренастый, среднего роста, сероглазый скуластый брюнет, как наш далёкий предок-степняк, Генрих же высокий, длинноногий и белокурый, типичный викинг-островитянин. Как же я ненавидел его… у меня даже потемнело перед глазами от злости, проклятый островитянин смел называть мою Ли своей женой…
        — Досточтимая Агния Всеволодовна, первыми словами хочу попросить прощения за непрошеное вторжение, если бы не чрезвычайные обстоятельства, мы никогда не посмели бы…
        — Вы посмели, — сказала бабушка, мановением руки, прерывая его речи. — Теперь объясните нам причины.
       Тут вперёд выступил нетерпеливый Генрих, весь золотистый в лучах солнца, проникшего в высокие стрельчатые окна, дань готике в этом зале, которой пронизан весь наш дворец, странно сочетающий готику и барокко, малый тронный зал демонстрировал этот союз на каждом сантиметре объёма, каменные стены и золотые изящные канделябры, люстры и зеркальные рамы, древние и новые шпалеры, из мебели здесь были только три наших трона на высоком, в шесть ступеней, подиуме, устроено так, что те, кто восседает на них, не поднимается по ступеням, а входит сверху, будто снисходя к тем, кто смотрит снизу. Стоит добавить, что большой тронный зал устроен с ещё большими масштабами, роскошью и высокомерием, раньше это не нравилось мне, но сейчас я наслаждался…
      …О, да, и мне это было очевидно. Этот Всеслав Вернигор оказался совсем не таким, как я представлял, удивительно, его изображения совсем не передавали его внешности, довольно бледный и светловолосый, он был темноглазым, с пронзительным взглядом из-под густых тёмных бровей, его большие бледные руки лежали на подлокотниках его трона, очень длинные и даже, похоже, гибкие пальцы, мне казалось, они могут гнуться в любую сторону, сейчас мне казалось, он дотянулся этими пальцами до моего горла и сдавил его. А ведь он сидел, вольно откинувшись и едва ли не развалясь, ни капли напряжения в позе, и, тем не менее, я на расстоянии чувствовал злой огонь из его глаз и нетерпение его рук. Мне это надоело, и потому я вышел вперёд, чтобы ответить на вопрос Агнессы Вернигор, которую мой отец церемонно назвал Агнией Всеволодовной.
        — Моя жена, ваша внучка Алиенора Вернигор без видимых причин оставила остров и меня, своего мужа. Более того разрушила священные узы брака, будучи беременной.
        — Что вы скажете о причинах её поступка? — спросила Агнесса Вернигор, едва не перебивая меня.
       Тут я почувствовал, как кровь приливает к моему лицу, у меня загорелись лоб и шея, даже уши, и отец, наверное, заметив это, вышел вперёд, чтобы не позволить мне сорваться. Он заговорил очень мягко, почти вкрадчиво, я впервые видел, чтобы он так разговаривал.
        — Я бы сказал «дурное воспитание», если бы хотел обидеть вас, но я скажу иначе: не дурное воспитание, но свободомыслие. Пожалуй, чрезмерное и излишнее, но вполне простительное в юной особе. И поэтому, если Алиенора пообещает никогда более не повторять такого поведения, мы с радостью забудем это недоразумение.
       Агнесса Вернигор медленно отодвинулась к спинке своего белоснежного трона, который светился под ней, и из-за этого она вся казалась парящей в воздухе, вкупе с великолепием её одеяний это производило сильное впечатление даже на меня, охваченного, кажется, совсем другими эмоциями. Вся Агнесса Вернигор казалась сотканной из света, лунного оттенка одеяние, как и у её спутников, внука и племянника, к тому же переливающееся огнём бриллиантов, я никогда не видел сразу столько бриллиантов, во всей нашей сокровищнице не нашлось бы столько, сколько было на Агнессе Вернигор сейчас, только вкрапления кровавых капель рубинов оттеняли это чудесное сияние, словно возвращая на землю, напоминая, что перед нами человек из плоти и крови, а не божество из Света. Да и сама Агнесса в обрамлении этой рамы была очень красива, я плохо помнил её с нашей с Ли свадьбы, тогда мои мысли были заняты Холлдорой и победой в моём бунте, ужасно глупом, как я теперь понимаю. Агнесса должна быть стара, но я этого не видел, не иначе, пьёт кровь три раза в день, и не стареет.
        — Недоразумение… — наконец, выдержав почти невыносимую паузу, произнесла Агнесса Вернигор. — Ну хорошо… хорошо… более чем мягко. Быть может, вы хотите каких-то компенсаций за неразумное поведение моей приёмной внучки?
        — Думаю, мы с вами сможем прийти к соглашению. Лишь бы в молодой семье воцарился мир и согласие, — благосклонно произнёс мой отец.
        Агнесса помолчала ещё не меньше минуты, думаю.
        — Что ж… мы обдумаем ваши слова. Высказаться должна сама Алиенора, объяснить нам всем свой поступок. Дело в том, что моя приёмная внучка никогда не была вздорной и, должна с гордостью сообщить, воспитание она получила самое лучшее и самое строгое, поэтому я считаю, что для побега имеется настоящая причина.
       С этим Агнесса Вернигор поднялась со своего светящегося белизной изумительного трона, собаки поднялись раньше, будто читали мысли хозяйки, и, постояв мгновение, глядя на всех, двинулись вон, только когда Агнесса поднялась. Вернигоры двинулись из тронного зала. И какого черта я кланяюсь этой чёртовой старухе, во всем её великолепии и даже красоте, и тем более её прихвостням?!
        — Они не прихвостни, сын мой, один из них рано или поздно станет главой Севера и с этим надо считаться. Более того, подозреваю, политика любого из них будет куда жёстче, чем теперешняя, — негромко произнес мой отец на мои возгласы, когда мы уже вернулись в посольские покои, фактическую территорию Исландии, где нам прислуживали только наши рабы.
        — Почему мы вообще должны им подчиняться?!
        — Потому что мы их вассалы.
        — Какого чёрта?! Я женат на одной из них!
        — Тебе оказали великую честь и позволили взять в жёны их Ли, потому что она не Вернигор, она приёмная. А ты… не имел достаточно ума и уважения, чтобы не тащить в жёны ещё и свою чёртову свинопаску! — зло выругался отец. — Доволен теперь? Свинопаска с тобой, можешь наслаждаться. А вот Вернигоры… боюсь, Агнесса замыслила что-то. Надо нам обыграть её…
       Я смотрел на него.
        — Как? Похитить Ли? Как бы узнать, где она…
       Отец взглянул на меня, покачал головой.
        — Ты всё о том же… Нет, я не о Ли. Я о нас, о нашем острове. Если сильно разозлить Агнессу, Исландия просто станет частью Вернигора.
        — Как это…
        — Весьма просто… Нам надо стравить их с Западом. А лучше со всеми, только это позволит нам улизнуть из-под мухобойки. Но просто это пока только в теории, это надо хорошо обдумать, проработать и тогда… — он посмотрел на меня уже продолжительным взглядом. —  Ты сам тоже начинай головой работай, ты с Всеволодом, я видел, сошёлся, вот и используй его.
        — Ты… шутишь? Как?! Как это поможет мне вернуть Ли?
       Отец сидел в кресле, покручивая в пальцах сигару, он редко курил и сейчас, будто раздумывал, закурить всё же или не делать этого, со своим обычным прищуром смотрел на меня несколько очень долгих мгновений.
        — Генрих, ты можешь думать ещё о чём-то кроме Ли?
       Я выпрямился.
        — Я должен честно ответить?
        Отец вместо ответа просто смотрел на меня, по его неуловимому знаку раб подошёл с резачком для кончиков и зажигалкой, через мгновение отец уже затянулся и выпустил густое облачко ароматного дыма, которое, впрочем, не скрыло его серые пронзительные глаза.
        — Я должен увидеть её. Хотя бы увидеть… и спросить…
        — «Хотя бы увидеть» и сразу «спросить». Тебе пора повзрослеть. Мне стоило задуматься об этом раньше. Ты можешь думать о Ли, можешь встретиться с ней, снова получить её в жёны, обожать её и носить на руках всю жизнь, но ты будущий правитель и ты не можешь  думать только о развлечениях.
        — Ли это не развлечение, — упрямо промычал я, стараясь не сорваться.
        Отец поднял руку, останавливая мои речи.
        — Сейчас это неважно, ты должен услышать меня, понять и начать быть правителем, тогда и Ли захочет быть с тобой. Мужчину делает привлекательным только одно — власть. Покажи ей, что ты способен быть властителем и тебе не придётся удерживать её, она сама захочет быть с тобой.  А для этого надо победить. Для начала найди союзников, Всеволод был на твоей стороне, узнай о нём всё и…
        — Но как?
        — Десятки рабов прислуживают ему, они знают о нём всё, значит, и ты узнаешь, и сможешь управлять им, нажимать на нужные тебе точки.
        — Что-то ты не очень управляешь Агнессой.
        Мой отец засмеялся так, что даже закашлялся, и раздавил сигару в громадной хрустальной пепельнице.
        — Напрасно ты так думаешь, мой мальчик, если бы я не играл на правильно настроенных в ней струнах, как и на том инструменте, который западнее от нашего острова, на нашем месте давно бы уже сидел обычный северный губернатор, а не правитель Исландии, буквально равный прежним конунгам. Но я сумел убедить Агнессу в нашей значимости, которой, в действительности, нет. Так и ты должен создать в мозгу, даже в душе Всеволода понимание твоей для него ценности.
        — Почему не в душе Всеслава Вернигора? Ведь он наследник Агнессы.
       Отец покачал головой и поднялся, подошёл ко мне и взял меня за плечи, он был немного меньше меня, но сейчас мне казалось, что он намного выше, как было в детстве.
        — Всеслава тебе придётся убить. И лучше руками Всеволода.
       Я ничего не мог понять, мой мозг отказывался понимать, отец никогда не высказывал таких агрессивных идей.
        — Почему? Почему ты хочешь поставить на Всеволода? Он скользкий как уж.
        — Именно. Он такой, каким и должен быть. Такой как мы, одной с нами породы, понятен и предсказуем. Всеслав иной… его не просчитаешь и заранее не поймёшь. И, кроме того… — отец тихо засмеялся. — Кроме того, пока Всеслав жив, Ли не будет твоей.
        — Не понимаю… Почему? — я казался себе глупым гусёнком, которого в первый раз привели к ручью.
        — Потому что он твой соперник, Генрих, — отец похлопал меня по груди и отошёл.
        — Как… это?.. Он же… они… Нет…
        — Да. И сегодня нам это открыто сказали.
        — Нам это сказали? Что Ли и…
        — Да, Генрих, сама Агнесса во всеуслышание объявила, что Ли приёмная, никто никогда не говорил об этом, — он достал ещё сигару, никогда не видел, чтобы он так много курил. Когда же ты научишься слышать всё, что говорят… Что говорят, как и когда. Люди уровня Агнессы Вернигор ни одного слова не произносят просто так. Особенно, публично. И это сказано для смены статуса Ли.