Она не любила спать одна

Дом стоял на окраине, там, где асфальт заканчивался и начиналась раскисшая от дождей земля. После похорон я почти не бывал здесь. Слишком много пустоты. Слишком много тишины. Она давила на уши, как глубина.
Той ночью я уснул на диване, не раздеваясь. На кухне осталась грязная кружка с засохшими разводами от кофе — я так и не помыл её после обеда. От неё тянуло кислым запахом, который почему-то успокаивал: напоминал, что мир ещё обычный, нормальный, живой.
Во сне я услышал шорох. Осторожный, почти стыдливый. Такой, как будто кто-то боялся потревожить не меня, а сам дом.
— Мне не спится… — прошептал голос.
Её голос.
Не больничный, не надломленный, а прежний. Сонный, тихий, с той самой интонацией, от которой у меня когда-то сжималось сердце.
Диван рядом со мной чуть прогнулся. Совсем немного. Но этого хватило, чтобы холод прошёлся по спине, как лезвие.
Я не открывал глаз. Потому что знал: если открою, обратно уже ничего не вернуть.
Её дыхание коснулось моей щеки. Холодное. Сыроватое. Как воздух в подвале.
— Ты опять не спишь, — пробормотал я, не понимая, зачем вообще отвечаю.
Рука легла мне на грудь. Почти невесомая. Но в ней была та самая тяжесть, что чувствуется, когда держишь крышку гроба перед тем, как её закроют.
Я резко сел.
Комната была пустой. Лампа в коридоре мерцала, будто ей было трудно решиться, стоит ли продолжать светить. С кухни тянуло тем самым кислым запахом старого кофе.
И у меня в руках было платье. Тёмно-синее. С маленькими пуговицами на спине. То самое. В котором она лежала.
Ткань была холодной. И слегка влажной, будто её только что достали из земли.
С кухни донёсся звук. Скрип половицы. Медленный, тяжёлый, неуверенный. Потом ещё один.
— Ты даже кружку не помыл, — раздалось тихо. С укором. Почти по-домашнему. — Всегда так делал… оставлял на потом.
У меня пересохло во рту. Это была она. Не мёртвая. Не жуткая. А та самая, живая, которая цеплялась к мелочам.
— Ты забыл меня, — добавил голос. — А я так старалась вернуться.
Я прижал платье к груди. Оно пахло землёй и чем-то старым, металлическим. Совсем не так, как она.
И тогда я понял: она пришла не за любовью. Не за теплом. Не за утешение. Она пришла, потому что её могила была слишком холодной.