Сумасшедший театр или абсурд как норма реальности

               
Театр «Последний занавес» — здание, которое:

снаружи выглядит как классический особняк с колоннами;

внутри — лабиринт из коридоров, где двери ведут в неожиданные места:

одна — в пустыню, которая через минуту становится оазисом и, как мираж, исчезает из поля зрения;

другая — в тёмный и страшный подвал с весёлыми привидениями, которые любят подшучивать над входящими;

третья — на рок;концерт Бон Джови 89;го года.

Билетёрша выглядит так, как зритель ожидает увидеть билетёршу: строгий костюм… или клоунский наряд — зависит от настроения билетёрши.

Говорит только цитатами из классиков, но перевирает их:

«Быть или не быть — вот в чём закуска!» (Шекспир + похмелье).

Тайно отмечает в блокноте:

кто вздрогнул не там, где надо;

кто засмеялся там, где было не смешно;

кто потянулся к выходу, потому что боится потом не найти выход, когда все уйдут.

Когда к ней обращаются, отвечает: «Я — зеркало. Смотрите в себя».

Зрители приходят на премьеру спектакля «Обыкновенная жизнь». У каждого зрителя на коленях — программка с одной фразой:

«Ты думаешь, что ты есть, но тебя нет, пока ты не поймёшь, что ты есть».

К ним подходят «персонажи» — каждый говорит только одну фразу, но повторяет её с разными интонациями:

«Я забыл, кто я» (с улыбкой);

«Я забыл, кто я» (шёпотом, с ужасом);

«Я забыл, кто я» (криком, как манифест);

хватая за грудки зрителя: «Говори, кто я! А то съем твою маму на гарнир… Шучу».

В программке — ни имён актёров, ни сюжета. Только фраза: «Вы — участники».
Кто;то из зрителей начинает отвечать — и его слова появляются на экране за спиной.

Свет мигает — актёры оказываются в костюмах разных эпох:

один — в древнем скафандре, найденных в Японии статуэток;

другая — в платье XIX века со смарт;браслетом и айфоном последней модели;

третий — в спортивном костюме, туфлях и кожаной куртке;

четвёртый — в робе, но с крыльями за спиной.

Голос из темноты объявляет:

«Ваша роль — то, что вы не любите в себе. Играйте… А то пристрелю… Шучу».

Бабка выносит на сцену трибуну и произносит, пародируя Ленина: «Ленин — гриб».

Человек в древнем скафандре вдруг начинает кричать о страхе одиночества в космическом пространстве; девушка в кринолине — о ненависти к своей «красивой оболочке»; третий всё время повторяет фразу: «Че… кого».

Зрители не понимают, где они и что происходит, но им интересен этот хаос, происходящий на сцене и переходящий в зал. Люди пришли посмотреть спектакль «Обыкновенная жизнь», а тут такое: все стоят на головах и ушах, и звучит хэви;метал…

У учительницы литературы даже волосы встали дыбом от такого карнавала;маскарада, хэллоуина.

Сцена крутится и декорации меняются каждые пять минут:

то становится ареной, на которой бьются тощие гладиаторы, которые еле;еле поднимают меч двумя руками;

то — больничной палатой, по которой выздоравливающие разгоняют кровати больных, как на гонке;

то — палубой корабля, которую заливает шторм, а шторм изображают актёры, поливая зрителей из вёдер.

Актёры не успевают переодеваться и выскакивают наполовину одетые: в пирата — наполовину в клоуна;джокера.
Актёры ходят и наряжают зрителей в нелепые костюмы, выводят на сцену, давая им смешные реплики — например, кричать: «Занято!» или «Куда вы лезете без очереди? Я тут с пяти часов утра стою!»

Сцена превращается в суд. Зрители — присяжные. На скамье подсудимых — они сами.

Обвинитель (он же обвиняемый) — человек в старинной маске;клюве, которую в Средние века носили от чумы. Он бегает с места на место и изображает судью и обвиняемого:

«Вы виновны в том, что хорошо притворялись. Вы виноваты, хотя я точно знаю: вы — сама невинность. И никто не разубедит меня в этом, даже вы…

(Перебегает на место обвиняемого.) Нет, вы правы, потому что вы не правы…»

И так перебегает туда;сюда, изображая обоих.

На столе кажется, что стоит ваза с ландышами, но на самом деле цветы — это много длинных пластиковых вилок и ложек.

Монтировщик декораций

Отвечает за смену декораций, но делает это нарочито «неправильно»:

в сцене суда внезапно включает диско;шар.
вместо больничной палаты выкатывает аквариум с золотыми рыбками и диджейский пульт. Одна из рыбок, глядя на зрителей, шепчет (слышно только в микрофоны): «Опять эти люди… Когда уже будет кормёжка? Я на диете, мне нужно есть шесть раз в день»;

Зритель;провокатор

Сидит в зале, но явно «в теме»:

неправильно подсказывает актёрам забытые реплики;

вдруг начинает петь в такт хэви;металлу и трясти волосами, которых у него нет (но он это делает по привычке, забывая, что он лысый);

раздаёт соседям бумажки с абсурдными заданиями («Крикните на счёт три „Армагеддон“ в ухо соседу»).

В финале оказывается, что он — бывший актёр, уволенный за «слишком усердную игру». Шепчет актёрам: «Правила — для слабаков. Импровизируйте!» —
и говорит, как юморист;официант: «Ваш заказ — это вы сами. Приятного аппетита».

Зритель;провокатор объявляет: «Ваша роль — то, что вы скрываете».

Сцена превращается в зал суда. Зритель;провокатор становится прокурором:

«Вы обвиняетесь в том, что притворялись нормальными! А нормальность — это миф!»

Зрителям предлагают проголосовать: признать себя виновными или оправдать.
И, естественно, все себя обвиняют — а как же иначе?

Всё это лицедейство продолжается надуванием жаб трубочкой — и их, как мишку на Олимпиаде;80, отпускают под радостные слёзы членов Политбюро во главе с Лениным;грибом, который оказался поганкой.

Герой в костюме Пьеро спорит с говорящим мусорным баком о смысле бытия:

«Всё, что ты знаешь и говоришь, не имеет значения в масштабе вселенной».

А Бетховен читает свои «слезливые» стихи, которые потом приходит летающий кот;бутерброт и слизывает, как сметану.

В одном эпизоде мир становится пиксельным, как старая видеоигра;
в другом — растекается акварелью, и герой плывёт по потокам цвета;
в третьем — превращается в лабиринт из газетных строк.

По сцене ходит человек и определяет, где реальность «протекает», хотя сам нестабилен: его сознание то «вштыривает», то рушится обратно.

Завязка

Её можно назвать громко: «Тебя вштырило? Не вштырило…»

Сцена крутится, декорации меняются каждые пять минут. Герой попадает на планету, где:

дома — из кубиков;

реки — из разноцветного пластилина;

небо — из мятого целлофана.

Лепс сидит на облаке из перегара и тихо напевает: «Я поднимаю руки…»

И всё это снилось актрисе, что пьяная в дым спала на карнизе.

Концепция: «Искусство на ощупь»

Сегодня на выставке слепых фрезеровщиков прошла модерация,
а манекену Ивану сделали кастрацию.
И Карлсон, прекрасный друг и любовник,
оказался аферист и уголовник.
Но всё оказалось ложью репортёров —
и все его наколки тряпкой стёрли.

«Слова актёров вылетали изо рта и тут же растворялись, не успев стать мыслями».

«Часы на стене тикали: „Потом;потом;потом…“»

Один актёр говорил другому: «Я реальнее тебя, потому что помню, как ты родился».
— «Но я помню, как ты родился. Значит, ты — мой сон.
Если мы оба сны, кто тогда спит?»

А Пьеро читал Бакмэну свои стихи:

Окурки я сложил красиво
И слово выложил: «любовь»,
Чтоб ты увидела, как сильно
Тебя люблю, и кипит кровь.

Кто, прочитав, усмехнётся:
«Какая сильная любовь!» —
И скажет: «Браво! Вам зачтётся,
Что сердце тронули вы вновь».

А кто;то скажет: «Это глупо,
Нашёл чем чувства выражать».
Я промолчу, чуть;чуть насупясь,
И дальше буду тебя ждать.

Бакмэн: «Браво Брависсимо, вы переплюнули сами себя…
и попали в соседа, стоящего сзади.

Экран делится на 12 фрагментов, каждый показывает свой бессвязный сюжет. Зритель начинает путать свои мысли с происходящим.

Антракт (6:00–7:00). Зал погружается в зелёный полумрак. Анимированный перекур марихуаны (символический): на экране — анимированный дым, который «проникает» в пространство зала (проекция на стены). Из динамиков — звук медленного вдыхания и выдыхания и звук отдалённых колокольчиков. И все зрители невольно чувствуют этот виртуальный запах марихуаны.

Человек в антракте, в очереди к кассе в буфете, чтобы оплатить пирог, стал возмущаться:
— Подождите, я ещё не доел!

= Зеркало;предатель

Отражает не зрителя, а его альтернативные жизни:

то он король;

то бездомный;

то пустое место.

Когда герой пытается коснуться его, зеркало бьёт его по руке, оставляя на стекле синий отпечаток.

Зрители сидят за столиками. Перед ними — меню с блюдами;метафорами. Десерт — «Что я здесь забыл… и где выход?».

На сцене жаба сидит на золотом троне. К её заду подносят трубочку… И жаба медленно раздувается, как воздушный шар. В кульминации она лопается, и из неё вылетают конфетти в виде маленьких Лениных.

Декорации меняются, и на экране — «Олимпиада;80».

Чёрно;белый альтернативный архив;интерпретация: парад спортсменов.
Но вместо флагов — гигантские грибы.

Сюрреалистический вокзал: платформы уходят в небо, календарь показывает разные даты.
На трибунах — члены Политбюро плачут от счастья, слёзы капают на документы с надписью «План № 666».
И Лещенко выходит из тумана в длинном светящемся плаще, но без лица (вместо него — проекция звёздного неба) и прощается со всеми, уезжая на унитазе под песню «Прощай, прощай», который медленно поднимается над вокзалом, как летательный аппарат.

Парадокс: самое приземлённое становится трансцендентным.

Идея: даже в абсурде есть путь вверх.

Мелодия искажена (будто играют на расстроенном пианино в затопленном подвале): слова то пропадают, то возвращаются в другом порядке; иногда голос разделяется на хор из 12 голосов. Последний куплет песни тонет в звуке рвущейся ткани (как будто реальность не выдерживает напряжения).

Унитаз исчезает в облаках. Вокзал начинает рассыпаться на буквы (они складываются в фразу: «— Это ты? Или не ты? Это я? Или не я?»).
Чёрный экран. Звук медленного смыва воды.

Зритель:

не помнит, где смеялся, а где был серьёзен;

чувствует, что «что;то понял», но не может объяснить;

смотрит на обычный унитаз и думает: «А вдруг он тоже куда;то полетит?»

А маленький заводной дед;мороз с мешком в руке и светящимся фонариком двигает руками и низким басом читает стишок:
— Угнала тебя, угнала… Ну и что же здесь криминального?

На сцене — тёмная комната, освещённая лишь мерцающей гирляндой из стеклянных глаз. Зритель смотрит на новогодние украшения и думает: «А что, если они тоже говорят?»

— Это импровизация?
— Нет, это ошибка. Но если никто не заметит — это станет искусством.

[В этот момент на сцену выкатывается тележка с пирожными.
Актёр машинально берёт одно и продолжает философствовать с набитым ртом.]
А потом пирожные берут другие актёры, и получается толпа жующих и непонятно говорящих актёров, к репликам которых изо всех сил прислушиваются зрители и пытаются понять, что они там говорят сквозь набитый рот.
И зрители заражаются запахом пирожных и достают бутерброды.
Через пять минут весь зал чавкает и жуёт то, что купил в буфете.
В итоге и сцена, и зал становятся одним жующим центром.

Один из зрителей,читая фразу «Ты думаешь, что ты есть, но тебя нет…», шепчет соседу:
— А если я сейчас встану и уйду — это будет доказательством, что я есть?

Сосед, не отрываясь от программки:
— Если уйдёшь — значит, тебя точно не было. Логика театра.

Актёр в древнем скафандре вдруг останавливается посреди диалога, хлопает себя по карманам и восклицает:
— Чёрт, я забыл спички! Пойду покурю, а вы пока посидите, — обращается к зрителям. — А то уши в трубочку сворачиваются, так охота покурить…

Третий актёр (криком):
— Я забыл, кто я! Но точно помню, что у меня кредит в микрозайме.

Обвинитель;подсудимый в маске чумного доктора вдруг прерывает речь:
— Кстати, вы знали, что слово «маскарад» происходит от «маски» и «радовать»? Оцените, как я скаламбурил.

И где;то вдали — звук тиканья, которого нет. Потому что это звук невидимых часов.

И дети с намазанными синей помадой губами, в белых халатах крестятся:
— Чур тебя, чур!

С каждым «чур» их губы становятся ещё синее, помада растекается, как чернила. Они снова берутся за руки и начинают вращаться, ускоряясь. Синяя помада разлетается каплями. Капли на полу меняют форму (то крест, то звезда). Гирлянды гаснут. В темноте слышен смех, но непонятно — детский или механический.

Захлопывающаяся дверь — звук растягивается, будто реальность не успевает за событиями. Появляется крупная женщина (возраст неопределён) в потрёпанном халате, на котором — коллаж из газетных вырезок (статьи о скандалах, пирамидах, концертах). Лицо — маска равнодушия, глаза пустые, как у куклы, словно только что встала с постели. Сбрасывает халат и остаётся в длинной футболке:

спереди — Христос в стиле наивного искусства: большие глаза, тонкие руки, над головой — пластмассовый нимб, купюры в нимбе медленно тлеют, оставляя пепел;

сзади — Майкл Джексон в позе из клипа Thriller: полуоборот, руки вытянуты, лицо искажено энергией танца, в руке Майкла Джексона — микроскопический череп (заметен только при замедлении).

Она подходит к зеркалу, но в нём нет её образа — только размытые силуэты Христа и Джексона, которые переговариваются жестами.
Христос перерождается и лунной походкой уходит из кадра. Женщина пытается коснуться зеркала — её рука проходит сквозь поверхность, оставляя на стекле отпечатки пальцев с синим свечением. Отражение в зеркале опережает действия женщины.

Она шепчет:
— Я — это они. А они — это вы.

Затем медленно падает назад, на надувной матрас, растворяясь в темноте.
На полу остаётся только старый халат, который превращается в птицу.
И птица взлетает, но вместо перьев — клочки бумаги с фрагментами портретов обоих. Теперь у Христа нимб из долларов. Купюры в нимбе начинают осыпаться, как сухие листья.

Шелест газет — будто кто;то перелистывает страницы в тёмной библиотеке.

Крики птицы — смесь детского плача и синтетического бита.

Зритель:

слышит в голове шум экрана, который постепенно превращается в обычные звуки улицы;

смотрит на соседей и думает: «А вдруг они тоже — часть чьей;то фантазии?»;

чувствует внутри пространство для нового смысла.

И где;то вдали — звук щелчка, как будто всё начинается снова.

Стены украшены плакатными фрагментами из предыдущих сцен (глаза, доллары, синяя помада).

Люди (без лиц, в серых комбинезонах) одновременно выходят из;за кулис. Каждый держит в руках пластиковые руки (как в сувенирных лавках: бледно;розовые, с неестественно загнутыми пальцами). Движения механические, будто у заводных кукол.

По незримому сигналу все поднимают пластиковые руки перед собой. Начинают хлопать — сначала медленно, затем всё быстрее. Звук: сухой, пластиковый стук, без теплоты живых аплодисментов.

Внезапно один из участников бросает пластиковую руку на пол. Она раскалывается с громким треском. Остальные замирают. Человек, бросивший руку, медленно поворачивается к залу (его лицо — пустое белое пятно). Шепчет:
— А если не хлопать… что тогда? — (говорит уже вне сценария, сам себе, задумывается). — Хотя, мне же зарплату платят за хлопанье… — И начинает ещё усерднее хлопать пластиковыми руками, так что они разлетаются в хлам от его усердия.

Пластиковые руки светятся изнутри слабым голубым светом.

отдалённый гул, как от толпы на стадионе;

тихий смех, который то появляется, то исчезает;

звук капающей воды (но нигде нет источника).

И только один синий человек проспал весь спектакль;перформанс. Открыв глаза, посмотрел по сторонам и спросил:
— А чего это вы повскакивали? А что, уже всё закончилось или ещё не начиналось?
Всё тот же зал, но теперь он выглядит как перевёрнутый мир: потолок покрыт зеркальной плёнкой (отражает пол, создавая эффект бесконечности).

Каждый участник достаёт из;за спины плюшевую ногу (как детская игрушка: розовая, с вышитыми пальцами). Без слов они начинают бить его плюшевыми ногами — ритмично, как метроном. Удары беззвучные, но тело «синего человека» медленно деформируется, словно у надувной куклы выкачивают воздух. Плюшевые ноги светятся изнутри слабым жёлтым светом; пыль от ног образует узоры, напоминающие имена («Николай Петрович»); зеркало потолка искажает отражения (люди кажутся гигантскими).

Отдалённый смех из телевизора; тиканье часов, которых нет в кадре; шёпот: «Николай Петрович… Николай Петрович…» Затем — звук сдувающегося шарика, переходящий в детский плач, который переходит в смех.

И по залу скачет мальчик с бородой на палке с головой бегемота и поёт песню Леннона «Люси в небесах с алмазами», и мешочек смеха смеётся без остановки. Мешочек лопается, и смех разливается по залу, как жидкость.

Стены начинают сжиматься, будто комната — это лёгкие, которые выдыхают воздух. Зритель падает на колени, но пол уходит из;под ног, превращаясь в пропасть. Зеркало меняет форму (то плоское, то выпуклое, искажая пропорции).

«И только слышны тихие аплодисменты… как кто;то наверху хлопает в ладоши одной рукой».

Абсолютно пустой зал (ни кресел, ни экрана, ни зеркал — только голые стены); в воздухе висит тонкая пыль, подсвеченная лучом света из невидимого окна. Единственный звук — тихие хлопки, как будто хлопают в перчатках, вдалеке.

Камера медленно движется по залу, пытаясь найти того, кто хлопает. Никого нет. Хлопки негромкие, ритмичные, но без эмоций — как механический метроном. Иногда между хлопками — шёпот, но слов не разобрать.

Голос из пустоты: звучит одновременно отовсюду и ниоткуда; интонация нейтральная, как у автоответчика.

Фоновые шумы: отдалённый звон, как от разбитого бокала; дыхание, но непонятно чьё.

И больше ничего. Только тишина.

Камера поднимается к потолку. Там — тёмный силуэт (неясный, как тень от птицы). Когда камера приближается, силуэт растворяется, а хлопки становятся ещё тише.

Голос (без тела, словно из пустоты): «Это не для тебя. Это для всех».

Камера опускается на пол. В пыли — отпечаток одной ладони. Хлопки прекращаются.

Единственный луч, как прожектор на невидимого актёра; отпечаток ладони медленно исчезает, оставляя лишь блеск; пыль образует узоры, напоминающие лица (но они тают при приближении).

И только красивая голая женщина в длинном переднике и в короне Снегурочки подметает пол маленькой и длинной кисточкой.

Это парадоксальный эпилог — момент, когда хаос перформанса сталкивается с абсурдной обыденностью.

Тот же зал, но теперь он выглядит как заброшенный ДК (обои отклеиваются); в углу — ёлка без игрушек, лишь с обрывками мишуры; единственный источник света — яркая луна за окном, которая освещает фигуру женщины.

В тишине слышны шаркающие шаги. Из;за ёлки выходит красивая голая женщина с торжественной короной Снегурочки на голове. В руках — тонкая кисточка для каллиграфии, слишком маленькая для уборки.

Ритуал подметания. Женщина начинает медленно водить кисточкой по полу, будто рисует иероглифы. Движения сосредоточенные, почти молитвенные. Пыль и осколки не собираются, а лишь передвигаются с места на место. Она бормочет (негромко, как будто сама с собой): «Так… ещё вот тут… и сюда…»

Внезапно она останавливается, поднимает взгляд к потолку и говорит: «Ты думаешь, это смешно?» Пауза. Затем, с усмешкой: «А мне — не смешно. Мне надо убрать». Возвращается к подметанию, но теперь кисточка ломается в её руках.

Разрушение ритуала. Женщина смотрит на обломок кисточки, затем на свои ладони. Шепчет: «Всё равно надо убрать…» Начинает подметать рукой, собирая пыль в горсть. Поднимает горсть пыли к лицу, вдыхает её, как нюхательный табак. Кашляет, но улыбается.

Тени длинные, искажают пропорции (её тень выглядит как гигантская снежная баба); отдалённый звон ёлочных игрушек; звук капающей воды; шёпот: «Убери… убери…»

Тот же зал, но теперь он напоминает заброшенную шахту (пол покрыт пылью, похожей на угольную крошку); в воздухе — лёгкий запах гари и пота.

Из темноты выходят семь чумазых шахтёров (лица и руки чёрные от угля, но глаза — яркие, живые, а зубы — белые). Единственный свет — маленькие фонарики на касках шахтёров, которые мерцают в темноте, и лунный свет из окна. Они двигаются синхронно, как роботы, но с лёгкой усталостью в походке.

Шахтёры окружают женщину с короной Снегурочки. Начинают направлять свет фонариков на пол перед ней. Женщина продолжает подметать рукой, но теперь её тень разрастается на стене, превращаясь в гигантскую фигуру с короной. Один из шахтёров шепчет (тихо, но отчётливо): «Светим. Значит, есть смысл».

Женщина на мгновение останавливается, смотрит на шахтёров. Её взгляд не выражает благодарности или удивления — это взгляд человека, который привык к абсурду. Она кивает, затем снова начинает подметать.

Маленькие фонарики создают точечные световые круги, которые дрожат, как живые существа; тени шахтёров расползаются по стенам; лёгкое гудение, как от насекомых; отдалённый гул, как от работающих механизмов; шёпот: «Светим… Светим…»

Голая женщина смотрит на них устало и монотонным голосом говорит, как голос на ж/д вокзале из динамика о прибытии поезда: «Вы кто? Запишитесь на приём».

Тот же зал;шахта, но теперь в нём появились признаки канцелярии: на полу — разбросанные бланки с неразборчивыми штампами; в углу — ржавый стол с чернильницей и пером; над головой женщины — вывеска «Приёмная», написанная от руки на куске картона. Свет по;прежнему исходит от касочных фонариков и лунного света из окна, но теперь он падает на бланки, создавая тени, похожие на подписи.

Шахтёры замирают, будто получили команду. Один из них (самый чумазый) делает шаг вперёд, но тут же спотыкается о бланк. Другой пытается что;то сказать.

Шахтёры начинают собирать бланки, пытаясь заполнить их дрожащими руками. Женщина наблюдает, не двигаясь. Один шахтёр поднимает голову и спрашивает (робко): «А куда записываться?» Женщина отвечает (всё так же монотонно): «В бланк. Номер бланка — ваш номер. Ожидайте». Шахтёры смотрят на бланки, затем друг на друга. Никто не понимает, что делать дальше.

[На бланке: «Заявление о признании себя иллюзией. Подпись: __________. Дата: когда;нибудь».]

В полутьме слышен только скрип пера — женщина начинает чертить что;то на полу; на полу появляется огромный неразборчивый штамп, похожий на подпись. Женщина встаёт, переступает через штамп и снова берётся за подметание. Чернила испаряются с бумаги через минуту после написания; штамп на полу светится слабым красным светом; отдалённый гул, как от работающего принтера; шёпот: «Номер бланка… номер бланка…»

Тот же зал;шахта;канцелярия, но теперь он потерял последние признаки реальности: пол превратился в зеркальную поверхность, отражающую движения; свет — розовый, как в балетном зале, но с примесью угольной пыли, создающей эффект «грязного сияния».

Шахтёры сбрасывают каски, и под ними оказываются блестящие, зачёсанные назад волосы. Они снимают робы и оказываются в лёгких балетных, не по размеру маленьких платьях;пачках, белых, но с угольными пятнами. На ногах — чешки, явно маловатые, но они делают вид, что не чувствуют дискомфорта.

Шахтёры берутся за руки, образуя круг. Движения неуклюжие, но упорные: они пытаются повторить па из классического балета, но их тела слишком тяжелы для этого. Они то и дело спотыкаются, но остальные удерживают их от падения.

Женщина прекращает подметать. Смотрит на танцующих без удивления, как будто это самое естественное развитие событий. Она бормочет (всё тем же монотонным голосом): «Это что? Кто позволил несанкционированный танец? Согласуйте с администрацией».

Шахтёры не слышат её. Их танец становится всё более яростным, энергичным: маленькие, не по размеру платья рвутся по швам; чешки слетают, обнажая грязные ступни; лица покрываются потом, но улыбки — широкие, почти блаженные. В воздухе летают обрывки бумаги (бланки из предыдущей сцены), кружась в такт музыке. Отдалённый звук балетной музыки, но искажённый (как будто пластинку проигрывают на неправильной скорости).

Шахтёр и женщина встречаются взглядами. Между ними — мгновение тишины, затем шахтёр делает шаг вперёд и берёт её за руку. Движения сначала
Неловкие: он тянет её резко, она сопротивляется, но не отступает.

И шахтёр в балетном платье;пачке и голая женщина начинают страстно танцевать танго.

Танец превращается в поединок:

шахтёр пытается вести, но женщина ломает ритм, делая неожиданные шаги назад;

её метла (теперь похожая на трость) мешается под ногами, но они не отпускают её.

В какой;то момент их движения синхронизируются: они кружатся, прижимаясь друг к другу, затем резко отстраняются.

Женщина шепчет (не прерывая танца):
— Ты кто?

Шахтёр отвечает:
— А ты?

Они продолжают танцевать, но теперь глаза их горят, а движения становятся всё более яростными и энергичными.

Красные лучи пересекаются, создавая «сетку» на их телах;

стены растворяются в тумане, оставляя лишь контуры;

пол — дрожащее зеркальное желе, отражающее не образы, а эмоции;

вместо света — мерцание, как от неостывшего угля.

Воздух густой, словно холодец, и при движении оставляет волны, как в вязкой жидкости.

Шахтёр поднимает женщину на руки, но она вырывается, делая сальто назад (неловкое, но дерзкое). Она падает на колени, но тут же встаёт, и шахтёр, подхватывая её за талию.

Их тени на стенах сливаются в одну фигуру — то ли шахтёра, то ли балерины, то ли Снегурочки.

Он пытается вести, но его шаги неуверенны, он спотыкается. Женщина резко берёт его за руку, поднимает — и она ведёт его. Он подчиняется, как ребёнок, который доверяет взрослому.

Они движутся медленно, будто пробиваются сквозь невидимую массу. Её дрожь передаётся ему, и теперь оба трясутся, но продолжают идти.

Она шепчет (сквозь зубы):
— Раз… два… три…

Он повторяет (шёпотом):
— Раз… два… три.

Их шаги синхронизируются, превращаясь в странный ритм — то ли танец, то ли борьба.

В какой;то момент они отрываются от пола — не летают, а плывут в густом воздухе. Её тело перестаёт дрожать, становится лёгким, как дым. Шахтёр смотрит на неё с удивлением, но не сопротивляется.

Вокруг них кружатся обрывки ткани, осколки метлы, угольные крошки — всё это образует маленький вихрь.

Вихрь затихает. Они опускаются на пол, но теперь она держит его, а не он её. Женщина садится, прижимая шахтёра к груди. Он кладёт голову на её плечо, как усталый ребёнок.

Внезапно музыка обрывается. Они замирают в объятиях, но не смотрят друг на друга. Оба садятся на зеркальный пол, спиной друг к другу.

Женщина тихо говорит:
— Всё равно надо убрать…

Мерцание то усиливается, то гаснет, создавая эффект «пульсации»; отражения в зеркальном полу дрожат, как рябь на воде.

Театр начинает разваливаться (и особенно) над сценой и позади неё, открывая сзади мусорную свалку.

Монтировщик;бунтарь радостно ломает декорации, и актёрам приходится приспосабливаться и играть среди развалин, делая вид, что всё так и задумано по сценарию.

Шахтёры медленно отступают в темноту. Их фонарики мерцают в последний раз, как угасающие звёзды.

Женщина садится на пол, кладёт корону рядом и начинает подметать пыль уже обеими руками. В тишине слышен только шорох её ладоней по полу.

Женщина, подметая рукой, вдруг замечает, что пыль образует слово «свобода». Она хмурится:
— Кто это написал?! (Пауза.) Ладно, оставлю, пусть будет арт;объект.

Шахтёр, наблюдающий за этим, шепчет:
— Вот бы так и на работе: «О, начальник, это не мусор, это инсталляция!»

Свет — красный, как в кабаре, вперемешку с лунным сиянием, создающими эффект «полосатого» пространства.

Пространство окончательно потеряло форму — нет ни зала, ни шахты, ни танцпола. Только серая полутьма, в которой едва различимы силуэты. Звуки приглушены, как сквозь вату. Время будто замедлилось, но одновременно ускользает.

В итоге женщина, как снеговик, растекается по полу, а шахтёр изображает парусник, дрейфующий на жирных волнах.

Ничей голос (ровный, без эмоций) произносит:
— Ладно, хватит на сегодня. Разбегаемся в одном направлении. Главное — не встретиться на повороте.

Невидимые фигуры (возможно, те самые шахтёры, женщина, кто;то ещё) начинают двигаться. Они идут в одну сторону, но каждый — по своей траектории. Никто не оглядывается.

В тишине звучит второй фрагмент фразы:
— Главное — не встретиться на повороте.

Это не предупреждение, а констатация правила игры, которое все молча принимают. Поворот где;то впереди — его не видно, но все инстинктивно избегают точек пересечения.

Фигуры растворяются в полумраке — не уходят за горизонт, а именно тают, как тени при свете.

Отдалённый гул, как от далёкого поезда; шёпот: «Не встретиться… не встретиться…»

Голос бормочет:
— Ладно, хватит на сегодня. Так как на сегодня не хватит. Вот если бы на сегодня хватило… Ведь не хватит. Когда хватает… Вот если бы хватало того, чего не хватит. А так хватило того, чего хватит. Если бы не хватило… А так не хватает… — бормочет, уходя со сцены.

Только серая пелена, в которой звучит голос. Он не принадлежит никому конкретно: ни женщине, ни шахтёру, ни зрителю. Это голос самого текста, который пытается замкнуть круг.

Голос возникает без предупреждения — негромкий, монотонный, будто человек разговаривает сам с собой во сне. Первые слова звучат чётко, но уже через секунду речь уплывает в повторы и перестановки.

Голос зацикливается на слове «хватит», превращая его в мантру:
— Когда хватает… того, чего всегда не хватает. Вот если бы хватало… Того, чего не хватит… А так хватило… того, чего хватает… не хватая.

Интонация не меняется — ни вопроса, ни восклицания.

Тот же заброшенный кинозал, но теперь экран включён: на нём — статичное изображение двух глаз, которые будто следят за зрителем.

В центре зала — стул с микрофоном, рядом стоит человек в маске хамелеона (маска меняет цвет в зависимости от света). За спиной — проекция карты мира, где пульсируют точки в ритме хаус;бита.

Человек в маске (не спеша подходит к микрофону; голос — смесь реверберации и живого звучания: то кристально чистый, то искажённый, как при плохой связи; иногда перекрывается эхом, будто говорит не один, а множество) говорит зрителям:
— Спасибо за участие. Теперь вы знаете: сценарист всегда опаздывает, отдать сценарий, а актёры вынуждены импровизировать и нести чушь.

Пауза. Из динамиков — глухой басовый пульс, как сердцебиение планеты.

Экран с глазами: зрачки расширяются и сужаются в такт басу.

Карта мира: точки пульсируют, соединяясь линиями, которые образуют силуэт птицы.

Маска хамелеона: отражает свет зала, превращая лицо человека в живой калейдоскоп.

Фрагменты лиц распадаются, как песок, оставляя лишь тёмные контуры.

Отдалённый гул самолётов; звон разбитых стаканов; смех, который то приближается, то удаляется.

Человек поднимает руку — на ладони микроскопическая птица. Птица на ладони растворяется, оставляя лишь каплю света. Капля света на ладони отражает фрагменты прошлых сцен.

Зритель выходит и смотрит на обычную улицу, думая: «А вдруг это тоже перформанс?»

Актёры в ужасе разбегаются, чтобы их больше не заставили играть в этом безумном спектакле.

Если вам кажется, что мир слишком серьёзен, включите мультфильм «Жёлтая подводная лодка». Через 10 минут вы либо всё поймёте, либо забудете, кто вы…

Здесь было не то, что вы подумали, а то, что могли подумать, если бы подумали, не думая.

И жёлтая подводная лодка уплывает в зелёный закат.