Илер Беллок. Рабское государство

РАБСКОЕ ГОСУДАРСТВО
Илер Беллок

Предварительная версия

От редакции. Публикуя произведение католического классика, мы не разделяем его негативного отношения к Реформации в целом, однако склонны согласиться с озабоченностью военно-феодальными корнями капитализма в Англии Генриха VIII, которые должны расцениваться как профанация Евангелия и христианской веры

«…Если мы не восстановим институт собственности, мы не сможем избежать восстановления института рабства; третьего пути нет».
Т.Н.Фулис

Лондон-Эдинбург 1912

Введенне
ПРЕДМЕТ ЭТОЙ КНИГИ: она написана в поддержку тезиса о том, что индустриальное общество в его нынешнем виде будет стремиться к восстановлению рабства.
- Разделы, на которые будет разделена книга
РАЗДЕЛ 1
ОПРЕДЕЛЕНИЯ: - Что такое богатство и почему оно необходимо человеку - Как оно производится - Значение слов Капитал, Пролетариат, Собственность, Средства производства - Определение капиталистического государства - Определение РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОГО ГОСУДАРСТВА - Что это такое и чем оно не является - Восстановление статуса на основе договора - Что рабство - это вопрос не степени, а вида - Краткое изложение этих определений.
РАЗДЕЛ 2
НАША ЦИВИЛИЗАЦИЯ ИЗНАЧАЛЬНО БЫЛА РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЙ: - институт рабства в языческой древности - его фундаментальные особенности - языческое общество воспринимало его как нечто само собой разумеющееся - появление христианской Церкви нарушило этот институт
РАЗДЕЛ 3
КАК НА КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ БЫЛ УПРАЗДНЕН ИНСТИТУТ РАБСТВА: - подсознательное влияние веры на этот вопрос; - основные элементы языческого экономического уклада; - вилла; - превращение сельскохозяйственного раба в христианского крепостного; - затем в христианского крестьянина; - соответствующее распространение по всему христианскому миру РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА; - к концу Средневековья оно было практически завершено; - «не машины лишили нас свободы, а утрата свободного разума».
РАЗДЕЛ 4
КАК ПРОВАЛИЛАСЬ ИДЕЯ РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА: - эта неудача произошла в Англии - история перехода от распределительной собственности к капитализму - экономическая революция XVI века - конфискация монастырских земель - что могло бы произойти, если бы государство сохранило их за собой - факт захвата земель олигархией - Англия стала капиталистической до начала промышленной революции - следовательно, современная промышленность, зародившаяся в Англии, развивалась в капиталистических условиях.
РАЗДЕЛ 5
КАПИТАЛИСТИЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВО ПО МЕРЕ ТОГО, КАК ОНО СТАНОВИТСЯ СОВЕРШЕННЫМ, СТАНОВИТСЯ НЕУСТОЙЧИВЫМ:- По своей природе оно может быть лишь переходной фазой, лежащей между более ранним и более поздним стабильным состоянием общества -Два внутренних напряжения, которые делают его нестабильным-(а) конфликт между его социальными реалиями и его моральной и правовой основой-(б) Незащищенность и недостаточность, на которые оно обрекает свободных граждан-Немногие собственники могут предоставлять средства к существованию многим неимущим или отказывать им в них -Капитализм настолько нестабилен, что не осмеливается прийти к собственному логическому завершению, но стремится ограничить конкуренцию между собственниками и незащищенность и недостаточность среди лиц, не являющихся владельцами.
РАЗДЕЛ 6
УСТОЙЧИВЫЕ РЕШЕНИЯ ПРОБЛЕМЫ НЕСТАБИЛЬНОСТИ: три устойчивых общественных уклада, которые могут прийти на смену нестабильному капитализму, - это распределительный уклад, коллективистский уклад и рабский уклад. Реформатор не будет открыто выступать за рабский уклад. Остаются только распределительный и коллективистский уклад.
РАЗДЕЛ 7
СОЦИАЛИЗМ - САМОЕ ОЧЕВИДНОЕ РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ КАПИТАЛИЗМА: - Противопоставление реформатора, выступающего за распределение, и реформатора, выступающего за социализм (или коллективизм). - Трудности, с которыми сталкивается первый тип реформаторов. - Он идёт против течения. - Второй тип реформаторов идёт по течению. - Коллективизм - естественное развитие капитализма. - Он привлекает как капиталистов, так и пролетариев. - Тем не менее мы увидим, что коллективистские попытки обречены на провал и приведут к совершенно иному результату, а именно к рабовладельческому государству.
РАЗДЕЛ 8
РЕФОРМАТОРЫ И РЕФОРМЫ ОДИНАКОВО СТРЕМЯТСЯ К РАБСКОМУ ГОСУДАРСТВУ:- Есть два типа реформаторов, работающих по линии наименьшего сопротивления - Это социалист и Практичный человек-Социалист опять же бывает двух видов, гуманист и статистик-Гуманист хотел бы как конфисковать у владельцев, так и установить безопасность и достаток для тех, кто не является собственниками - Ему позволено делать второе, устанавливая рабские условия -Ему запрещено делать первое-Статистик вполне доволен, пока он может управлять бедными и организовывать их -И то, и другое является шагом в сторону рабского государства, и оба они изгнаны из своего идеального коллективистского государства - тем временем огромная масса, пролетариат, над которым работают реформаторы, хотя и сохраняет инстинкт собственности, утратил всякий опыт в этой области и подчиняется частному праву в гораздо большей степени, чем судебному. Именно это и произошло в прошлом при обратном переходе от рабства к свободе. В начале Средневековья частное право стало сильнее публичного. Владельцы приветствовали изменения, которые сохраняли за ними право собственности и в то же время повышали стабильность их доходов. Сегодня несобственники будут приветствовать все, что позволит им оставаться наемным классом, но при этом повысит их заработную плату и стабильность, не настаивая на экспроприации владельцев.
ПРИЛОЖЕНИЕ О ВЫКУПК
ПРИЛОЖЕНИЕ, ПОКАЗЫВАЮЩЕЕ, ЧТО ПРЕДЛОЖЕНИЕ КОЛЛЕКТИВИСТОВ «ВЫКУПИТЬ» КАПИТАЛИСТА ВМЕСТО ЕГО ЭКСПРОПРИАЦИИ ТЩЕТНО.
РАЗДЕЛ 9
КАК НАЧАЛОСЬ РАБСКОЕ ГОСУДАРСТВО:- Проявление рабского государства в законе или законодательных предложениях подразделяется на два вида: (а) Законы или законодательные предложения, принуждающие пролетариат к труду; (б) Финансовые операции, усиливающие власть капиталистов над обществом; Что касается (а), мы обнаруживаем, что это УЖЕ действует в таких мерах, как Закон о страховании, и таких предложениях, как принудительный арбитраж, обеспечение соблюдения соглашений профсоюзов и возведение “Трудовых колоний” и т.д. Для “нетрудоспособных”; Что касается второго, мы обнаруживаем, что так... так называемые “муниципальные” или “социалистические” эксперименты по приобретению средств производства УЖЕ усилились и постоянно усиливают зависимость общества от капиталиста.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

Предмет этой книги

Эта книга написана для того, чтобы подтвердить и доказать следующую истину:
Наше свободное современное общество, в котором средства производства принадлежат немногим, неизбежно находится в состоянии неустойчивого равновесия и стремится достичь состояния стабильного равновесия ПУТЕМ ВВЕДЕНИЯ ПРИНУДИТЕЛЬНОГО ТРУДА, ОБЯЗАТЕЛЬНОГО ДЛЯ ТЕХ, КТО НЕ ВЛАДЕЕТ СРЕДСТВАМИ ПРОИЗВОДСТВА, В ИНТЕРЕСАХ ТЕХ, КТО ИМИ ВЛАДЕЕТ. При таком принудительном принципе, применяемом к несобственникам, должна возникнуть разница в их статусе. В глазах общества и его позитивного права люди разделятся на две группы: первая - экономически и политически свободные, владеющие средствами производства и надежно закрепленные в этом владении; вторая - экономически и политически несвободные, но поначалу обеспеченные самим отсутствием свободы в том, что касается необходимых для жизни вещей и минимального уровня благосостояния, ниже которого они не опустятся.
Общество, достигшее такого состояния, избавится от нынешних внутренних противоречий и примет стабильную форму, то есть такую, которая может существовать бесконечно долго без каких-либо изменений. В ней будут устранены различные факторы нестабильности, которые все больше подрывают устои той формы общества, которую называют капиталистической, и люди будут довольны таким положением дел и не захотят ничего менять.
Такое стабильное общество я по причинам, которые будут описаны в следующем разделе, назову «РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКИМ ГОСУДАРСТВОМ».
Я не берусь судить о том, является ли эта приближающаяся трансформация нашего современного общества благом или злом. Я ограничусь лишь тем, что покажу давно существующую тенденцию к ней и недавние социальные изменения, свидетельствующие о том, что этот процесс уже начался.
Это новое государство будет приемлемо для тех, кто сознательно или подспудно стремится к восстановлению различий в статусе между теми, у кого есть собственность, и теми, у кого ее нет. Оно будет неприятно тем, кто относится к такому разделению с неприязнью или страхом.
Моя задача не в том, чтобы вступать в полемику между этими двумя типами современных мыслителей, а в том, чтобы указать каждому из них и им обоим на то, что то, что поддерживает один, отвергает другой.
Я докажу свою точку зрения на примере индустриального общества Великобритании, включая тот небольшой, чуждый и исключительный уголок Ирландии, который сегодня страдает от индустриальных условий или наслаждается ими.
Я разделю этот вопрос на две части:
(1) дам некоторые определения.
(2) Далее я опишу институт рабства и РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВО, в основе которого он лежит, в том виде, в каком они существовали в Древнем мире. Затем я:
(3) Вкратце опишу процесс постепенного упразднения многовекового института рабства в христианские века и формирования средневековой системы, основанной на разделении собственности на средства производства.
(4) Это устройство  потерпело крах в некоторых регионах Европы, когда строительство было почти завершено, и на практике, хотя и не в теории права, было заменено обществом, основанным на КАПИТАЛИЗМЕ.
(5) Далее я покажу, что капитализм по своей природе был нестабильным, поскольку его социальные реалии вступали в противоречие со всеми существующими и возможными правовыми системами, а его последствия, выражавшиеся в отрицании достатка и безопасности, были неприемлемы для людей. Будучи нестабильным, он, следовательно, представлял собой проблему, требовавшую решения, а именно создания устойчивой формы общества, в которой право и социальная практика соответствовали бы друг другу, а экономические результаты, обеспечивая достаток и безопасность, были бы приемлемы для человеческой природы.
(6) Далее я представлю три единственных возможных решения:
(a) Коллективизм, или передача средств производства в руки политических лидеров общества.
(b) Собственность, или восстановление распределительной системы, при которой средства производства будут принадлежать всем гражданам.
(c) Рабство, или состояние подневольного труда, при котором те, кто не владеет средствами производства, по закону обязаны работать на тех, кто ими владеет, и получать за это средства к существованию.
Теперь, учитывая отвращение, которое наша давняя христианская традиция воспитала в нас к прямому отстаиванию третьего решения и решительной поддержке восстановления рабства, реформаторам доступны только первые два варианта: (1) реакция на ситуацию, при которой собственность распределена неравномерно, или распределительное государство; (2) попытка достичь идеала коллективистского государства.
Нетрудно заметить, что второе решение наиболее естественно и просто для общества, уже ставшего капиталистическим, поскольку такому обществу сложно найти в себе энергию, волю и дальновидность, необходимые для реализации первого решения.
(7) Далее я покажу, как стремление к этому идеальному коллективистскому государству, порожденному капитализмом, приводит людей, живущих в капиталистическом обществе, не к коллективистскому государству или чему-то подобному, а к совершенно иному явлению - рабскому государству.
К этому восьмому разделу я добавлю приложение, в котором покажу, что попытка постепенно прийти к коллективизму через государственные закупки основана на иллюзии.
(8) Признавая, что подобных теоретических рассуждений, хоть и убедительных с интеллектуальной точки зрения, недостаточно для подтверждения моего тезиса, я в заключение приведу примеры из современного английского законодательства, которые доказывают, что рабское государство уже на пороге.
Такова схема, которую я разработал для этой книги.

Раздел 1
ОПРЕДЕЛЕНИЯ

Человек, как и любой другой организм, может жить, только преобразуя окружающую среду в соответствии со своими потребностями. Он должен преобразовывать окружающую среду, чтобы она в большей степени соответствовала его нуждам.
Особую, сознательную и разумную трансформацию окружающей среды, присущую исключительно человеческому интеллекту и творческим способностям, мы называем производством богатства.
Богатство - это материя, которая была сознательно и разумно преобразована из состояния, в котором она менее пригодна для удовлетворения человеческих потребностей, в состояние, в котором она более пригодна для этих целей.
Без богатства человек не может существовать. Его производство является для человека необходимостью, и хотя оно развивается от более необходимых к менее необходимым и даже к тем формам производства, которые мы называем предметами роскоши, тем не менее в любом человеческом обществе есть определенный вид и определенное количество богатства, без которых человеческая жизнь невозможна: например, в современной Англии это определенные виды приготовленной пищи, одежда, тепло и жилье.
Таким образом, контролировать производство материальных благ - значит контролировать саму человеческую жизнь. Лишить человека возможности производить материальные блага - значит лишить его возможности жить. В целом, единственный способ легального существования граждан - это тот, при котором производство материальных благ разрешено законом.
Богатство может быть создано только в результате приложения человеческой энергии, умственной и физической, к силам природы вокруг нас и к материалам, которые эти силы преобразуют.
Эту человеческую энергию, столь применимую к материальному миру и его силам, мы назовем трудом. Что касается этого материального мира и его природных сил, то для краткости мы будем называть их узким, но общепринятым термином Земля.
Таким образом, может показаться, что все проблемы, связанные с производством материальных благ, и все дискуссии на эту тему сводятся к двум основным факторам, а именно: труду и земле. Но так уж вышло, что сознательное, искусственное и разумное воздействие человека на природу, обусловленное его особым положением по сравнению с другими сотворенными существами, порождает третий фактор, имеющий первостепенное значение.
Человек продолжает создавать богатство с помощью изобретательных методов, которые становятся все более разнообразными и сложными, и помогает себе, создавая инструменты. Вскоре они становятся в каждом новом секторе производства такими же необходимыми, как труд и земля. Кроме того, любой производственный процесс занимает определенное время; в течение этого времени производитель должен быть обеспечен едой, одеждой, жильем и всем остальным. Следовательно, должно существовать накопление богатства, созданное в прошлом и предназначенное для поддержания труда, направленного на производство благ для будущего.
Будь то изготовление какого-либо орудия или инструмента или создание запасов продовольствия, труд, затраченный на землю для любой из этих целей, не производит богатство для непосредственного потребления. Он откладывает и приберегает что-то, и это что-то всегда необходимо в той или иной пропорции в зависимости от простоты или сложности экономической системы для производства богатства.
Такое богатство, которое сохраняется и откладывается для целей будущего производства, а не для непосредственного потребления, будь то в виде орудий и инструментов или запасов для обеспечения труда в процессе производства, мы называем капиталом.
Таким образом, в производстве всего человеческого богатства участвуют три фактора, которые мы условно называем земля, капитал и труд.
Когда мы говорим о средствах производства, мы имеем в виду землю и капитал в совокупности. Таким образом, когда мы говорим, что человек «лишен средств производства» или не может производить богатство без разрешения другого человека, «владеющего средствами производства», мы имеем в виду, что он распоряжается только своим трудом и не имеет никакого реального контроля ни над капиталом, ни над землей, ни над тем и другим вместе взятыми.
Человека, политически свободного, то есть обладающего правом в соответствии с законом распоряжаться своей энергией по своему усмотрению (или не распоряжаться ею вовсе, если ему этого не хочется), но не имеющего законного права распоряжаться каким-либо полезным количеством средств производства, мы называем пролетарием, а любой значительный класс, состоящий из таких людей, - пролетариатом.
Собственность - это термин, обозначающий общественный уклад, при котором контроль над землей и доходами от нее, включая, следовательно, все средства производства, принадлежит какому-либо лицу или организации. Таким образом, мы можем сказать о здании, включая землю, на которой оно стоит, что оно является «собственностью» такого-то гражданина, семьи, колледжа или государства, имея в виду, что те, кто «владеет» такой собственностью, по закону имеют право пользоваться ею или не допускать к ее использованию других лиц. Частная собственность - это такое имущество (включая средства производства), которое в силу устройства общества может находиться под контролем физических лиц или корпораций, не являющихся политическими организациями, членами которых эти лица или корпорации являются в другом аспекте. Частная собственность отличается от государственной не тем, что ее владелец меньше государства или является лишь его частью (иначе мы бы говорили о муниципальной собственности как о частной), а тем, что владелец может распоряжаться ею в своих интересах, а не как доверенное лицо общества или в рамках иерархии политических институтов. Таким образом, мистер Джонс является гражданином Манчестера, но он владеет своей частной собственностью не как гражданин Манчестера, а как мистер Джонс. Если же дом по соседству с его собственным домом принадлежит муниципалитету Манчестера, то он принадлежит муниципалитету только потому, что это политический орган, представляющий интересы всего городского сообщества. Мистер Джонс может переехать в Глазго и по-прежнему владеть своей собственностью в Манчестере, но муниципалитет Манчестера может владеть своей собственностью только в связи с политической жизнью города.
Общество, в котором средства производства находятся в руках политических лидеров, мы называем коллективистским, или, в более общем смысле, социалистическим.1
Общество, в котором частная собственность на землю и капитал, то есть владение и, следовательно, контроль над средствами производства, ограничены некоторым числом свободных граждан, недостаточно большим, чтобы определять социальную массу государства, в то время как остальные не имеют такой собственности и, следовательно, являются пролетарскими, мы называем капиталистическим; и методом, с помощью которого производится богатство в таком обществе, может быть только применение труда, определяющая масса которого обязательно должна быть пролетарской, к земле и капиталу таким образом, что из всего произведенного богатства трудящийся пролетариат получит только часть. порции.
Таким образом, два признака, определяющих капиталистическое государство, таковы: (1) его граждане политически свободны: то есть могут по своему усмотрению распоряжаться своим имуществом или трудом, но при этом (2) разделены на капиталистов и пролетариев в таких пропорциях, что государство в целом характеризуется не институтом собственности для свободных граждан, а тем, что право собственности принадлежит значительно меньшему числу людей, чем все остальные, или даже небольшому меньшинству. Такое капиталистическое государство по сути разделено на два класса свободных граждан: один - капиталисты, владеющие собственностью, другой - пролетарии, не имеющие собственности.
Мое последнее определение касается самого понятия «рабовладельческое государство». Поскольку эта идея в некоторой степени нова, а также является предметом данной книги, я не только сформулирую, но и расширю ее определение.
Определение понятия «рабское состояние» следующее:
«Такое устройство общества, при котором значительное число семей и отдельных лиц принуждается позитивным правом к труду на благо других семей и лиц, что весь народ несет на себе отпечаток такого труда, мы называем РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКИМ СТРОЕМ».
Прежде всего обратим внимание на некоторые негативные аспекты, о которых необходимо четко помнить, чтобы не потерять способность ясно мыслить в тумане метафор и риторики.
Общество не является рабовладельческим, если люди принуждают себя к труду из энтузиазма, религиозных убеждений, страха перед нищетой, стремления к наживе или из здравого смысла, который подсказывает им, что своим трудом они могут улучшить свое благосостояние.
Существует чёткая граница между рабским и нерабским условиями труда, и условия по обе стороны этой границы кардинально отличаются друг от друга. Там, где принуждение применяется позитивным правом к людям определённого статуса и такое принуждение в конечном счёте обеспечивается государственными органами, существует институт рабства. И если этот институт достаточно распространён, можно сказать, что всё государство основано на рабском труде и является рабовладельческим государством.
Там, где такой формальный правовой статус отсутствует, условия не являются кабальными. Разница между рабством и свободой, заметная в тысяче деталей реальной жизни, наиболее ярко проявляется в следующем: свободный человек может отказаться от работы и использовать этот отказ как инструмент для торговли; в то время как у раба нет такого инструмента или возможности торговаться, и его благополучие зависит от общественных устоев, подкрепленных законами, которые могут защищать и гарантировать права раба.
Далее следует отметить, что государство не является рабовладельческим, если где-то на его территории существует институт рабства. Государство становится рабовладельческим только в том случае, если принудительный труд затрагивает столь значительную часть населения, что это накладывает отпечаток на все общество.
Точно так же не является рабовладельческим государство, в котором все граждане обязаны подчинять свою энергию принуждению позитивного права и трудиться по усмотрению государственных чиновников. В метафорическом и риторическом смысле люди, которым не нравится коллективизм (например) или армейская дисциплина, могут говорить о «рабских» условиях в таких организациях. Но для строгого определения и ясного мышления важно помнить, что рабство существует только в сравнении со свободой. Рабство существует в обществе только там, где есть свободный гражданин, на благо которого раб трудится по принуждению, установленному позитивным правом.
Опять же, следует отметить, что слово «подневольный» ни в коей мере не указывает на худшее или даже просто плохое устройство общества. Этот момент настолько очевиден, что вряд ли стоит на нем задерживаться, но я обнаружил, что путаница между риторическим и точным значением слова «подневольный» настолько затрудняет публичное обсуждение этого вопроса, что я вынужден еще раз подчеркнуть то, что и так должно быть очевидно.
Дискуссия о том, является ли институт рабства хорошим или плохим, лучше или хуже других альтернативных институтов, не имеет ничего общего с точным определением этого института. Таким образом, монархия - это передача ответственности за управление обществом в руки одного человека. Можно представить себе, как какой-нибудь римлянин I века восхваляет новую имперскую власть, но из-за закоренелого неприятия «царей» клянется, что никогда не потерпит «монархию». При Траяне такой человек был бы весьма бесполезным критиком государственного устройства, но не более бесполезным, чем тот, кто клянется, что ничто не заставит его стать «рабом», хотя он вполне готов принять законы, которые принуждают его трудиться без его согласия, под давлением государства и на условиях, продиктованных другими.
Многие возразят, что человек, вынужденный трудиться, защищенный от нестабильности и нехватки еды, жилья и одежды, обеспеченный средствами к существованию на старость и имеющий те же преимущества для своих потомков, был бы гораздо в лучшем положении, чем свободный человек, лишенный всего этого. Но этот аргумент не меняет значения слова «рабский». Благочестивый христианин, ведущий праведную жизнь, дрейфующий на льдине в арктической ночи, без еды и надежды на спасение, находится в менее выгодном положении, чем хедив Египта. Но было бы глупо при определении понятий «христианин» и «магометанин» учитывать этот контраст.
Таким образом, в ходе этого расследования мы должны строго придерживаться экономического аспекта дела. Только после того, как это будет сделано и станет очевидной современная тенденция к восстановлению рабства, мы сможем свободно обсуждать преимущества и недостатки революции, через которую мы проходим.
Кроме того, следует понимать, что суть института рабства не зависит от того, кому принадлежит раб - конкретному хозяину или нет. Вполне вероятно, что институт рабства стремится к этой форме под влиянием различных факторов, составляющих человеческую природу и человеческое общество. Вполне вероятно, что если и когда в Англии будет восстановлено рабство, то конкретный человек со временем окажется рабом не капитализма в целом, а, скажем, Shell Oil Trust в частности. Мы знаем, что в обществах, где этот институт существовал с незапамятных времен, такое прямое владение рабом для свободного человека или группы свободных людей было нормой. Но я хочу сказать, что такая особенность не является определяющей для института рабства. В качестве начального этапа развития института рабства или даже в качестве постоянного явления, характерного для общества на протяжении неопределенного времени, можно легко представить себе целый класс людей, которые в силу позитивного закона являются рабами и вынуждены трудиться на благо другого, свободного класса, не являющегося рабами, без какого-либо прямого акта присвоения одним человеком личности другого.
Таким образом, государство могло бы поддерживать сложившийся контраст между рабами и свободными, гарантируя несвободным средства к существованию, а свободным - неприкосновенность их собственности и доходов, ренты и процентов. В таком обществе раба отличало бы то, что он принадлежал бы к той группе или статусу, которые, согласно какому бы то ни было определению, были обязаны трудиться и, таким образом, были отделены от другой группы или статуса, которые не были обязаны трудиться, но могли трудиться или не трудиться по своему желанию.
Опять же, крепостное право, несомненно, существовало бы, даже если бы человек, вынужденный трудиться лишь часть своего времени, мог свободно торговаться и даже накапливать средства в «свободное» время. Раньше юристы проводили различие между крепостным «по общему праву» и крепостным «по особому праву». Крепостной «по общему праву» - это тот, кто является крепостным всегда и везде, а не только в отношении конкретного помещика. Крепостной «регулярный» был крепостным только в том смысле, что находился в рабской зависимости от конкретного помещика. Он был свободен в отношениях с другими людьми. Вполне могли существовать рабы, которые были рабами «регулярными» только в том смысле, что выполняли определенный вид работ в определенные часы. Но они все равно оставались рабами, и если бы таких часов у них было много, а таких людей - много, то государство, которое они поддерживали, было бы рабовладельческим.
Наконец, следует помнить, что рабство остается институтом государства в той же мере, в какой оно навсегда и бесповоротно закрепляется за определенным кругом людей, как и за определенным классом на протяжении всей их жизни. Так, законы язычества позволяли рабовладельцу освобождать раба, а также продавать в рабство детей или заключенных. Институт рабства, хотя и постоянно менялся в своем составе, оставался неизменным фактором в жизни государства. Точно так же, если бы государство обращало в рабство только тех, чей доход был ниже определенного уровня, оставляя при этом людей свободными, чтобы они могли выйти из рабского сословия или попасть в него в случае потери имущества, то это сословие, хотя и меняло бы свой состав, все равно существовало бы постоянно.
Таким образом, если современное индустриальное государство издаст закон, согласно которому рабские условия не будут распространяться на тех, кто способен заработать собственным трудом больше определенной суммы, но будут распространяться на тех, кто зарабатывает меньше этой суммы; или если современное индустриальное государство установит определенные правила для физического труда, сделает его обязательным на определенный срок для тех, кто им занимается, но при этом оставит за ними право впоследствии заняться чем-то другим, если они того пожелают, то, несомненно, такие различия, хотя и касаются условий, а не отдельных лиц, создают институт рабства.
Значительная часть населения по определению должна быть занята физическим трудом, и пока это так, они будут рабами. И здесь состав класса рабов будет меняться, но сам класс будет постоянным и достаточно многочисленным, чтобы оказывать влияние на все общество. Нет нужды говорить о практических последствиях: однажды сформировавшись, такой класс, как правило, остается неизменным в подавляющем большинстве случаев, а тех, кто входит в него или покидает его, становится все меньше по сравнению с общей массой.
В этом определении есть еще один важный момент. А именно:
Поскольку в силу самой природы вещей свободное общество должно обеспечивать соблюдение условий договора (свободное общество - это не что иное, как обеспечение соблюдения условий свободных договоров), то в какой степени можно говорить о рабском положении, которое является результатом договора, формально или фактически свободного? Другими словами, не является ли договор о труде, каким бы добровольным он ни был, по своей сути рабским, если его соблюдение обеспечивается государством?
Например, у меня нет ни еды, ни одежды, ни средств производства, с помощью которых я мог бы создать какое-либо богатство в обмен на них. Я нахожусь в таком положении, что владелец средств производства не предоставит мне доступ к этим средствам, пока я не подпишу контракт на неделю работы за мизерную плату. Значит ли это, что государство, принуждая меня к заключению этого контракта, делает меня рабом на эту неделю?
Очевидно, что нет. Ведь институт рабства предполагает определенное мировоззрение как у свободного человека, так и у раба, определенный образ жизни у каждого из них, а также влияние этих привычек на общество. Договор, имеющий юридическую силу в течение одной недели, не оказывает такого влияния. Продолжительность человеческой жизни такова, а перспективы потомков таковы, что выполнение такого договора никоим образом не ущемляет чувство свободы и право выбора.
Что такое месяц, год, десять лет, целая жизнь? Предположим, что в крайнем случае нищий человек подпишет контракт, обязывающий его и всех его несовершеннолетних детей работать за гроши до самой его смерти или до тех пор, пока дети не достигнут совершеннолетия, - в зависимости от того, что произойдет позже. Будет ли государство, принуждая человека к заключению такого контракта, делать его рабом? Несомненно, в первом случае он не стал бы рабом, но во втором - стал бы.
В ответ на подобные софистические рассуждения древних можно лишь сказать, что человеческое сознание само устанавливает истинные границы любого объекта, в том числе и свободы. Что такое свобода и чем она не является, если говорить только о временном измерении (хотя, конечно, время - это далеко не все), определяет человеческая привычка. Но принуждение к исполнению трудового договора, который по истечении срока действия оставляет за работником право выбора, согласуется со свободой. Принуждение к исполнению договора, который, вероятно, будет действовать всю жизнь работника, не согласуется со свободой. Принуждение к служению естественных наследников человека  несовместимо со свободой.
Рассмотрим другой противоположный пример. Человек обязуется работать всю жизнь, и его дети будут работать после него, насколько это разрешено законом в конкретном обществе, но не ради жалкого существования, а ради такого большого заработка, что через несколько лет он разбогатеет, а его потомки, когда срок договора истечет, станут еще богаче. Можно ли сказать, что государство, принуждая к заключению такого договора, делает удачливого работника рабом? Нет. Ибо суть рабства в том, что рабу должно быть гарантировано пропитание или что-то вроде того. Рабство существует для того, чтобы свободные люди извлекали из него выгоду, и подразумевает, что люди, находящиеся в рабстве, могут требовать лишь гарантированного существования.
Если бы кто-то попытался провести четкую границу и сказать, что пожизненный контракт, имеющий юридическую силу, является рабством, если его стоимость составляет столько-то шиллингов в неделю, но перестает быть рабством, если его стоимость превышает эту сумму, то его усилия были бы тщетными. Тем не менее в любом обществе существует прожиточный минимум, гарантия которого (или чуть большего) при принуждении к труду является рабством, в то время как гарантия гораздо большего - нет.
Эту словесную эквилибристику можно продолжать. Подобные словесные ухищрения встречаются в любом споре, но не влияют на разум честного исследователя, чья цель - не диалектика, а истина.
Всегда можно, проведя поперечный срез в наборе определений, поставить перед собой неразрешимую проблему определения степени, но это никак не повлияет на ход дискуссии. Например, мы знаем, что подразумевается под пыткой, когда она предусмотрена в своде законов и когда она запрещена. Никакие воображаемые различия в степени между тем, чтобы потянуть человека за волосы, и тем, чтобы снять с него скальп, между тем, чтобы согреть его, и тем, чтобы сжечь заживо, не смутят реформатора, чья задача - исключить пытки из уголовного кодекса.
Точно так же мы знаем, что является принудительным трудом, а что нет, что является рабским состоянием, а что нет. Повторюсь, рабское состояние - это лишение человека права свободно выбирать, работать ему или не работать, здесь или там, ради достижения той или иной цели, и принуждение его к труду в интересах других людей, которые не находятся в таком же положении.
Там, где есть это, есть и рабство со всеми его многочисленными духовными и политическими последствиями, вытекающими из этого древнего института.
Там, где рабство затрагивает столь многочисленный класс, что оно определяет характер государства, мы имеем рабовладельческое государство.

Подводя итог, можно сказать, что РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВО - это такое государство, в котором мы находим значительное количество семей и отдельных лиц, отличающихся от свободных граждан тем, что они принуждены к труду, и это накладывает отпечаток на общество в целом. Все основные черты, как положительные, так и отрицательные, присущие институту рабства, будут пронизывать такое государство, независимо от того, связаны ли рабы напрямую и лично со своими хозяевами, косвенно - через государство, или опосредованно - через подчинение корпорациям или отдельным отраслям промышленности. Раб, принуждаемый к труду, - это человек, лишенный средств производства и вынужденный по закону трудиться на благо всех или некоторых из тех, кто ими владеет. Отличительной чертой раба является то, что на него распространяется действие позитивного закона, который сначала отделяет одну группу людей, менее свободных, от другой, более свободной, в рамках общественного договора.
Итак, мы, европейцы, вышли из чисто рабской концепции производства и общественного устройства. Неизгладимое прошлое Европы - это рабское прошлое. За несколько столетий, в течение которых Церковь возвышалась, проникала во все сферы жизни и формировала их, Европа постепенно освобождалась от этой исконной и фундаментальной концепции рабства. К этой концепции, к этому институту наше индустриальное, или капиталистическое, общество возвращается сейчас. Мы восстанавливаем рабство.

Прежде чем приступить к доказательству этого, я на следующих нескольких страницах вкратце опишу процесс, в ходе которого несколько веков назад древнее языческое рабство превратилось в свободное общество. Затем я расскажу о том, как новое общество, свободное от рабства, потерпело крах во время Реформации в некоторых регионах Европы, особенно в Англии. На смену ему постепенно пришла переходная фаза развития общества (которая сейчас подходит к концу), называемая в целом капитализмом или капиталистическим государством.
Такое отступление, имеющее чисто исторический характер, не является логически необходимым для рассмотрения нашего предмета, но оно представляет большую ценность для читателя, поскольку знание того, как на самом деле и в конкретных условиях все шло к лучшему, помогает понять логический процесс, ведущий к достижению определенной цели в будущем.
Сегодня в Англии можно было бы доказать наличие тенденции к установлению рабовладельческого строя человеку, который ничего не знает о прошлом Европы. Но эта тенденция покажется ему гораздо более вероятной, если он будет опираться на опыт, а не на голые умозаключения, когда узнает, каким было наше общество и как оно превратилось в то, что мы знаем сегодня.

Раздел 2
Наша цивилизация изначально была рабовладельческой

В какой бы области европейского прошлого мы ни проводили исследования, начиная с двухтысячелетней давности мы обнаруживаем один фундаментальный институт, на котором зиждется все общество, - институт рабства.
Здесь нет разницы между высокоразвитым средиземноморским городом-государством с его письменностью, изобразительным искусством и сводом законов, со всем тем, что составляет цивилизацию, - и это относится к периоду, который намного предшествует любым сохранившимся письменным источникам, - здесь нет разницы между этим цивилизованным обществом и северными и западными обществами кельтских племен или малоизвестных орд, кочевавших в германских землях. Все они равно относились к рабству. Это была основополагающая концепция общества. Она была распространена повсеместно и никем не оспаривалась.
В этом вопросе существует различие (или оно могло бы существовать) между европейцами и азиатами. Религия и нравственность одних настолько отличались по своему происхождению от религии и нравственности других, что этот контраст затронул все общественные институты, в том числе и рабство.
Но нам не стоит об этом беспокоиться. Я хочу сказать, что наши европейские предки, те люди, от которых мы произошли и чья кровь с небольшими примесями течет в наших жилах, воспринимали рабство как нечто само собой разумеющееся, считали его основой экономики, на которой должно строиться производство материальных благ, и не сомневались, что это нормально для любого человеческого общества.
Воспользоваться этим понятием - вопрос первостепенной важности.
Подобное устройство не просуществовало бы без перерывов (и, по сути, без вопросов) на протяжении многих веков и не вышло бы в таком виде из того огромного периода, о котором не сохранилось никаких письменных свидетельств, когда в Европе бок о бок процветали варварство и цивилизация, если бы в нем не было чего-то, хорошего или плохого, присущего нашей крови.
В тех древних обществах, от которых мы произошли, не было и речи о том, чтобы подчиненные народы превращались в рабов по воле завоевателей. Все это - домыслы университетов. Доказательств этому не только нет, но и все имеющиеся доказательства говорят об обратном. У грека был раб-грек, у римлянина - раб-римлянин, у германца - раб-германец, у кельта - раб-кельт. Теория о том, что «высшие расы» вторглись на какую-то территорию, либо изгнали коренных жителей, либо обратили их в рабство, не подтверждается ни нашими нынешними знаниями о человеческом разуме, ни письменными свидетельствами. На самом деле самой поразительной чертой нашего язычества было признание известного равенства между господином и рабом. Господин мог убить раба, но оба они принадлежали к одной расе и оба были людьми.
Эта духовная ценность не была, как можно было бы предположить, «ростом» или «прогрессом». Учение о равенстве людей было неотъемлемой частью античной культуры, как и тех обществ, которые не утратили своих традиций.
Можно предположить, что варвар с севера постиг бы эту великую истину с меньшим трудом, чем цивилизованный человек со Средиземноморья, потому что варварство во всех случаях свидетельствует об упадке интеллектуальных способностей. Но доказательство того, что рабство было социальным институтом, а не отличительной чертой определенного типа людей, очевидно из того, что эмансипация повсеместно совпадала с отменой рабства. Языческая Европа не только считала существование рабов естественной необходимостью для общества, но и полагала, что после предоставления рабу свободы он естественным образом, хотя, возможно, и не сразу, вольется в ряды свободного общества. Память о рабском происхождении мало беспокоила великих поэтов и художников, государственных деятелей и солдат.
С другой стороны, институт рабства постоянно пополнялся новыми рабами, как и освобождался от них из года в год. Естественный, или нормальный, способ пополнения института рабства наиболее очевиден для нас в простых и варварских обществах, о которых мы можем судить по наблюдениям за современными нам цивилизованными язычниками.
Рабом человека сделала бедность.
Одним из способов вербовки были военнопленные, захваченные в ходе боевых действий, а также набеги пиратов на отдаленные земли и продажа людей на невольничьих рынках Юга. Но главной причиной вербовки и постоянной поддержки института рабства была нищета, из-за которой люди продавали себя в рабство или рождались в рабстве; ведь по правилам языческого рабства раб порождал раба, и даже если один из родителей был свободным, ребенок все равно становился рабом.
Таким образом, античное общество, как правило, делилось (как и любое рабовладельческое общество) на четко разграниченные слои: с одной стороны, были граждане, имевшие право голоса при управлении государством, которые часто трудились - но по собственной воле - и, как правило, владели собственностью; с другой стороны, была масса людей, лишенных средств производства и вынужденных по закону трудиться по принуждению.
Действительно, по мере развития общества отношение к накоплению личных сбережений рабами становилось терпимым, и рабы, которым предоставлялись такие возможности, иногда выкупали свою свободу.
Кроме того, верно, что в смутные времена последних языческих поколений в некоторых крупных городах появился значительный класс людей, которые, хотя и были свободны, не владели средствами производства. Но таких людей никогда не было достаточно много, чтобы наложить отпечаток пролетарского образа жизни на все общество. До самого конца языческий мир оставался миром свободных собственников, в той или иной степени владевших землей и капиталом, с помощью которых можно было производить богатство, и использовавших эту землю и капитал для производства богатства с помощью принудительного труда.
В заключение следует обратить особое внимание на некоторые особенности того изначального рабовладельческого строя, от которого мы все произошли.
Во-первых, хотя сегодня все противопоставляют рабство свободе, отдавая предпочтение последней, в те времена люди добровольно соглашались на рабство как альтернативу нищете.
Во-вторых (и это самое важное для нашего суждения о рабском труде в целом и о вероятности его возвращения), за все эти столетия мы не видим ни организованных усилий, ни (что еще важнее) сожалений по поводу института, обрекавшего большинство людей на принудительный труд.
В литературных произведениях того времени можно найти рабов, сетующих на свою судьбу и шутящих по этому поводу; некоторые философы будут жаловаться, что в идеальном обществе не должно быть рабов; другие будут оправдывать существование рабства тем или иным доводом, признавая при этом, что оно оскорбляет человеческое достоинство. Большинство будет утверждать, что государство по своей сути является рабовладельческим. Но никто, ни рабы, ни свободные, и не помышляет об отмене или хотя бы изменении этого порядка вещей. У вас нет мучеников, выступающих за «свободу» против «рабства». Так называемые «войны рабов» - это сопротивление беглых рабов попыткам вернуть их в рабство, но оно не сопровождается общепринятым утверждением о том, что рабство - это нечто недопустимое. Эта мысль не прослеживается ни в истоках, ни в католических кончинах языческого мира. Рабство - это тягостно, унизительно, печально, но для них оно является частью природы вещей.
Если вкратце, то можно сказать, что такое устройство общества было самой сутью языческой античности. Его великие достижения, досуг и быт, юмор, запас сил - все это зависело от того, что его общество было рабовладельческим. Люди были довольны таким положением дел или, по крайней мере, настолько довольны, насколько это вообще возможно для людей.
Попытки вырваться из рабского положения с помощью личных усилий, будь то бережливость, авантюризм или лесть хозяину, никогда не обладали такой движущей силой, как попытки многих современных людей перейти из категории наемных работников в категорию работодателей. Рабство не казалось адом, в который человек скорее готов был бы провалиться, чем погрузиться, и из которого он готов был бы вырваться любой ценой. Это было условие, которое принимали как те, кто страдал от него, так и те, кто им наслаждался, и оно было совершенно необходимой частью всего, что делали и о чем думали люди.
Вы не встретите ни одного варвара из какого-нибудь свободного края, который был бы поражен институтом рабства; вы не встретите ни одного раба, который указывал бы на общество, где рабство было неизвестно, как на более счастливую страну. Для наших предков не только в те несколько столетий, о которых мы знаем по сохранившимся свидетельствам, но и, по всей видимости, на протяжении всего бесчисленного прошлого разделение общества на тех, кто должен работать по принуждению, и тех, кто извлекает выгоду из их труда, было основой государственного устройства, без которой они едва ли могли представить себе существование общества как такового.
Давайте четко уясним все это. Это крайне важно для понимания стоящей перед нами проблемы. Рабство - не что-то новое в истории Европы, и не стоит считать, что кто-то видит странный сон, когда говорит о том, что рабство приемлемо для европейцев. Рабство было неотъемлемой частью Европы на протяжении тысячелетий, пока Европа не приступила к масштабному моральному эксперименту под названием «Вера», который, по мнению многих, уже завершен и отвергнут, но в случае его провала, похоже, придется вернуться к старому и изначальному институту рабства.
Ибо после всех этих столетий, столетий устоявшегося общественного порядка, возведенного на рабстве как на прочном фундаменте, на нас, европейцев, обрушился эксперимент под названием «христианская Церковь».
Одним из побочных продуктов этого эксперимента, очень медленно выходившего за пределы старого языческого мира и завершившегося незадолго до того, как сам христианский мир потерпел кораблекрушение, стала чрезвычайно постепенная трансформация рабовладельческого государства в нечто иное: в общество собственников. О том, как рабовладельческое государство превратилось в нечто иное, я расскажу далее.

Раздел 3
Как на какое-то время институт рабства был упразднен

Процесс исчезновения рабства среди христиан, хотя и был очень длительным (он растянулся почти на тысячу лет) и чрезвычайно сложным в деталях, можно легко и кратко описать в общих чертах.
Прежде всего следует четко уяснить, что масштабная революция, которую пережил европейский разум в период с I по IV век (революцию, которую часто называют обращением мира в христианство, но для исторической точности ее следует именовать ростом Церкви), не затронула институт рабства.
Ни один церковный догмат не провозглашал рабство аморальным, продажу и покупку людей - грехом, а принуждение христиан к труду - нарушением каких-либо прав человека.
Освобождение рабов действительно считалось благом для верующих, но так же считали и язычники. На первый взгляд, это была услуга, оказанная своим согражданам. Продажа христиан языческим хозяевам была отвратительна для поздней империи, пережившей нашествия варваров, не потому, что рабство само по себе осуждалось, а потому, что принуждать людей к переходу от цивилизации к варварству было своего рода предательством по отношению к цивилизации. В целом за все те ранние христианские века, когда рабство тем не менее фактически исчезло, вы не найдете ни осуждения рабства как института, ни каких-либо моральных оценок, направленных против него.
Стоит обратить внимание на то, как оно исчезло. Все началось с того, что в Западной Европе в качестве основной производственной единицы стали выступать крупные земельные владения, обычно принадлежавшие одному собственнику и известные как ВИЛЛА.
Конечно, существовало множество других форм человеческой агломерации: небольшие крестьянские хозяйства, находившиеся в полной собственности мелких землевладельцев; группы свободных людей, объединявшиеся в так называемые викусы; мануфактуры, на которых группы рабов были организованы для производства продукции на благо своего хозяина; а также римские города, управлявшие прилегающими территориями.
Но среди них доминировала вилла. По мере того как общество переходило от высокой цивилизации первых четырех веков к простоте Средневековья, вилла, единица сельскохозяйственного производства, становилась все более распространенным типом жилья.
Изначально вилла представляла собой обширный участок земли, на котором, как и в современном английском поместье, располагались пастбища, пахотные земли, водоемы, леса и пустоши. Она принадлежала dominus, или лорду, на правах полной собственности, которую он мог продать, завещать или распорядиться ею по своему усмотрению. Землю обрабатывали рабы, которым он ничего не был должен и которых он просто хотел сохранить в живых и обеспечить их размножение, чтобы они приумножали его богатство.
Я уделяю особое внимание рабам, составлявшим подавляющее большинство населения страны, потому что, хотя в Средние века, когда Римская империя переходила в эпоху Средневековья, появились и другие социальные элементы в рамках вилл - вольноотпущенники, которые несли перед лордом ограниченную ответственность, и даже иногда независимые граждане, заключившие договор, который можно было расторгнуть по обоюдному согласию, - именно раб был основой всего этого общества.
Таким образом, изначально римская вилла представляла собой абсолютную собственность, богатство которой создавалось за счет использования рабского труда для разработки природных ресурсов. Рабский труд был такой же собственностью господина, как и сама земля.
Первое изменение, которое претерпела эта система в новом обществе, возникшем в связи с распространением и укреплением влияния Церкви в Римской империи, заключалось в том, что старое произвольное положение раба было закреплено в виде обычая.
Раб оставался рабом, но в условиях упадка коммуникаций и ослабления государственной власти было удобнее и в большей степени соответствовало духу времени получать от раба не более чем положенный оброк. Раб и его потомки более или менее прочно оседали на одном месте. Некоторых по-прежнему покупали и продавали, но все реже. С каждым новым поколением все больше людей жили там же, где жили их отцы, и производили все тот же объем продукции, который лорд был готов принять и не требовал ничего сверх. Такая система была жизнеспособной, поскольку рабу оставляли весь остальной продукт его собственного труда. Это была своего рода негласная договоренность в условиях отсутствия государственной власти и упадка старой, централизованной и эффективной системы, которая всегда могла гарантировать хозяину полный объем продукции, произведенной рабом. Сделка подразумевала, что если рабская община виллы будет производить для своего господина не менее определенного количества товаров, то господин может рассчитывать на то, что рабы всегда будут прилагать эти усилия, и оставлять им все излишки, которые они при желании могут увеличивать до бесконечности.
К IX веку, когда этот процесс постепенно развивался на протяжении примерно 300 лет, в западном христианском мире начала формироваться единая форма производственной единицы. Старое поместье, находившееся в полной собственности владельца, было разделено на три части. Одна из них представляла собой пастбища и пахотные земли, принадлежавшие лорду и называвшиеся доменом, то есть землями лорда. Другая часть находилась в пользовании и уже почти перешла во владение (фактически, но не юридически) тех, кто когда-то был рабами. Третья часть представляла собой общинные земли, на которые и лорд, и рабы имели различные права, которые строго соблюдались и считались священными. Например, в одной деревне, где было буковое пастбище на 300  свиней, лорд мог завести только пятьдесят: 250 свиней оставались в распоряжении «деревни».
В первой из этих частей, Домене, богатство создавалось за счет того, что раб трудился определенное количество часов. Он должен был приходить столько-то раз в неделю или по таким-то поводам (все они были фиксированными и традиционными) и обрабатывать землю Домена для своего господина, а весь урожай должен был отдаваться господину, хотя, конечно, работнику полагалась ежедневная плата натурой, чтобы он мог прокормиться.
На второй части, «Земле в поместье», которая почти всегда составляла большую часть пахотных земель и пастбищ поместья, рабы работали по правилам и обычаям, которые постепенно вырабатывали сами. Они работали под началом своего старосты, которого иногда назначали, а иногда избирали. На практике почти всегда это был человек, который им подходил и которого они более или менее сами выбирали. Однако совместная работа на бывших землях рабов регулировалась общими для всех жителей деревни обычаями, как для господ, так и для рабов, а главным распорядителем обеих категорий земель был управляющий лорда.
Из доходов, полученных от рабов, определенная фиксированная часть (первоначально оценивавшаяся в натуральном выражении) выплачивалась лорду-наместнику и становилась его собственностью.
Наконец, на третьей части земель - это  «пустоши», «леса», «вересковые пустоши» и на некоторых общинных пастбищах - богатство, как и везде, создавалось трудом тех, кто когда-то был рабами, но делилось в обычных пропорциях между ними и их хозяином. Так, на таком-то заливном лугу могло пастись столько-то волов; их количество было строго определено, и из этого числа столько-то принадлежало лорду, а столько-то - крестьянам.
В VIII, IX и X веках эта система окончательно сформировалась и стала настолько привычной для людей, что изначальный рабский статус работников на виллах был забыт.
Документы того времени - большая редкость. Эти три столетия стали для Европы периодом становления, и многие свидетельства были утеряны или уничтожены. Наше изучение социальных условий того времени, особенно во второй половине периода, основано скорее на предположениях, чем на прямых доказательствах. Но продажа и покупка людей, уже ставшая исключением в начале этого периода, практически не практиковалась до его конца. За исключением домашних рабов внутри семьи, рабство в старом смысле, который языческая древность придавала этому институту, исчезло из поля зрения, и когда с XI века на почве Темных веков начинает зарождаться настоящее Средневековье и зарождается новая цивилизация, хотя старое слово servus (латинское "раб") все еще используется для обозначения человека, который обрабатывает землю, его статус в растущем количестве документов, с которыми мы можем ознакомиться, полностью изменился; мы, конечно, больше не можем переводить это слово английским словом "slave"; мы вынуждены переводить его английским словом "serve". новое слово с совсем другими коннотациями: слово крепостной.
Крепостной раннего Средневековья, XI и начала XII века, эпохи Крестовых походов и нормандского завоевания, уже почти стал крестьянином. Теоретически он был привязан к земле, на которой родился. На практике же от него требовалось лишь, чтобы его семья обрабатывала свою долю барской земли и чтобы повинности в пользу лорда не уменьшались из-за отсутствия работников. После того как эта обязанность выполнена, представители крепостного сословия легко и просто могут получить доступ к профессиям и церковному служению или пуститься во все тяжкие, став практически свободными людьми в растущих промышленных городах. С каждым новым поколением древнее представление о крепостном статусе рабочего становится все более размытым, и суды, а также общество все чаще рассматривают его как человека, строго обязанного выполнять определенные повинности и периодически работать на своем производстве, но во всех остальных отношениях свободного.
По мере развития средневековой цивилизации, роста благосостояния и расцвета искусств этот характер свободы становится все более выраженным. Несмотря на попытки в периоды дефицита (например, после эпидемий) настаивать на старых правах, связанных с принудительным трудом, привычка обменивать эти права на денежные выплаты и сборы стала слишком сильной, чтобы с ней можно было бороться.
Если бы в конце XIV века или в начале XV века вы навестили какого-нибудь сквайра в его поместье во Франции или в Англии, он бы показал вам все свои владения и сказал: «Это мои земли». Но крестьянин (каким он был в то время) сказал бы о своих владениях то же самое: «Это моя земля». Его нельзя было с нее выселить. Поборы, которые он обычно должен был платить, составляли лишь малую часть его общего дохода. Он не всегда мог продать надел, но он всегда переходило по наследству от отца к сыну. В целом по завершении этого длительного процесса, длившегося тысячу лет, раб становился свободным человеком во всех общепринятых смыслах. Он покупал и продавал. Он откладывал деньги по своему усмотрению, инвестировал, строил, осушал земли по своему усмотрению, а если и улучшал их, то ради собственной выгоды.
Тем временем параллельно с освобождением человечества, восходящим к прямым потомкам рабов, живших на римских виллах, в Средние века появилось множество институтов, которые также способствовали распределению собственности и уничтожению даже тех останков рабовладельческого строя, которые к тому времени уже были забыты. Таким образом, все виды деятельности в городах, в сфере транспорта, ремесел и торговли были организованы в форме гильдий. Гильдия представляла собой общество, отчасти кооперативное, но в основном состоявшее из частных владельцев капитала, чья корпорация была самоуправляемой и была призвана сдерживать конкуренцию между своими членами, не допуская роста одного за счет другого. Гильдия ревностно оберегала разделение собственности, чтобы в ее рядах не формировался, с одной стороны, пролетариат, а с другой - монополисты-капиталисты.
При вступлении в гильдию мужчина проходил период ученичества, в течение которого он работал на мастера, но со временем сам становился мастером. Существование таких корпораций как основных единиц промышленного производства, коммерческой деятельности и транспортных средств - достаточное доказательство того, что в обществе царил дух свободы, который распространялся и на землевладельцев. И в то время как такие институты процветали бок о бок с освободившимися от крепостной зависимости сельскими общинами, росло и свободное, или абсолютное, владение землей, в отличие от крепостной зависимости от помещика.
Эти три формы, в которых осуществлялся труд: крепостной, уверенный в своем положении и обремененный лишь регулярными выплатами, составлявшими лишь малую часть его дохода; свободный землевладелец, независимый человек, плативший лишь денежные повинности, которые были скорее налогом, чем рентой; гильдия, в которой хорошо распределенный капитал работал сообща на ремесленное производство, транспорт и торговлю, - все эти три формы в совокупности создавали общество, основанное на принципе собственности. Собственниками должны были быть все или большинство - обычная семья. А на праве собственности должна основываться свобода государства.
Государство, каким его представляли себе люди в конце этого процесса, представляло собой совокупность семей разного достатка, но в подавляющем большинстве - владельцев средств производства. Это была агломерация, в которой стабильность этой распределительной системы (как я ее называю) обеспечивалась существованием кооперативных объединений, объединявших людей одного ремесла или из одной деревни. Это гарантировало мелким собственникам сохранение их экономической независимости и в то же время защищало общество от роста пролетариата. Если свобода купли-продажи, залога и наследования и ограничивалась, то делалось это с социальной целью - предотвратить рост экономической олигархии, которая могла бы эксплуатировать остальную часть общества. Ограничения свободы были призваны сохранить саму свободу. Все действия средневекового общества, от расцвета Средневековья до приближения катастрофы, были направлены на создание государства, в котором люди были бы экономически свободны благодаря владению капиталом и землей.
За исключением отдельных юридических формулировок или редких, изолированных и эксцентричных случаев, институт рабства полностью исчез. Не стоит думать, что его заменил какой-то коллективизм. Были общинные земли, но их ревностно охраняли люди, которые также были собственниками других земель. Общая собственность в деревне была лишь одной из форм собственности и использовалась скорее как маховик, поддерживающий бесперебойную работу кооперативной машины, а не как нечто сакральное. У гильдий была общая собственность, но это была собственность, необходимая для их совместной жизни: их залы, фонды помощи, религиозные пожертвования. Что касается инструментов, необходимых для их ремесла, то они принадлежали отдельным членам не гильдии, за исключением тех случаев, когда они были настолько дорогими, что требовали корпоративного контроля.
Вот какие преобразования произошли в европейском обществе за десять веков христианства. Рабство исчезло, и на его месте возникло свободное владение, которое казалось людям чем-то само собой разумеющимся и соответствовало счастливой человеческой жизни. Тогда у этого явления не было конкретного названия. Сегодня, когда оно исчезло, нам приходится изобретать неуклюжее определение и говорить, что Средние века инстинктивно задумали и создали РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО.
Как мы знаем, это прекрасное воплощение человеческого общества пришло в упадок и было разрушено в некоторых провинциях Европы, но особенно в Британии.
На смену обществу, в котором основная масса семей была собственниками капитала и земли, обществу, в котором производство регулировалось самоуправляемыми корпорациями мелких собственников, и обществу, в котором не было нищеты и нестабильности пролетариата, пришла ужасная моральная анархия, против которой сейчас направлены все моральные усилия и которая известна под названием капитализм.
Как произошла эта катастрофа? Почему она стала возможной и на каком историческом процессе она зиждется? Что превратило экономически свободную Англию в ту Англию, которую мы знаем сегодня, где по меньшей мере треть населения живет за чертой бедности, где 19 из 20 лишены капитала и земли, а вся промышленность и национальная жизнь в своей экономической части контролируются несколькими случайными миллионерами, несколькими хозяевами антиобщественных и безответственных монополий?
Самый распространенный и наиболее признанный ответ на этот фундаментальный вопрос нашей истории заключается в том, что это несчастье стало результатом материального процесса, известного как промышленная революция. Считается, что использование дорогостоящего оборудования, концентрация производства и средств производства каким-то непонятным образом, помимо воли человека, подчинили себе деятельность английского народа.
Это объяснение в корне неверно. Ни одна из этих материальных причин не привела к той деградации, от которой мы страдаем. Преднамеренные действия людей, злая воля немногих и безразличие большинства привели к катастрофе, столь же человеческой по своим причинам и истокам, сколь и по своим ужасным последствиям.
Капитализм возник не в результате развития промышленности или случайных материальных открытий. Чтобы доказать это, достаточно немного знать историю и быть немного прямолинейным в ее преподавании.
Промышленная система возникла на основе капитализма, а не стала его причиной. Капитализм существовал в Англии еще до появления промышленной системы - до использования угля, новых дорогостоящих машин и сосредоточения средств производства в крупных городах. Если бы капитализма не было до промышленной революции, эта революция могла бы принести англичанам столько же пользы, сколько и вреда. Но капитализм - то есть сосредоточение в руках немногих источников жизни - существовал задолго до великих открытий. Это исказило влияние открытий и новых изобретений и превратило их из блага в зло. Не машины лишили нас свободы, а утрата свободного разума.

Раздел 4
Как провалилась идея распределительного государства

С окончанием Средневековья общества западного христианского мира, в том числе и Англия, стали экономически свободными.
Собственность была институтом, присущим государству и доступным для подавляющего большинства его граждан. Кооперативные институты, добровольное регулирование труда ограничивали полностью независимое использование собственности ее владельцами только для того, чтобы сохранить этот институт и предотвратить поглощение мелкой собственности крупной.
Это прекрасное положение дел, которого мы достигли после многих веков развития христианства и при котором старый институт рабства был окончательно искоренен в христианском мире, сохранялось не везде. В частности, в Англии оно было разрушено. Семена катастрофы были посеяны в XVI веке. Первые очевидные последствия проявились в XVII веке. В XVIII веке Англия окончательно, хотя и не без колебаний, встала на пролетарские рельсы, то есть превратилась в общество, состоящее, с одной стороны, из богатых людей, владеющих средствами производства, а с другой - из большинства людей, этих средств производства лишенных. К XIX веку это зло достигло своего апогея, и к концу этого периода Англия стала чисто капиталистическим государством, образцом капитализма для всего мира: средства производства сосредоточены в руках очень небольшой группы граждан, а вся основная масса населения лишена капитала и земли, а значит, и гарантий, а во многих случаях и средств к существованию. Массе англичан, по-прежнему обладавших политической свободой, все больше и больше не хватало экономической свободы, и они оказались в худшем положении, чем когда-либо в истории Европы.
Как же произошла эта грандиозная катастрофа?
Первый шаг в этом процессе заключался в неудачном проведении масштабной экономической революции, ознаменовавшей XVI век. Земли и накопленные богатства монастырей были изъяты из рук прежних владельцев с намерением передать их короне, но на деле они перешли не к короне, а к уже богатой части общества, которая в последующие сто лет стала правящей силой Англии.
Вот что произошло. Англия начала XVI века, Англия, в которой Генрих VIII в юности унаследовал могущественную корону, была страной, где основная масса людей владела землей, которую возделывала, домами, в которых жила, и орудиями труда, с помощью которых они работали. Однако эти блага, несмотря на их широкое распространение, распределялись неравномерно.
Тогда, как и сейчас, земля и то, что на ней росло, были основой всего богатства, но соотношение между стоимостью земли и того, что на ней росло, и стоимостью других средств производства (орудий труда, запасов одежды, продуктов питания и т. д.) было иным, чем сейчас. Земля и то, что на ней росло, составляли гораздо большую долю совокупных средств производства, чем сегодня. Сегодня эти вещи составляют и половины всех средств производства в нашей стране, и хотя они являются необходимой основой для производства любого богатства, наши огромные машины, запасы продовольствия и одежды, уголь и нефть, наши корабли и все остальное стоят гораздо больше, чем реальная стоимость земли и всего, что на ней находится: пахотных земель, пастбищ, домов, причалов, доков и так далее. В начале XVI века земля и все, что на ней находилось, напротив, приносили гораздо больше, чем все остальные формы богатства, вместе взятые.
В конце Средневековья эта форма богатства была распространена здесь больше, чем в любой другой западноевропейской стране, и находилась в руках богатого землевладельческого класса. Точных статистических данных здесь нет, поскольку они не собирались, и мы можем делать лишь общие выводы на основе предположений и исследований. Но, грубо говоря, можно сказать, что из общей стоимости земли и построек, вероятно, более четверти, но менее трети, находилось в руках этого богатого класса.
В то время Англия была преимущественно аграрной страной с населением более четырех, но менее шести миллионов человек. В каждом сельском поселении был лорд (так его называли официально, а в разговорной речи - сквайр), владевший большим количеством земель, чем в любой другой стране. В среднем, я бы сказал, он владел более чем четвертью, а то и третью всей земли в деревне. В городах распределение было более равномерным. Иногда это был частный человек, иногда - корпорация, но в каждой деревне была земля, принадлежавшая главе поселения и занимавшая значительную часть его территории. Остальная земля, хоть и распределялась между менее обеспеченными жителями, которые владели домами и орудиями труда, на которые их нельзя было лишить собственности, приносила лорду определенные доходы, и, более того, лорд вершил местное правосудие. Этот класс богатых землевладельцев на протяжении ста лет был также и классом судей, от которых зависела местная администрация.
Не было никаких причин, по которым такое положение дел не могло бы постепенно привести к возвышению крестьянства и упадку дворянства. Именно это и произошло во Франции, и вполне могло произойти здесь. Крестьяне, стремившиеся к покупке земли, могли постепенно расширять свои владения за счет помещичьих земель, и к уже почти завершившемуся распределению собственности мог бы добавиться еще один важный элемент - более равномерное владение этой собственностью. Но в нашей стране процесс постепенной скупки земель мелкими землевладельцами у крупных, который казался бы естественным для нас, европейцев, и который с тех пор происходил почти повсеместно в странах, где люди могли свободно следовать своим народным инстинктам, был прерван насильственной революцией. Эта насильственная революция заключалась в захвате монастырских земель короной.
Важно четко понимать суть этой операции, ведь от нее зависело все экономическое будущее Англии.
Из владений и связанных с ними полномочий местной администрации (что, как мы увидим позже, является очень важным фактором) более четверти находились в руках церкви. Таким образом, церковь была «владычицей» более чем 25 % или, скажем, 28 % или, возможно, почти 30 % английских сельскохозяйственных общин и распоряжалась примерно такой же долей всей сельскохозяйственной продукции Англии. Кроме того, церковь фактически являлась единоличным владельцем примерно 30 % общинных земель в деревнях и получала около 30 % обычных сборов и т. д., которые мелкие землевладельцы платили крупным. До 1535 года вся эта экономическая власть находилась в руках соборных капитулов, монашеских и женских общин, духовных учебных заведений и так далее.
Когда Генрих VIII конфисковал монастырские земли, это не привело к мгновенному исчезновению огромного экономического влияния. Светское духовенство сохранило свои доходы, и большинство образовательных учреждений, хоть и подверглись разграблению, все же получали некоторую прибыль. Однако, хотя все 30 % монастырских земель не были конфискованы, их доля составляла более 20 %. Так и произошло, и революция, вызванная этой масштабной операцией, стала самой полной, самой внезапной и самой значимой из всех, что происходили в экономической истории европейских народов.
Сначала предполагалось, что эта огромная масса средств производства останется в руках короны. Это следует четко уяснить всем, кто изучает историю Англии, а также всем, кто восхищается контрастом между старой и новой Англией.
Если бы это намерение было твердо претворено в жизнь, английское государство и его правительство стали бы самыми могущественными в Европе.
У исполнительной власти (под которой в те времена подразумевался король) было больше возможностей подавить сопротивление богатых, подкрепить свою политическую власть экономической и управлять социальной жизнью своих подданных, чем у любой другой исполнительной власти в христианском мире.
Если бы Генрих VIII и его преемники сохранили за собой конфискованные земли, то власть французской монархии, которой мы так восхищаемся, была бы ничто по сравнению с властью англичан.
В руках английского короля оказался бы инструмент абсолютного контроля. По всей видимости, он бы использовал его, как это всегда делает сильное центральное правительство, для ослабления влияния богатых сословий и в косвенной выгоде для широких народных масс. В любом случае, если бы король после роспуска монастырей не отказался от своих владений, Англия была бы совсем не такой, какой мы ее знаем.
Именно здесь и проявляется суть этой великой революции. Король не смог удержать захваченные им земли. Класс крупных землевладельцев, который уже существовал и контролировал, как я уже говорил, от четверти до трети сельскохозяйственных угодий Англии, был слишком силен для монархии. Они настаивали на том, чтобы им выделяли земли - иногда бесплатно, иногда за смехотворно малые суммы, - и у них было достаточно влияния в парламенте и местной администрации, чтобы добиваться удовлетворения своих требований. Ничто из того, что принадлежало короне, не возвращалось в казну, и с каждым годом все больше и больше бывших монастырских земель переходило в полное владение крупных землевладельцев.
Обратите внимание на последствия этого. По всей Англии люди, которые и без того владели практически безраздельной собственностью на четверть или треть земли, а также на плуги и амбары в деревнях, за очень короткое время стали обладателями еще большей доли средств производства, что полностью изменило ситуацию в их пользу. К этой трети добавилась еще одна пятая. В одночасье они стали владельцами половины земли! Во многих крупных центрах они владели более чем половиной земли. Во многих округах они были не только непререкаемыми авторитетами, но и экономическими хозяевами для остального населения. Они могли покупать с максимальной выгодой. Они были строго конкурентоспособны, получая все до последнего шиллинга, в отличие от старых церковных землевладельцев, которые придерживались традиционного подхода и оставляли многое арендаторам. Они начали проникать в университеты и судебную систему. Корона все меньше вмешивалась в отношения между крупными и мелкими землевладельцами. Крупные землевладельцы все чаще принимали решения в свою пользу. Вскоре в результате этих процессов в их руках оказалась основная часть средств производства, и они сразу же начали поглощать мелких независимых землевладельцев, постепенно формируя огромные поместья, которые за несколько поколений стали неотличимы от самих деревень. По всей Англии можно заметить, что дома крупных землевладельцев были построены во время этой революции или после нее. Усадебный дом, резиденция местного аристократа, каким он был в Средние века, сохранился до наших дней, чтобы показать, насколько масштабной была эта революция. Фахверковый дом с хозяйственными постройками, ничем не отличавшийся от других фермерских домов, после королевской реформации превратился в дворец. За исключением крупных замков (которые принадлежали короне, а не частным лицам), дворяне дореформационного периода жили как люди, которые были богаче других фермеров, но не владели их землями. После королевской реформации (не имеющей никакого отношения к настоящей! - Пер).  по всей Англии начали появляться огромные «загородные дома», которые быстро превратились в типичные центры английской сельскохозяйственной жизни.
К моменту смерти Генриха процесс был в самом разгаре. К несчастью для Англии, он оставил наследником болезненного ребенка, и в течение шести лет его правления, с 1547 по 1553 год, грабежи продолжались с ужасающей интенсивностью. Когда он умер и на престол взошла Мария, процесс был почти завершен. Появилось множество новых семей, несметно богатых по сравнению со всеми, кого знала старая Англия, и объединенных общими интересами со старыми семьями, которые присоединились к грабежам. Каждый, кто заседал в парламенте от своей страны, требовал свою цену за голосование за роспуск монастырей, и каждый ее получал. Достаточно взглянуть на список членов парламента, проголосовавших за роспуск монастырей, чтобы в этом убедиться. Помимо власти в парламенте, у этого класса была сотня других способов навязывать свою волю. Таким образом, на руинах религии возвысились Говарды (уже имевшие какое-то влияние), Кавендиши, Сесилы, Расселы и еще пятьдесят новых семейств. Этот процесс неуклонно продолжался, пока примерно через сто лет после его начала не изменился весь облик Англии.
Вместо могущественной короны, распоряжавшейся доходами, намного превосходившими доходы любого подданного, у вас была корона, испытывавшая острую нехватку денег и находившаяся под властью подданных, некоторые из которых по богатству не уступали ей и могли, особенно через парламент (который они теперь контролировали), делать с правительством все, что им заблагорассудится.
Другими словами, к первой трети XVII века, к 1630–1640 годам, экономическая революция была окончательно завершена, и на смену старым английским традициям пришла новая экономическая реальность - могущественная олигархия крупных землевладельцев, затмившая собой обедневшую и ослабленную монархию.
Этому плачевному результату способствовали и другие причины. Резкое падение стоимости денег сильно ударило по казне;2 можно также упомянуть особую историю династии Тюдоров, их необузданные страсти, отсутствие решительности и последовательной политики, а также характер самого Карла I и множество других сопутствующих причин. Но главный факт, от которого зависело все остальное, заключался в том, что монастырские земли, составлявшие по меньшей мере пятую часть богатства страны, перешли в руки крупных землевладельцев, и это полностью изменило баланс сил в их пользу в ущерб крестьянству.
Ослабевшая и обнищавшая королевская власть больше не могла держаться на плаву. Она боролась с новым богатством, с гражданской войной, и потерпела сокрушительное поражение. Когда в 1660 году было достигнуто окончательное соглашение, вся реальная власть оказалась в руках небольшого влиятельного класса богатых людей, а король по-прежнему был окружен атрибутами и традициями своей прежней власти, но на деле превратился в марионетку. И в этом экономическом мире, который лежит в основе всех политических явлений, доминирующую роль играло то, что несколько богатых семей владели большей частью средств производства в Англии, при этом те же самые семьи обладали всей местной административной властью, а также были судьями, представителями высшего образования, церкви и генералитета. Они практически затмили собой то, что осталось от центрального правительства в этой стране.
Возьмем в качестве отправной точки 1700 год. К тому времени более половины англичан лишились капитала и земли. Ни один человек из двух, даже если считать мелких землевладельцев, не жил в доме, который был бы его безусловной собственностью, и не обрабатывал землю, с которой его не могли бы согнать.
Сегодня такая пропорция может показаться нам удивительно свободной, и, конечно, если бы почти половина нашего населения владела средствами производства, мы были бы в совершенно ином положении, чем сейчас. Но важно понимать, что, хотя в 1700 году или около того ситуация была далека от идеала, к тому времени Англия уже стала КАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ. Она уже позволила значительной части своего населения стать пролетариями, и именно это, а не так называемая «промышленная революция», произошедшая позже, стало причиной ужасного социального положения, в котором мы оказались сегодня.
Насколько это соответствует действительности, я докажу в следующем разделе.
В Англии, уже погрязшей в классовой борьбе, с очень многочисленным пролетариатом, в Англии, уже находящейся под властью господствующего класса капиталистов, владеющих средствами производства, произошло бурное промышленное развитие.
Если бы промышленное развитие происходило в экономически свободном обществе, оно приняло бы кооперативную форму. Но поскольку оно происходило в обществе, которое уже в значительной степени утратило экономическую свободу, оно с самого начала приняло капиталистическую форму, которую сохраняло, развивало и совершенствовало на протяжении 200 лет.
Именно в Англии зародилась промышленная система. Именно в Англии сформировались все ее традиции и привычки. А поскольку Англия, в которой она зародилась, уже была капиталистической страной, современный индустриализм, где бы вы его ни увидели, распространился из Англии по капиталистической модели.
Именно в 1705 году была запущена в работу первая практическая паровая машина Ньюкомена. Жизнь человека протекла до того, как это изобретение, благодаря внедрению Уаттом конденсатора, превратилось в великий инструмент производства, который преобразил нашу промышленность, - но за эти 60 лет были обнаружены все истоки Промышленной системы. Как раз перед патентом Уотта появилась прядильная машина Харгривза. 30 годами ранее Абрахам Дарби из Коулбрук-Дейл в конце длинной серии экспериментов, охвативших более столетия, успешно выплавил железную руду с использованием кокса. Не прошло и 20 лет, как Кинг представил летающий челнок, первое значительное усовершенствование ручного ткацкого станка; и в целом период, охватываемый такой жизнью, как жизнь доктора Джонсона, родившегося сразу после того, как двигатель Ньюкомена впервые заработал, и умершего 74 года спустя, когда промышленная система была в полном разгаре, охватывает это великое преобразование Англии. Человек, который в детстве застал последние годы правления королевы Анны и дожил до начала Французской революции, своими глазами видел перемены, которые преобразили английское общество и привели его к тому состоянию, в котором мы видим его сегодня, - к экспансии и опасности.
Что было характерной чертой этих полувека с лишним? Почему благодаря новым изобретениям у нас появилась форма общества, которую мы знаем и ненавидим под названием «индустриальное»? Почему стремительный рост производительных сил, численности населения и накопления богатства превратил большинство англичан в нищий пролетариат, отрезал богатых от остальной части нации и привел к расцвету всех тех пороков, которые мы связываем с капиталистическим государством?
На этот вопрос был дан ответ, столь же универсальный, сколь и нелепый. Этот ответ не только нелеп, но и ложен, и моя задача - показать, насколько он ошибочен. В бесчисленных учебниках и почти как аксиома в наших университетах утверждается, что новые методы производства - новое оборудование, новые инструменты - неизбежно и сами по себе привели к возникновению капиталистического государства, в котором средства производства принадлежат немногим, а большинство составляют пролетарии. Новые инструменты, как отмечается, были гораздо крупнее старых и стоили намного дороже, поэтому мелкий фермер не мог себе их позволить. В то же время богатый фермер, который мог себе их позволить, вытеснял с рынка своего конкурента, который, будучи недостаточно обеспеченным, все еще пытался бороться с помощью старых и более дешевых инструментов, и превращал его из мелкого собственника в наемного работника. К этому (как нам говорят) добавлялись преимущества концентрации производства в пользу крупных землевладельцев в ущерб мелким. Новые инструменты были не только дорогими - почти в той же пропорции, в какой они были эффективными, - но и, особенно после внедрения паровых двигателей, эффективными в той же пропорции, в какой они были сосредоточены в руках немногих людей. Под влиянием подобных ложных аргументов нас приучили верить, что ужасы индустриальной системы были неизбежным и слепым порождением материальных и безличных сил и что там, где появляются паровой двигатель, механический ткацкий станок, доменная печь и тому подобное, неизбежно возникает небольшая группа собственников, эксплуатирующих подавляющее большинство обездоленных.
Поразительно, что столь антиисторическое утверждение получило такое широкое распространение. Действительно, если бы в наших школах и университетах сегодня преподавали основные истины английской истории, если бы образованные люди были знакомы с определяющими и важнейшими фактами национального прошлого, подобные заблуждения никогда бы не укоренились. Огромный рост пролетариата, сосредоточение собственности в руках немногих владельцев и эксплуатация этими владельцами широких слоев общества не были фатальным или неизбежным следствием открытия новых и постоянно совершенствующихся методов производства. Зло проистекало из косвенной исторической последовательности, из того очевидного и доказанного факта, что Англия, колыбель индустриальной системы, была уже захвачена богатой олигархией до начала череды великих открытий.
Рассмотрим, как развивалась промышленная система в рамках капитализма. Почему несколько богатых людей с такой легкостью завладели новыми методами производства? Почему в их глазах и в глазах современного им общества было нормальным и естественным, что те, кто производил новое богатство с помощью нового оборудования, становились пролетариями и лишались собственности? Просто потому, что Англия, в которой были сделаны эти открытия, уже была Англией, где небольшая часть населения владела землей и богатствами: это была уже Англия, в которой, возможно, половина населения была пролетариатом, а значит, имелась готовая среда для эксплуатации.
При запуске любой из новых отраслей промышленности требовалась капитализация; то есть нужно было найти накопленные средства из какого-либо источника, которые обеспечили бы рабочую силу всем необходимым в процессе производства до тех пор, пока он не будет завершён. Кто-то должен был найти зерно, мясо, жильё и одежду, чтобы обеспечить людей, которые добывали сырьё и превращали его в готовый продукт, всем необходимым в период между добычей сырья и моментом, когда можно было начать потребление готового продукта. Если бы собственность была распределена равномерно, защищена кооперативными гильдиями, ограждена и поддержана обычаями и автономией крупных ремесленных корпораций, то накопления, необходимые для внедрения каждого нового метода производства и его совершенствования, были бы сосредоточены в руках мелких собственников. Их корпорации, их небольшие капиталы в совокупности обеспечили бы капитализацию, необходимую для внедрения новых технологий, и люди, уже владеющие собственностью, по мере того как одно изобретение сменяло другое, увеличивали бы совокупное богатство общества, не нарушая баланса распределения. Ни разум, ни опыт не позволяют усмотреть связь между капитализацией нового процесса и идеей о том, что несколько владельцев нанимают на работу массу несобственников, получающих за свой труд заработную плату. Такие великие открытия, появившиеся в обществе XIII века, могли бы принести человечеству благо и обогатить его. Но в условиях упадка нравственности в XVIII веке в нашей стране они обернулись проклятием.
К кому могла обратиться новая отрасль промышленности за капиталом? Мелкие собственники уже практически исчезли. Корпоративная жизнь и взаимные обязательства, которые поддерживали их и укрепляли их собственность, были разрушены не «экономическим развитием», а целенаправленными действиями богатых. Мелкие собственники были невежественны, потому что у них отняли школы, а университеты для них были закрыты. Они были еще более невежественны, потому что исчезла общая жизнь, которая когда-то подпитывала их чувство общности, и кооперативные механизмы, которые когда-то были их защитой. Когда вы искали запасы зерна, одежды, жилья, топлива, необходимые для запуска вашего нового производства, когда вы искали того, кто мог бы найти накопленные средства, необходимые для этих масштабных экспериментов, вам приходилось обращаться к классу, который уже монополизировал большую часть средств производства в Англии. Только богатые люди могли обеспечить вас всем необходимым.
И это еще не все. После того как были найдены ресурсы и авантюра «окупилась», появилась форма человеческой энергии, которая была наиболее доступной, которую можно было эксплуатировать бесконечно, - слабая, невежественная и отчаянно нуждающаяся в средствах к существованию, готовая работать на вас практически на любых условиях и достаточно благодарная, если вы только поддержите ее существование. Это был существующий пролетариат, который создала новая плутократия, когда после королевской реформы, сосредоточив в своих руках богатство страны, лишила большинство англичан орудий труда, домов и земли.
Богатый класс, внедряя какой-либо новый производственный процесс ради собственной выгоды, развивал его в рамках той простой конкуренции, которую уже установила его алчность. Традиция сотрудничества была мертва. Где он мог найти самую дешевую рабочую силу? Очевидно, среди пролетариата, а не среди оставшихся мелких собственников. Какой класс должен был увеличиться в численности при новом богатстве? Очевидно, что пролетариат - это снова класс людей, не обремененных ответственностью, которым нечего оставить своим потомкам. По мере того как капиталисты богатели, пролетариат позволял им с растущей силой выкупать мелких собственников и отправлять их пополнять пролетарскую массу.
Именно по этой причине промышленная революция, как ее называют, с самого начала приняла форму, которая стала почти сплошным проклятием для несчастного общества, в котором она процветала. Богачи, уже обладавшие накоплениями, на которых только и могла основываться промышленная революция, унаследовали все последующие накопления в виде орудий труда и средств к существованию. Фабричная система, возникшая на основе капитализма и пролетариата, развивалась в той же форме, в которой зародилась. С каждым новым достижением капиталист искал, чем бы накормить пролетарскую мельницу производства. Все обстоятельства того общества, форма, в которой были сформулированы законы, регулирующие право собственности и получение прибыли, обязательства партнеров, отношения между «хозяином» и «рабочим», прямо способствовали бесконечному расширению бесформенного класса наемных работников, контролируемого небольшой группой собственников, которая по мере развития этого порочного дела становилась все меньше и богаче и обладала все большей властью.
Экономическая олигархия распространилась повсюду, и не только в промышленности. Крупные землевладельцы намеренно и целенаправленно, ради собственной выгоды, уничтожали общинные права на землю. Мелкая плутократия, с которой они были связаны и с чьими коммерческими элементами они теперь слились, направляла все силы на достижение собственных целей. Сильное центральное правительство, которое должно было защищать общество от алчности немногих, исчезло еще несколько поколений назад. Триумфальный капитализм завладел всеми рычагами законодательства и информации. Она по-прежнему их удерживает, и сегодня нет ни одного примера так называемой «социальной реформы», которая не была бы явно (хотя зачастую и неосознанно) направлена на дальнейшее укрепление и развитие индустриального общества, в котором считается само собой разумеющимся, что немногие будут владеть собственностью, подавляющее большинство будет жить за счет их труда, а все, на что может рассчитывать большинство англичан, - это улучшение своего положения за счет регулирования и контроля сверху, а не за счет собственности и свободы.
Мы все чувствуем - а те немногие из нас, кто анализировал этот вопрос, не только чувствуют, но и знают, - что капиталистическое общество, которое постепенно развивалось с момента захвата земель четыреста лет назад, достигло своего предела. Почти очевидно, что оно не может существовать в том виде, в каком его знают три поколения, и столь же очевидно, что необходимо найти какое-то решение для устранения невыносимой и нарастающей неустойчивости, которой оно отравляет нашу жизнь. Но прежде чем рассмотреть решения, предлагаемые различными философскими школами, в следующем разделе я покажу, как и почему английская капиталистическая промышленная система столь нестерпимо нестабильна и, следовательно, представляет собой острую проблему, которую необходимо решить, иначе общество погибнет.
Следует отметить, что современный индустриализм распространился из Англии во многие другие страны. Везде он несет на себе отпечаток своего английского происхождения.

Раздел 5
Капиталистическое государство по мере своего совершенствования становится все более нестабильным

После исторического экскурса, который я сделал в двух предыдущих разделах, чтобы проиллюстрировать свою тему, я возвращаюсь к общему обсуждению своего тезиса и логическому процессу его обоснования.
Капиталистическое государство нестабильно и, по сути, является переходной фазой между двумя постоянными и стабильными состояниями общества.
Чтобы понять, почему это так, давайте вспомним определение капиталистического государства: «Общество, в котором средства производства принадлежат лишь небольшой группе свободных граждан, недостаточно многочисленных, чтобы составить преобладающий класс этого общества, в то время как остальные лишены средств производства и, следовательно, являются пролетариями, мы называем капиталистическим».
Обратите внимание на несколько особенностей такого положения дел. У вас есть частная собственность, но это не частная собственность, распределенная между многими владельцами и потому привычная для общества в целом. Опять же, подавляющее большинство лишено собственности, но в то же время является гражданами, то есть людьми, политически свободными в своих действиях, хотя и экономически беспомощными. Опять же, хотя это всего лишь вывод из нашего определения, он является необходимым выводом из того, что при капитализме будет иметь место сознательная, прямая и планомерная эксплуатация большинства, свободных граждан, не имеющих собственности, меньшинством, которое ею обладает. Ибо богатство должно быть произведено: все члены общества должны жить, и те, у кого есть собственность, могут договориться с теми, у кого ее нет, о том, что часть произведенного ими богатства будет передана тем, у кого она есть.
Такое общество не может существовать. Оно не сможет существовать, потому что подвержено двум очень серьезным испытаниям, и эти испытания становятся все более суровыми по мере того, как общество становится все более капиталистическим. Первое из этих испытаний связано с расхождением между моральными теориями, на которых зиждется государство, и социальными фактами, которые эти моральные теории пытаются регулировать. Вторая причина связана с нестабильностью, к которой капитализм обрекает большую часть общества, а также с общей тревогой и опасностью, которые он навязывает всем гражданам, но особенно большинству, которое при капитализме состоит из обездоленных свободных людей.
Из этих двух штаммов невозможно сказать, какой самый серьезный. И того, и другого было бы достаточно, чтобы разрушить общественное устройство, в котором оно существовало долгое время. Сочетание этих двух факторов делает это разрушение неизбежным; и больше нет никаких сомнений в том, что капиталистическое общество должно трансформироваться в какое-то другое, более стабильное устройство. Цель этих страниц - выяснить, каким, вероятно, будет это стабильное устройство.

Мы утверждаем, что моральное напряжение уже сейчас невыносимо велико и будет усиливаться с каждым новым достижением капитализма. Это моральное напряжение возникает из-за противоречия между реалиями капитализма и моральными основами наших законов и традиций.
Нравственная основа, на которой до сих пор зиждется действие наших законов и соблюдение наших обычаев, предполагает, что государство состоит из свободных граждан. Наши законы защищают собственность как нормальное явление, с которым знакомы все граждане и которое все граждане уважают. Они наказывают за кражу как за аномальное явление, возникающее только тогда, когда один свободный гражданин по злому умыслу присваивает собственность другого без его ведома и против его воли. Они наказывают за мошенничество как за еще одно аномальное явление, когда один свободный гражданин по злому умыслу вынуждает другого расстаться с его собственностью, вводя его в заблуждение. Оно обеспечивает соблюдение условий договора, единственной моральной основой которого является свобода двух договаривающихся сторон, а также право любой из сторон, если ей так заблагорассудится, не заключать договор, который, будучи заключенным, должен быть исполнен. Он дает собственнику право распорядиться своим имуществом по завещанию, исходя из того, что такое право собственности и такой порядок наследования (как правило, по закону, но в исключительных случаях - по завещанию) являются нормой для общества, в целом знакомого с подобными вещами и считающего их частью повседневной жизни большинства граждан. Закон возлагает на одного гражданина ответственность за ущерб, причиненный другим гражданином в результате умышленных действий, поскольку предполагает, что он способен возместить этот ущерб.
В нашей моральной теории санкцией, на которой зиждется общественная жизнь, является законное наказание, применяемое в наших судах, а основой безопасности и материального благополучия наших граждан является обладание благами, которые избавят нас от тревог и позволят действовать независимо от окружающих.
А теперь сопоставьте все это - моральную теорию, на которой до сих пор зиждется общество, моральную теорию, к которой сам капитализм прибегает за помощью, когда на него нападают, - сопоставьте, я говорю, ее формулировки и предпосылки с социальной реальностью капиталистического государства, такого как современная Англия.
Собственность, возможно, является инстинктом для большинства граждан, но как опыт и реальность она неизвестна девятнадцати из двадцати. Сто форм мошенничества, неизбежных последствий неограниченной конкуренции между немногими и неограниченной алчности как движущей силы производства, не наказываются или не могут быть наказаны: с мелкими формами насилия при воровстве и хитростью при мошенничестве законы могут бороться, но не с ними одними. Наша правовая система превратилась в инструмент для защиты немногих собственников от необходимости, требований или ненависти со стороны массы их обездоленных сограждан. Подавляющее большинство так называемых «свободных» договоров сегодня - это «львиные» договоры: условия, которые один человек может принять или отвергнуть, но другой не может, потому что в противном случае он будет голодать.
Самое важное, фундаментальный социальный факт нашего движения, гораздо более важный, чем любая гарантия, предусмотренная законом, или любой механизм, который может задействовать государство, - это то, что средства к существованию зависят от воли тех, у кого они есть. Те, у кого есть средства к существованию, могут предоставить их тем, у кого их нет, а могут и отказать. В нашем обществе реальной санкцией за сложившуюся ситуацию является не наказание, предусмотренное законом, а лишение средств к существованию тех, у кого их нет, со стороны тех, у кого они есть. Большинство людей сейчас боятся потери работы больше, чем юридического наказания, и дисциплина, в рамках которой они  принуждаются к своим современным формам деятельности в Англии, - это страх увольнения. Истинным хозяином англичанина сегодня является не Суверен, не государственные служащие и, за исключением косвенных, не законы; его истинным хозяином является капиталист.
Об этих главных истинах известно всем, и любой, кто пытается их опровергнуть, рискует своей репутацией честного и здравомыслящего человека.
Если задаться вопросом, почему ситуация достигла критической точки так поздно (ведь капитализм уже давно находится в стадии роста), то ответ будет таков: Англия, даже будучи самым капиталистическим государством современного мира, сама стала полностью капиталистическим государством лишь при нынешнем поколении. На памяти ныне живущих людей половина Англии была сельскохозяйственной страной, где отношения между различными факторами производства были скорее семейными, чем конкурентными.
Таким образом, моральное напряжение, возникающее из-за расхождения между тем, что декларируют наши законы и моральные принципы, и тем, чем на самом деле является наше общество, делает его крайне нестабильным.
Этот духовный тезис гораздо важнее, чем может показаться ограниченному материализму уходящего поколения. Духовный конфликт в большей степени способствует нестабильности в государстве, чем любой другой конфликт, и когда реалии общества отрываются от нравственной основы его институтов, возникает острый духовный конфликт, конфликт в сознании каждого человека и смута во всем государстве.

Второе противоречие, которое мы наблюдаем в капитализме, второй элемент его нестабильности, заключается в том, что капитализм разрушает чувство защищенности.
Опыта достаточно, чтобы избавить нас от промедления в этом главном вопросе. Но даже не имея опыта, мы могли бы с полной уверенностью утверждать, исходя из самой сути капитализма, что его главным следствием станет разрушение гарантий безопасности в жизни людей.
Соедините эти два элемента: владение средствами производства в руках очень немногих и политическую свободу как собственников, так и несобственников. Из этого сочетания сразу же вытекает наличие конкурентного рынка, на котором труд несобственника оплачивается по достоинству, но не как полноценная производительная сила, а как сила, которая оставляет капиталисту прибавочную стоимость. Это ничего не значит, когда работник не может работать, - в зависимости от темпа, в котором его заставляют работать. В среднем возрасте он значит меньше, чем в молодости, в старости - меньше, чем в среднем возрасте, и ничего не значит в случае болезни или отчаяния.
Человек, имеющий возможность накапливать (что является естественным результатом человеческого труда), человек, владеющий собственностью в достаточном объеме и в устоявшейся форме, в периоды, когда он не занят производительным трудом, не более продуктивен, чем пролетарий; но его жизнь сбалансирована и регулируется получением ренты и процентов, а также заработной платы. К нему приходят прибавочные стоимости, которые, как маховик, уравновешивают крайности его жизни и помогают пережить трудные времена. У пролетария такого нет. Взгляд «Капитала» на человека, чей труд он предлагает купить, противоречит тому нормальному аспекту человеческой жизни, с точки зрения которого мы все оцениваем свои привязанности, обязанности и характер. Человек думает о себе, о своих шансах и безопасности на протяжении всего своего индивидуального существования от рождения до смерти. Капитал, покупая его труд (а не его самого), покупает лишь часть его жизни, отдельные моменты его деятельности. В остальном он должен полагаться только на себя, но полагаться только на себя, когда у тебя ничего нет, - значит голодать.
По сути, там, где средства производства сосредоточены в руках немногих, невозможно создать абсолютно свободные политические условия. Идеального капиталистического государства не существует, хотя в современной Англии мы подошли к нему ближе, чем другие, более удачливые страны, которые считали это возможным. В идеальном капиталистическом государстве несобственник не мог бы получить еду, если бы не участвовал в производстве, и этот абсурд быстро положил бы конец существованию такого порядка, быстро уничтожив всех людей, кроме собственников. Если бы при капиталистической системе люди были полностью свободны, смертность от голода была бы настолько высокой, что источники рабочей силы иссякли бы в кратчайшие сроки.
Представьте, что обездоленные - идеальные трусы, а те, у кого ничего нет, не думают ни о чем, кроме как о продаже своего труда на самом дешевом рынке, - и система рухнет из-за гибели детей, безработных и женщин. У вас не будет государства в состоянии простого упадка, как у нас. У вас будет государство, которое явно и недвусмысленно катится в пропасть.
Разумеется, на самом деле капитализм не может дойти до своей логической крайности. До тех пор, пока политическая свобода всех граждан сочетается со свободой немногих обладателей продовольствия давать его или отказывать в его предоставлении, а также со свободой многих неимущих заключать любые сделки, чтобы не умереть с голоду, - пользоваться этой свободой в полной мере - значит обрекать на смерть младенцев, стариков, немощных и отчаявшихся. Капитализм должен поддерживать некапиталистическими методами существование огромных масс населения, которые в противном случае умерли бы от голода. Именно это капитализм и делал, по мере того как его влияние на английский народ становилось все сильнее. Закон о бедных, принятый при Елизавете I в самом начале становления капитализма, и Закон о бедных 1834 года, принятый в тот момент, когда почти половина Англии оказалась во власти капитализма, - это оригинальные и примитивные примеры. Сегодня их сотни.
Хотя эта причина незащищенности - тот факт, что у собственников нет прямой заинтересованности в сохранении жизни людей, - является наиболее очевидной с точки зрения логики и всегда наиболее устойчивой в условиях капиталистической системы, есть и другая причина, которая сильнее влияет на человеческую жизнь. Эта причина - конкурентная анархия в производстве, которую порождает сочетание ограниченной собственности и свободы. Рассмотрим сам процесс производства, в котором орудия труда и земля находятся в руках немногих, и мотивом, побуждающим пролетариат к труду, является не использование созданного богатства, а получение владельцами прибавочной стоимости, или «прибыли».

Если предоставить полную политическую свободу двум таким владельцам орудий труда и запасов, каждый из них будет активно следить за своим рынком, пытаться продавать дешевле, чем другие, и в конце сезона повышенного спроса на свою продукцию будет стремиться к перепроизводству, тем самым перенасыщая рынок, после чего наступит период спада - и так далее. Опять же, свободный капиталист, самостоятельно управляющий производством, может просчитаться; иногда он терпит неудачу, и его производство останавливается. Опять же, множество изолированных, не до конца проинструктированных конкурирующих единиц не могут не направлять свои противоречивые усилия на то, чтобы тратить огромное количество ресурсов впустую, и эти потери будут варьироваться. Большинство заказов, большинство рекламных кампаний, большинство парадов - все это примеры напрасной траты ресурсов. Если бы эта трата ресурсов была постоянной, то и паразитическая занятость, которую она обеспечивает, тоже была бы постоянной. Но по своей природе она крайне непостоянна, а значит, и занятость, которую она обеспечивает, неизбежно неустойчива. В конкретных проявлениях это выражается в незащищенности коммивояжеров, рекламных агентов, страховых агентов и всех тех, кто занимается рекламой и мошенничеством в условиях конкурентного капитализма.
И здесь, как и в случае с неуверенностью в завтрашнем дне, вызванной старостью и болезнями, капитализм не может быть доведен до логического завершения, и страдает именно элемент свободы. Конкуренция, по сути, все больше ограничивается взаимопониманием между конкурентами, что, особенно в нашей стране, сопровождается разорением более мелких игроков из-за тайных сговоров, в которые вступают крупные игроки при поддержке тайных политических сил государства.3 Одним словом, капитализм, оказывающийся столь же неустойчивым для собственников, как и для тех, кто не является собственником, стремится к стабильности, теряя свой главный признак - политическую свободу. Лучшего доказательства неустойчивости капитализма как системы и желать нельзя.
Возьмите любой из многочисленных трестов, которые сейчас контролируют английскую промышленность, и вы увидите, что современная Англия стала образцом искусственных монополий, о которых говорят на всем континенте. Если бы наши суды и государственные деятели приняли на вооружение полную формулу капитализма, любой мог бы открыть конкурирующий бизнес, снизить цены этих трестов и разрушить относительную стабильность, которую они обеспечивают в своей сфере деятельности. Но никто этого не делает, потому что в коммерческих делах политическая свобода не защищена судами. Человек, попытавшийся составить конкуренцию одному из наших крупнейших английских трестов, сразу же столкнулся бы с тем, что его товар не пользуется спросом. Он мог бы, следуя духу европейского права на протяжении многих веков, обвинить тех, кто хотел бы его разорить, в сговоре с целью ограничения торговли, и в этом сговоре его бы горячо поддержали и судьи, и политики.
Но всегда нужно помнить, что эти заговоры с целью ограничения торговли, характерные для современной Англии, сами по себе являются признаком перехода от одной фазы капитализма к другой.
При основных условиях капитализма - полной политической свободе - подобные заговоры были бы наказаны судом за то, чем они являются на самом деле, а именно за нарушение фундаментальной доктрины политической свободы. Эта доктрина, предоставляя любому человеку право заключать любые договоры с любыми работниками и предлагать продукцию по таким ценам, какие он считает нужным, также предполагает защиту этой свободы путем наказания за любые заговоры, направленные на установление монополии. Если мы больше не стремимся к такой абсолютной свободе, если мы допускаем и поощряем монополию, то лишь потому, что неестественное напряжение, к которому приводит свобода в сочетании с ограниченной собственностью, ненадежность простой конкуренции и анархия производственных методов в конце концов стали невыносимыми.
В этом разделе я уже уделил больше внимания, чем следовало, причинам, которые делают капиталистическое государство по сути нестабильным. Я мог бы подойти к этому вопросу эмпирически, приняв как данность то, что, должно быть, заметили все мои читатели: капитализм обречен и капиталистическое государство уже вступило в первую фазу переходного периода.
Очевидно, что мы больше не обладаем той абсолютной политической свободой, которой по сути требует истинный капитализм. Неуверенность в завтрашнем дне в сочетании с разрывом между нашей традиционной моралью и реалиями общества уже привели к появлению таких новых явлений, как разрешение на сговор как среди тех, кто обладает властью, так и среди тех, кто ею не обладает, принудительное обеспечение безопасности со стороны государства и все прочие реформы, явные или скрытые, о тенденциях которых я собираюсь рассказать.

Раздел 6
Устойчивые решения в условиях нестабильности

Капиталистическое государство по своей природе нестабильно и стремится к достижению стабильности тем или иным способом.
Неустойчивое равновесие определяется тем, что тело, находящееся в нем, стремится перейти в положение устойчивого равновесия. Например, пирамида, балансирующая на вершине, находится в неустойчивом равновесии. Это означает, что под действием небольшой силы, направленной в ту или иную сторону, она упадет и примет положение устойчивого равновесия. Точно так же некоторые химические смеси находятся в неустойчивом равновесии, когда их составляющие имеют такое сильное взаимное притяжение, что при малейшем толчке они могут вступить в реакцию и изменить химический состав всей смеси. К таким веществам относятся взрывчатые вещества.
Если капиталистическое государство находится в состоянии неустойчивого равновесия, это означает лишь то, что оно стремится к стабильному равновесию и что капитализм неизбежно трансформируется в какую-то другую систему, в которой общество сможет обрести покой.
Капитализм могут заменить только три общественных строя: рабство, социализм и частная собственность.
Я могу представить себе сочетание любых двух из этих трех вариантов или всех трех сразу, но каждый из них является доминирующим, и в силу самой сути проблемы невозможно придумать ни одного четвертого варианта.
Проблема, как мы помним, заключается в контроле над средствами производства. При капитализме этот контроль находится в руках немногих, в то время как политическая свобода принадлежит всем. Если эта аномалия не может существовать из-за своей нестабильности и внутреннего противоречия с предполагаемой моральной основой, то необходимо либо изменить один из этих двух элементов, либо оба сразу, поскольку их сочетание оказалось нежизнеспособным. Эти два фактора - (1) владение средствами производства в руках немногих; (2) свобода для всех. Чтобы покончить с капитализмом, нужно избавиться либо от ограниченной собственности, либо от свободы, либо от того и другого. Сейчас есть только одна альтернатива свободе - ее отрицание. Либо человек волен работать или не работать по своему усмотрению, либо он может быть принужден к труду силой государства. В первом случае он свободный человек, во втором - по определению раб. Таким образом, если говорить об этом факторе свободы, у нас нет выбора между несколькими вариантами изменений, а есть только один - установление рабства вместо свободы. Такое решение - прямое, незамедлительное и осознанное восстановление рабства - стало бы истинным решением проблем, которые ставит перед нами капитализм. Оно гарантировало бы обездоленным достаток и безопасность при условии соблюдения действующих норм. Как я покажу, такое решение - это, вероятно, та цель, к которой в конечном итоге придет наше общество. Однако на пути к его немедленному и осознанному принятию есть одно препятствие.
Устоявшаяся христианская традиция нашей цивилизации заставляет людей отвергать прямое и сознательное установление рабства как решения проблемы капитализма. Ни один реформатор не будет выступать за это, ни один пророк пока не осмеливается считать это само собой разумеющимся. Поэтому все теории реформированного общества сначала попытаются оставить нетронутым фактор свободы среди элементов, составляющих капитализм, и сосредоточатся на изменении фактора собственности.4
Итак, если вы попытаетесь исправить недостатки капитализма, устранив один из двух его факторов, заключающийся в несправедливом распределении собственности, у вас будет два и только два возможных пути.
Если вы страдаете из-за того, что собственность сосредоточена в руках немногих, вы можете изменить этот фактор, либо передав собственность в руки многих, либо не передавая ее никому. Третьего пути нет.
Если говорить конкретно, то передать собственность в руки «никому» - значит передать ее в доверительное управление политическим деятелям. Если вы утверждаете, что зло, проистекающее из капитализма, связано с самим институтом собственности, а не с тем, что немногие лишают многих собственности, то вы должны запретить частное владение средствами производства какой-либо отдельной частью общества. Но кто-то должен контролировать средства производства, иначе нам нечего будет есть. Таким образом, на практике эта доктрина означает управление средствами производства со стороны тех, кто является государственными служащими. Вопрос о том, контролируются ли эти государственные служащие обществом, не имеет отношения к экономической стороне этого решения. Главное, что нужно понять: единственная альтернатива частной собственности - это государственная собственность. Кто-то должен следить за вспашкой и контролировать плуги, иначе вспашки не будет.
Точно так же очевидно, что если вы считаете, что зло - это не сама собственность, а лишь небольшое количество ее владельцев, то решение проблемы - в увеличении числа этих владельцев.
Теперь, когда мы многое прояснили, можно подвести итог и сказать, что такое общество, как наше, не приемлющее термин «рабство» и избегающее прямого и сознательного восстановления рабского статуса, неизбежно задумается о реформировании системы собственности, которая распределена крайне неравномерно, по одной из двух моделей. Первая - отрицание частной собственности и установление так называемого коллективизма, то есть управление средствами производства политическими деятелями общества. Во-вторых, необходимо более широкое распределение собственности до тех пор, пока этот институт не станет отличительной чертой всего государства и пока свободные граждане не станут в большинстве своем обладателями капитала, земли или того и другого.
Первую модель мы называем социализмом или коллективистским государством, вторую - частным или распределительным государством.
Теперь, когда я многое прояснил, в следующем разделе я покажу, почему вторая модель, предполагающая перераспределение собственности, отвергается нашим существующим капиталистическим обществом как неосуществимая и почему реформаторы выбирают первую модель - коллективистское государство.
Далее я покажу, что на начальном этапе все коллективистские реформы неизбежно отклоняются от намеченного курса и вместо того, что было задумано, приводят к появлению нового явления: общества, в котором собственников остается мало, а пролетарская масса получает безопасность в обмен на рабство.
Я ясно выразился? Если нет, то я в третий раз, в самых кратких выражениях повторю формулу, которая является квинтэссенцией всего моего тезиса.
Капиталистическое государство порождает коллективистскую теорию, которая на практике приводит к чему-то совершенно отличному от коллективизма, а именно к РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОМУ ГОСУДАРСТВУ.

Раздел7
Социализм - самое очевидное решение проблемы капитализма

Я утверждаю, что путь наименьшего сопротивления, если ему следовать, приведет капиталистическое государство к превращению в рабовладельческое.
Я предлагаю показать, что это происходит из-за того, что для капиталистического государства проще всего реализовать не распределительное, а коллективистское решение, и что, тем не менее, в результате попыток реализовать коллективизм получается не коллективизм, а порабощение большинства и сохранение привилегий меньшинства, то есть рабовладельческое государство.

Люди, которым претит институт рабства, предлагают для борьбы с капитализмом одну из двух реформ.
Либо они передадут собственность в руки большинства граждан, разделив землю и капитал таким образом, чтобы средства производства находились в руках определенного числа семей в государстве, либо они передадут эти средства производства в руки политических деятелей, которые будут распоряжаться ими в интересах всех.
Первое решение можно назвать попыткой создания РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА. Второе - попыткой создания КОЛЛЕКТИВИСТСКОГО ГОСУДАРСТВА.
Те, кто выступает за первый вариант, - это консерваторы или традиционалисты. Это люди, которые уважают и, по возможности, стремятся сохранить старые формы христианской европейской жизни. Они знают, что в самые счастливые периоды нашей истории собственность была распределена по всему государству. Они также знают, что там, где она распределена должным образом, сегодня царит большее социальное спокойствие и благополучие, чем где бы то ни было. В целом те, кто хотел бы восстановить, если это возможно, распределительное государство вместо пороков и нестабильности капитализма и в качестве средства от них, - это люди, которые имеют дело с известными реалиями и ставят своей целью такое устройство общества, которое, как показал опыт, является устойчивым и благоприятным. Таким образом, из двух школ реформаторов они являются более практичными в том смысле, что в большей степени, чем коллективисты (которых также называют социалистами), имеют дело с тем, что уже существует или существовало в действительности. Но они менее практичны в другом смысле (как мы сейчас увидим), поскольку стадия заболевания, с которой они имеют дело, не предполагает такой реакции, как та, которую они предлагают.
Коллективист, в свою очередь, предлагает передать землю и капитал в руки политических деятелей общины при условии, что они будут распоряжаться этой землей и капиталом в интересах общины. Очевидно, что, выдвигая это предложение, он имеет в виду нечто до сих пор воображаемое, и его идеал не проверен опытом и не имеет аналогов в нашей культуре и истории. В этом смысле он менее практичен из двух реформаторов. Его идеал нельзя обнаружить ни в одной из известных и зафиксированных фаз развития нашего общества в прошлом. Мы не можем изучать социализм в действии и не можем сказать (как мы можем сказать о хорошо распределенной собственности): «В такой-то момент, в такой-то период европейской истории коллективизм утвердился и обеспечил стабильность и счастье в обществе».
Таким образом, в этом смысле коллективист гораздо менее практичен, чем реформатор, стремящийся к справедливому распределению собственности. С другой стороны, в каком-то смысле этот социалист более практичен, чем реформаторы другого толка, поскольку стадия болезни, на которой мы находимся, по всей видимости, допускает применение его метода с меньшим потрясением для общества, чем реакция на хорошо распределенную собственность.
Например, операция по выкупу какого-либо крупного участка частной собственности (например, железной дороги или портовой компании) за счет государственных средств, с последующим управлением им государственными чиновниками и использованием доходов от его эксплуатации в общественных целях - это то, с чем мы уже знакомы и что, по всей видимости, можно бесконечно масштабировать. Отдельные примеры такой трансформации - переход от капиталистической к коллективистской системе управления водоснабжением, газоснабжением, трамвайными путями - встречаются довольно часто, и эти изменения не затрагивают фундаментальных основ нашего общества. Когда частная компания, занимающаяся водоснабжением, или трамвайная линия покупаются каким-либо городом и начинают работать в интересах общества, сделка проходит без каких-либо заметных затруднений, не нарушает привычный уклад жизни частных лиц и кажется вполне нормальной для общества, в котором она происходит.
Напротив, попытка создать большое количество акционеров в таких предприятиях и искусственно заменить немногочисленных владельцев-капиталистов множеством партнеров, распределенных среди широких слоев населения, оказалась бы длительной и на каждом этапе вызывала бы сопротивление, приводила бы к беспорядкам, сопровождалась бы серьезными трениями и была бы сопряжена с риском того, что новые многочисленные владельцы снова продадут свои акции немногим.
Одним словом, человек, который хочет восстановить институт собственности как нечто привычное для большинства граждан государства, идет против течения в нашем существующем капиталистическом обществе, в то время как человек, который хочет установить социализм, то есть коллективизм, идет в ногу с этим обществом. Первый подобен врачу, который говорит пациенту, у которого конечности частично атрофировались из-за того, что он ими не пользовался: «Делайте то-то и то-то, выполняйте такие-то упражнения, и вы снова сможете ими пользоваться». Второй подобен врачу, который должен сказать: “Вы не можете продолжать в том виде, в каком вы есть. Ваши конечности атрофировались от недостатка использования. Ваша попытка вести себя так, как будто их нет, бесполезна и болезненна; вам лучше принять решение передвигаться на колесиках способом, соответствующим вашей болезни ”. Врач - реформатор, его Пациент - пролетариат.
Цель этой книги не в том, чтобы показать, как и при каких трудностях можно было бы восстановить справедливое распределение собственности и заменить (даже в Англии) тот капитализм, который сегодня уже не является ни стабильным, ни приемлемым. Но для контраста и в подтверждение своей точки зрения я, прежде чем показать, как коллективист неосознанно стремится к рабовладельческому государству, расскажу о трудностях, связанных с решением проблемы распределения, и о том, почему коллективистское решение гораздо больше привлекает людей, живущих при капитализме.

Если я хочу заменить нескольких крупных владельцев каким-то предприятием на множество мелких, как мне это сделать?
Я мог бы смело конфисковать и перераспределить все одним махом. Но как мне выбрать новых владельцев? Даже если бы существовал какой-то механизм, гарантирующий справедливость нового распределения, как бы я избежал огромного количества отдельных несправедливых действий, которые неизбежно сопутствуют масштабному перераспределению? Сказать «никто не будет владеть» и конфисковать - это одно, а сказать «все будут владеть» и распределить собственность - совсем другое. Подобные действия настолько нарушили бы всю систему экономических отношений, что привели бы к краху всей политической системы, особенно в том, что касается косвенных интересов. В таком обществе, как наше, катастрофа, обрушившаяся на государство извне, могла бы косвенно пойти на пользу, сделав возможным такое перераспределение. Но никто из тех, кто действует внутри государства, не смог бы спровоцировать эту катастрофу, не погубив при этом собственные цели.
Если же я буду действовать медленнее и рациональнее и направлю экономическую жизнь общества таким образом, чтобы в ней постепенно накапливалась мелкая собственность, то представьте, с какими силами инерции и предрассудков мне придется бороться в капиталистическом обществе!
Если я хочу получить выгоду от небольших сбережений за счет крупных, я должен изменить всю систему, при которой сегодня выплачиваются проценты по вкладам. Гораздо проще сэкономить 100 фунтов из дохода в 1000 фунтов, чем 10 фунтов из дохода в 100 фунтов. Гораздо проще сэкономить 10 фунтов из дохода в 100 фунтов, чем 5 фунтов из дохода в 50 фунтов. Накопить небольшую собственность благодаря бережливости, когда основная масса населения скатилась в пролетарскую нищету, невозможно, если только вы не будете целенаправленно субсидировать мелкие сбережения, предлагая за них вознаграждение, которое они никогда не смогли бы получить в условиях конкуренции. Для этого вся обширная система кредитования должна быть перестроена с ног на голову. Или же можно проводить политику, направленную на наказание предприятий с небольшим количеством владельцев, облагать высокими налогами крупные пакеты акций и субсидировать мелких держателей пропорционально размеру их доли. И снова вы сталкиваетесь с проблемой: подавляющее большинство не может претендовать даже на самую маленькую долю.
Можно бесконечно приводить подобные примеры, но самая мощная сила, препятствующая распределению собственности в обществе, уже пропитанном капиталистическими взглядами, - это моральная сила: захотят ли люди владеть собственностью? Смогут ли чиновники, администраторы и законодатели избавиться от власти, которая при капитализме кажется нормальной для богатых? Если я, например, обращусь к одному из наших крупных трестов, куплю его на государственные деньги и даже в качестве подарка передам акции рабочим, могу ли я рассчитывать на то, что в их среде сохранились какие-то традиции, которые не позволят им растратить новое богатство? Могу ли я обнаружить у таких людей хоть какие-то остатки инстинкта сотрудничества? Смогу ли я заставить менеджеров и организаторов серьезно относиться к группе бедняков и служить им так, как они служили бы богатым людям? Не разделяется ли вся психология капиталистического общества на две части: пролетарскую массу, которая мыслит категориями не собственности, а «занятости», и немногочисленных собственников, которые в одиночку знакомы с механизмами управления?
Я лишь вскользь и поверхностно затронул этот вопрос, потому что он не требует подробного рассмотрения. Хотя очевидно, что при наличии достаточной воли и социальной энергии это свойство можно восстановить, очевидно и то, что в таком капиталистическом обществе, как наше, все попытки его восстановить носят странный характер, представляют собой сомнительный эксперимент и не согласуются с другими социальными явлениями, что является серьёзным препятствием для любых подобных начинаний. Это всё равно что рекомендовать пожилым людям быть гибкими.
С другой стороны, коллективистский эксперимент вполне (по крайней мере внешне) вписывается в капиталистическое общество, которое он предлагает заменить. Он использует существующую систему капитализма, говорит и мыслит в рамках капиталистической системы, апеллирует к тем же желаниям, которые пробуждает капитализм, и высмеивает как фантастические и неслыханные те явления в обществе, память о которых капитализм стер у людей, где бы он ни распространился.
Все это настолько верно, что самые недалекие коллективисты часто говорят о «капиталистической фазе» развития общества как о необходимом предшественнике «коллективистской фазы». Тресты и монополии приветствуются, потому что они «обеспечивают переход от частной собственности к общественной». Коллективизм обещает рабочие места широким массам, которые рассматривают производство только с точки зрения занятости. Он обещает своим рабочим гарантии, которые может предоставить крупная и хорошо организованная капиталистическая промышленная единица (например, одна из наших железных дорог) в виде системы пенсионного обеспечения, регулярного повышения в должности и т. д., но эти гарантии значительно усилены тем, что их гарантирует государство, а не какая-то его часть. Коллективизм будет управлять, платить зарплату, продвигать по службе, выплачивать пенсии, налагать штрафы и делать всё остальное точно так же, как это делает капиталистическое государство сегодня. Когда пролетарий видит перед собой коллективистское (или социалистическое) государство, он не видит в нем ничего, кроме некоторых улучшений по сравнению с его нынешним положением. Кто может представить, что, если бы, скажем, две наши крупнейшие отрасли промышленности - угольная и железнодорожная - завтра перешли в собственность государства, это как-то изменило бы образ жизни людей, занятых в этих отраслях, кроме разве что повышения уровня безопасности и, возможно, незначительного увеличения заработной платы?
Для пролетарской массы капиталистического государства вся система коллективизма - это не что-то неизвестное, а обещание некоторого повышения заработной платы и гарантия гораздо большего душевного спокойствия. Для того немногочисленного меньшинства капиталистического общества, которое владеет средствами производства, коллективизм, конечно, будет врагом, но это враг, которого они понимают и с которым могут вести дела на условиях, общих как для этого врага, так и для них самих. Если, например, государство предлагает взять под свой контроль такой-то трест, который сейчас платит 4 % прибыли, и считает, что под государственным управлением трест будет платить 5 %. Таким образом, перенос принимает форму делового предложения: государство для захваченных капиталистов - не более препятствие, чем мистер Йеркс для «Подземки». Опять же, государство, обладающее большим кредитным рейтингом и более долговечное, может (по всей видимости)5 «выкупить» любую существующую капиталистическую организацию на выгодных условиях. Также дисциплина, с помощью которой государство будет обеспечивать соблюдение своих правил пролетариатом, будет такой же, как та, с помощью которой капиталист сегодня обеспечивает дисциплину в своих интересах.
Во всей схеме, предлагающей превратить капиталистическое государство в коллективистское, нет ни одного реакционного элемента, ни одного термина, с которым не было бы знакомо капиталистическое общество, ни одного инстинкта - будь то трусость, жадность, апатия или стремление к механическому регулированию, - с которыми капиталистическое общество не было бы хорошо знакомо.
В общем, если бы современная капиталистическая Англия каким-то чудом превратилась в государство мелких собственников, нас всех ждала бы грандиозная революция. Мы бы поражались наглости бедняков, лени тех, кто доволен своим положением, странному разнообразию задач, бунтарским и энергичным личностям, которых можно встретить повсюду. Но если бы эта современная капиталистическая Англия могла путем достаточно медленной трансформации, позволяющей скорректировать индивидуальные интересы, превратиться в коллективистское государство, то для большинства из нас очевидные изменения в конце этого переходного периода не были бы столь разительными, а сам переход не сопровождался бы потрясениями, которые может предсказать теория. Нестабильная и бесперспективная прослойка, находящаяся за пределами оплачиваемого рабочего класса, исчезла бы, превратившись в изолированные рабочие места, напоминающие исправительные учреждения: мы бы их почти не заметили. Многие виды доходов, которые сейчас сопряжены со значительными обязанностями перед государством, были бы заменены на такие же или более крупные доходы, сопряженные с теми же обязанностями, но с новым названием - «заработная плата». Мелкие лавочники будут частично поглощены государственными программами с фиксированным окладом, частично - старой работой по распределению с гарантированным доходом. А те немногие мелкие владельцы лодок, ферм и даже оборудования, которые останутся, возможно, будут знать о новом положении дел, в котором они выжили, не более чем о некотором усилении раздражающей системы контроля и обременительных мелких налогов: они уже вполне привыкли и к тому, и к другому.
Эта картина естественного перехода от капитализма к коллективизму кажется настолько очевидной, что многие коллективисты из предыдущего поколения считали, что на пути к воплощению их идеала нет ничего, кроме глупости человечества. Им оставалось только терпеливо и методично спорить и разъяснять, чтобы великая трансформация стала возможной. Им оставалось только продолжать спорить и разъяснять, чтобы она наконец свершилась.
Я говорю «о последнем поколении». Сегодня это простое и поверхностное суждение вызывает все больше сомнений. Даже самые искренние и целеустремленные коллективисты не могут не заметить, что на практике их пропаганда ведет не к коллективистскому государству, а к чему-то совершенно иному. Становится все более очевидным, что с каждой новой реформой - а эти реформы обычно продвигаются отдельными социалистами и странным образом одобряются социалистами в целом - все отчетливее вырисовывается другое государство. Становится все более очевидным, что попытки превратить капитализм в коллективизм приводят не к коллективизму, а к чему-то третьему, о чем коллективисты и капиталисты даже не мечтали. И это третье - РАБСКОЕ государство: то есть государство, в котором большинство людей будут по закону обязаны трудиться на благо меньшинства, но в качестве платы за это будут пользоваться гарантиями, которых не давал им старый капитализм.
Почему столь простая и очевидная коллективистская реформа привела к столь неожиданным результатам? И какие новые законы и институты современной Англии в частности и индустриального общества в целом свидетельствуют о том, что мы стоим на пороге новой формы государства?
На эти два вопроса я попытаюсь ответить в двух заключительных разделах этой книги.

Раздел 8
Реформаторы и реформированные - все они стремятся к рабовладельческому государству
В этом разделе я предлагаю показать, как три группы интересов, на которые приходится почти весь спектр сил, способствующих социальным изменениям в современной Англии, неизбежно движутся в сторону рабовладельческого государства.
Первые две группы интересов представляют реформаторов, а третья - народ, который предстоит реформировать.
Эти три группы интересов - это, во-первых, социалисты, которые являются теоретиками-реформаторами, идущими по пути наименьшего сопротивления; во-вторых, «практики», которые как «практичные» реформаторы полагаются на свою недальновидность и поэтому сегодня являются влиятельной силой; и, в-третьих, огромная пролетарская масса, для которой и ради которой происходят эти изменения. То, что они с наибольшей вероятностью примут, то, как они отреагируют на новые институты, - самый важный фактор из всех, поскольку они - это материал, с которым ведется работа.

(1) О социалистическом реформаторе:
Я утверждаю, что люди, пытающиеся достичь коллективизма или социализма как панацеи от пороков капиталистического государства, на самом деле движутся не к коллективистскому, а к рабовладельческому государству.
Социалистическое движение, первый из трех факторов, повлиявших на этот сдвиг, само по себе состоит из двух типов людей: (а) тех, кто считает общественную собственность на средства производства (и, как следствие, принуждение всех граждан к труду под руководством государства) единственным возможным решением наших современных социальных проблем. Есть также (b) человек, который любит коллективистский идеал сам по себе, который стремится к нему не столько потому, что это решение проблем современного капитализма, сколько потому, что это упорядоченная и стабильная форма общества, которая привлекает его сама по себе. Ему нравится идея государства, в котором земля и капитал будут принадлежать государственным чиновникам, которые будут управлять другими людьми и тем самым оберегать их от последствий их пороков, невежества и глупости.
Эти типы совершенно различны, во многом противоположны друг другу и охватывают все социалистическое движение.
А теперь представьте, что кто-то из этих людей недоволен существующим положением дел в капиталистическом обществе и пытается его изменить. По какому пути наименьшего сопротивления пойдет каждый из них?

(a) Сторонники первого подхода начнут с требования конфискации средств производства у нынешних владельцев и передачи их государству. Но постойте. Это требование чрезвычайно трудновыполнимо. Между нынешними владельцами и конфискацией стоит непреодолимый моральный барьер. Это то, что большинство людей назвали бы моральной основой собственности (инстинкт, согласно которому собственность - это право), и то, что все люди признали бы по крайней мере глубоко укоренившейся традицией. Опять же, за ними стоят бесчисленные сложности, связанные с современным правом собственности.
Возьмем очень простой пример. Издать указ о том, что все общинные земли, огороженные после 1760 года, должны быть возвращены в общественное пользование. Это очень умеренная и вполне оправданная мера. Но представьте на мгновение, сколько мелких земельных участков, сколько обязательств и выгод, распространяющихся на миллионы людей, сколько тысяч сделок, сколько покупок, сделанных на скудные сбережения простых людей, будет разрушено из-за этой меры! Это возможно, ведь в моральной сфере общество может сделать с обществом что угодно, но это повлечет за собой крах в двадцать раз большего богатства и подорвет доверие к нашему сообществу. Одним словом, в разговорном смысле этого термина это невозможно. Таким образом, ваш лучший представитель социалистов-реформаторов прибегает к способу, о котором я лишь упомяну здесь, поскольку его необходимо подробно рассмотреть отдельно из-за его фундаментальной важности, - к способу «выкупа» нынешнего владельца.
Здесь достаточно сказать, что попытка «выкупить» без конфискации основана на экономической ошибке. Я докажу это в соответствующем разделе. А пока я исхожу из этого предположения и перехожу к остальным действиям моего реформатора.
Таким образом, он не конфискует, а в лучшем случае «выкупает» (или пытается «выкупить») отдельные части средств производства. Но это действие ни в коем случае не исчерпывает всех его мотивов. По определению, этот человек стремится искоренить то, что, по его мнению, является главным и непосредственным злом капиталистического общества. Он стремится искоренить нищету, от которой страдает огромное количество людей, и мучительную неуверенность в завтрашнем дне, которую оно порождает для всех. Он стремится заменить капиталистическое общество таким, в котором все люди будут сыты, одеты, обеспечены жильем и не будут постоянно подвергаться риску лишиться жилья, одежды и еды. Что ж, есть способ добиться этого без конфискации.
Этот реформатор справедливо считает, что владение средствами производства в руках немногих стало причиной тех бед, которые вызывают у него негодование и жалость. Но это произошло только потому, что такое ограниченное владение сочеталось с всеобщей свободой. Такое сочетание и есть определение капиталистического государства. Действительно, лишить владельцев собственности непросто. Изменить фактор свободы вовсе не так сложно (в чем мы еще убедимся, когда будем говорить о массе, на которую в первую очередь повлияют эти изменения).
Вы можете сказать капиталисту: «Я хочу лишить вас собственности, но при этом я намерен сделать так, чтобы ваши работники жили сносно». Капиталист отвечает: «Я не позволю себя лишить собственности, и сделать это, не прибегая к крайним мерам, невозможно. Но если вы определите отношения между мной и моими работниками, я возьму на себя особую ответственность, соответствующую моему положению. Подчините пролетария, как пролетария и потому что он пролетарий, особым законам». Оформите меня, Капиталиста, как Капиталиста, и, поскольку я Капиталист, наделите меня особыми обязанностями в соответствии с этими законами. Я буду добросовестно следить за их соблюдением, заставлю своих сотрудников их выполнять и возьму на себя новую роль, навязанную мне государством. Более того, я пойду дальше и скажу, что благодаря такому нововведению моя прибыль, возможно, увеличится и уж точно станет более стабильной.
Таким образом, этот социальный реформатор-идеалист видит, что его требования канализируются. Что касается одной из них - конфискации, - то она пресекается и блокируется, а что касается другой - обеспечения человеческих условий для пролетариата, - то здесь двери открыты. Половина реки перекрыта мощной плотиной, но есть и шлюз, и его можно открыть. Как только плотина будет убрана, вся мощь течения устремится по открывшемуся пути; там оно будет размывать и углублять свое русло; там основной поток научится течь.
Если отбросить метафоры, то все требования истинных социалистов, которые совместимы с рабовладельческим строем, безусловно, могут быть выполнены. Первые шаги в этом направлении уже сделаны. Они таковы, что на их основе можно добиться дальнейшего прогресса в том же направлении, и все капиталистическое государство может быть быстро и легко преобразовано в рабовладельческое, что удовлетворит насущные потребности социальных реформаторов, конечной целью которых, возможно, является общественная собственность на капитал и землю, но движущей силой которых является жгучая жалость к нищете и опасностям, в которых пребывают массы.
Когда трансформация завершится, не останется ни оснований, ни потребности, ни необходимости в государственной собственности. Реформатор просил об этом только для того, чтобы обеспечить безопасность и достаточность: он добился своего.
Вот безопасность и достаток, достигнутые другим, гораздо более простым способом, соответствующим капиталистической фазе, непосредственно предшествовавшей этой, и вытекающим из нее: дальше идти не нужно.
Таким образом, социалист, чьим мотивом является стремление к всеобщему благу, а не просто организационная деятельность, вопреки своей воле отходит от своего коллективистского идеала и движется к обществу, в котором собственники останутся собственниками, а обездоленные - обездоленными, в котором масса людей по-прежнему будет работать на благо немногих, а эти немногие по-прежнему будут пользоваться прибавочной стоимостью, создаваемой трудом, но в котором особые пороки, связанные с нестабильностью и нехваткой ресурсов, которые в основном являются следствием свободы, будут устранены путем уничтожения свободы.
В конце процесса у вас останутся два типа людей: экономически свободные собственники, контролирующие экономически несвободных несобственников ради их спокойствия и гарантии средств к существованию. Но это и есть рабское государство.

(b) Второй тип социалистических реформаторов может быть рассмотрен более кратко. У него эксплуатация человека человеком не вызывает возмущения. Действительно, он не относится к тому типу людей, которым знакомо негодование или какая-либо другая живая страсть. Таблицы, статистика, точные рамки жизни - все это дает ему пищу, удовлетворяющую его моральный аппетит; наиболее близкое ему занятие - это “управление” людьми: как управляют машиной.
Именно такому человеку особенно близок идеал коллективизма.
Он до крайности педантичен. Вся та человеческая и органическая сложность, которая является отличительной чертой любого жизнеспособного общества, оскорбляет его своей бесконечной дифференциацией. Его тревожит обилие вещей, и перспектива создания огромной бюрократической системы, в которой вся жизнь будет расписана по простым схемам, разработанным государственными служащими и согласованным с влиятельными главами департаментов, доставляет его маленькому желудку особое удовольствие.
Этот человек, как и предыдущий, предпочел бы начать с общественной собственности на капитал и землю и на этой основе выстроить формальную схему, которая соответствовала бы его специфическому темпераменту. (Стоит ли говорить, что в своем видении будущего общества он видит себя главой как минимум одного департамента, а возможно, и всего государства, но это так, к слову.) Однако, хотя он и предпочел бы начать с готовой коллективистской схемы, на практике он понимает, что это невозможно. Ему пришлось бы конфисковать имущество, как поступил бы более радикальный социалист. И если этот поступок дается с таким трудом человеку, который сгорает от стыда при виде человеческих пороков, то насколько же труднее это дается человеку, движимому не столь благородными мотивами и не испытывающему ничего, кроме механического стремления к регулированию?
Он не может конфисковать или начать конфискацию. В лучшем случае он «выкупит» Капиталиста.В его случае, как и в случае с более человечным социалистом, «выкуп» - это, как я покажу ниже, система, неприменимая в целом.
Но все те вещи, которые для такого человека значат гораздо больше, чем обобществление средств производства, - учет, детальное управление людьми, координация множества усилий в рамках единого плана, устранение любой частной власти, способной противостоять его ведомству, - все это можно получить, не нарушая существующего общественного уклада. Как и в случае с другими социалистами, он может добиться желаемого, не лишая собственности немногих существующих владельцев. Ему нужно лишь добиться регистрации пролетариата, а затем обеспечить, чтобы ни пролетариат, пользуясь своей свободой, ни работодатель, пользуясь своей, не создавали дефицита или нестабильности, - и он будет доволен. Пусть существуют законы, согласно которым обеспечение пролетариата жильем, питанием, одеждой и досугом ложится на плечи имущего класса, а соблюдение этих правил контролируется и наказывается теми, кому, как он утверждает, он приносит пользу, - и все, что ему действительно нужно, будет достигнуто.
Для такого человека «рабское государство» - это не то, к чему он стремится, а скорее приемлемая альтернатива его идеальному «государству коллективистов», которую он вполне готов принять и к которой относится благосклонно. Уже сейчас большинство реформаторов, которые поколение назад назвали бы себя «социалистами», меньше озабочены планами по обобществлению капитала и земли, чем бесчисленными реально существующими схемами, некоторые из которых уже имеют силу закона, по регулированию, «управлению» и дрессировке пролетариата, при этом ни на йоту не посягая на привилегии в области орудий труда, запасов и земли, которыми пользуется немногочисленный класс капиталистов.
Так называемый «социалист» такого типа попал в «рабское государство» не по своей вине. Он сам его породил, он приветствует его рождение и предвидит свою власть над его будущим.
Вот вам и социалистическое движение, которое поколение назад предлагало преобразовать наше капиталистическое общество в такое, где община была бы универсальным собственником, а все люди - в равной степени экономически свободными или несвободными под ее опекой. Сегодня их идеал потерпел крах, и из двух источников, питавших их энергию, один неохотно, а другой с радостью смирился с появлением общества, которое является не социалистическим, а рабовладельческим.

(2) О практическом реформаторе:
Есть и другой тип реформаторов - те, кто гордится тем, что не является социалистом, и сегодня они имеют огромное влияние. Они тоже стремятся к созданию государства рабов. Этот второй фактор перемен - «практичный человек». Этого глупца, учитывая его многочисленность и определяющее влияние на детали законодательства, необходимо тщательно изучить.
Именно ваш «практичный человек» говорит: «Что бы вы, теоретики и доктринеры, ни думали об этом предложении (которое я поддерживаю), оно может противоречить вашим абстрактным догмам, но на практике вы должны признать, что оно приносит пользу. Если бы у вас был практический опыт общения с несчастной семьей Джонсов или если бы вы сами занимались практической работой в Падси, вы бы поняли, что практичный человек...» и так далее.
Нетрудно заметить, что «практик» в социальной реформе - это тот же «практик», что и во всех других сферах человеческой деятельности, и что он страдает от тех же двух недостатков, которые присущи «практикам» во всех сферах: неспособности сформулировать собственные исходные принципы и неспособности предвидеть последствия своих действий. Оба этих недостатка проистекают из одной простой и прискорбной формы бессилия - неспособности мыслить.
Давайте поможем практичному человеку справиться с его слабостями и немного поразмышляем за него.
Как социальный реформатор, он, конечно же (хотя и не подозревает об этом), руководствуется теми же принципами и догмами, что и все мы, и его принципы и догмы в точности совпадают с теми, которых придерживаются его интеллектуальные авторитеты в вопросах социальных реформ. Две вещи, которые он как порядочный гражданин (хоть и очень глупый человек) считает недопустимыми, - это недостаточность и неуверенность. Когда он «работал» в трущобах Падси или совершал набеги на пролетарский район Джонс со своей надежной базы в Тойнби-Холле, больше всего этого достойного человека шокировали «безработица» и «нищета», то есть отсутствие гарантий и нехватка самого необходимого.
Теперь представьте, что социалист, который продумал свою позицию, будь то просто организатор или человек, жаждущий справедливости, под влиянием современных реалий в Англии отказывается от социализма и переходит на сторону «рабского государства». Как вы думаете, насколько легче будет «практичному человеку» прийти к тому же «рабскому государству», как ослу - к пастбищу? Для этих тупых и недальновидных людей немедленное решение, которое предлагают даже самые первые сторонники «государства рабов», - это то же самое, что наклонная плоскость для куска безмозглой материи. Кусок  материи катится по наклонной плоскости, и практичный человек с такой же неизбежностью перескакивает от капитализма к «государству рабов». Джонсу не хватает. Если вы дадите ему что-то из жалости, это что-то скоро будет съедено, и Джонсу снова будет не хватать. Джонс уже семь недель без работы. Если вы дадите ему работу «в нашей неорганизованной и расточительной системе и т. д.», он может ее потерять, как терял свои первые места. Трущобы Падси, как известно практичному человеку по собственному опыту, часто не подходят для трудоустройства. Кроме того, есть «пагубное влияние алкоголя»: еще более губительна ужасная привычка человечества создавать семьи и заводить детей. Этот достойный человек отмечает, что «на практике такие люди не работают, пока их не заставишь».
Он не может, потому что не умеет, координировать все эти вещи. Он ничего не знает ни об обществе, в котором свободные люди когда-то были собственниками, ни о кооперативных и инстинктивных институтах защиты собственности, которые спонтанно возникают в таком обществе. Он «принимает мир таким, какой он есть», и в результате, в то время как люди с более развитым интеллектом могут с разной степенью неохоты соглашаться с общими принципами государства рабов, он, Практичный Человек, злорадствует по поводу каждой новой детали в построении этой формы общества. И постепенное уничтожение свободы (хотя он и не считает это уничтожением) - единственная панацея, настолько очевидная, что он удивляется догматикам, которые сопротивляются этому процессу или сомневаются в его необходимости.
Пришлось потратить столько времени на этого жалкого человека, потому что обстоятельства нашего времени наделяют его особой силой. В условиях современного обмена такой человек пользуется большими преимуществами. Он, как никогда ранее, богат и влиятелен в политике. Он ничего не знает об истории со всеми ее уроками, о великих философских и религиозных учениях, о самой человеческой природе.
Человек практический, предоставленный самому себе, не создал бы рабовладельческое государство. Он не создал бы ничего, кроме множества анархических ограничений, которые в конце концов привели бы к бунту.
К сожалению, он не предоставлен самому себе. Он всего лишь союзник или приспешник великих сил, которым он не противостоит, и отдельных людей, способных и готовых к работе ради всеобщих перемен, которые пользуются им с благодарностью и презрением. Если бы в современной Англии не было такого количества анархистов и если бы капиталистическое государство не обладало такой экономической мощью, я бы вообще не стал рассматривать этот вопрос. Как бы то ни было, мы можем утешаться мыслью о том, что с приходом рабовладельческого государства с его мощной организацией и необходимостью ясного мышления для тех, кто управляет, он, несомненно, исчезнет.
Таким образом, наши реформаторы, как те, кто думает, так и те, кто не думает, как те, кто осознает происходящее, так и те, кто не осознает, ведут страну прямиком к рабскому государству.

(3) А что насчет третьего фактора? Что насчет людей, которых предстоит реформировать? Что насчет миллионов, над которыми работают реформаторы и которые являются объектом великого эксперимента? Склонны ли они, как материал, принять или отвергнуть ту трансформацию из свободного пролетариата в рабство, о которой говорится в этой книге?
Это важный вопрос, от ответа на который зависит успех любого эксперимента по созданию государства рабов.
Большинство людей в капиталистическом государстве - пролетарии. По определению, фактическое количество пролетариата и его доля в общем количестве семей в государстве могут варьироваться, но его должно быть достаточно, чтобы определить общий характер государства, прежде чем мы сможем назвать его капиталистическим.
Но, как мы уже убедились, капиталистическое государство не является стабильным и, следовательно, не может быть постоянным состоянием общества. Оно оказалось эфемерным, и именно поэтому пролетариат в любом капиталистическом государстве в той или иной степени сохраняет воспоминания о том общественном строе, при котором его предки были собственниками и экономически свободными людьми.
Сила этой памяти или традиции - первый фактор, который мы должны учитывать при рассмотрении нашей проблемы, когда анализируем, насколько конкретный пролетариат, например современный английский, готов принять рабское государство, которое обречет его на вечную потерю собственности и всех свобод, которые дает собственность.
Далее следует отметить, что в условиях свободы в класс капиталистов могут входить наиболее хитрые или удачливые представители пролетариата. Подобный рекрутинг был достаточно распространен на заре развития капитализма и стал неотъемлемой чертой общества, поражающей воображение. Такой рекрутинг возможен и по сей день. Второй фактор, влияющий на решение проблемы, - это соотношение между ним и всем пролетариатом, а также вероятность того, что каждый представитель пролетариата сможет вырваться из своего пролетарского положения на определенном этапе развития капитализма, как это происходит сейчас.
Третий фактор, и самый важный из всех, - это стремление обездоленных к безопасности и достатку, которых их лишил капитализм с его неотъемлемым условием - свободой.
Теперь давайте рассмотрим взаимодействие этих трех факторов в английском пролетариате в том виде, в каком мы знаем его на данный момент. Этот пролетариат, безусловно, составляет основную массу государства: он охватывает примерно 90 % населения, если не считать Ирландию, где, как я укажу в заключительной части своей работы, реакция против капитализма и, следовательно, против его развития в сторону государства рабов уже набирает силу.

Что касается первого фактора, то он изменился очень быстро на памяти ныне живущих людей. Традиционные права собственности все еще сильны в сознании английской бедноты. Этим людям знакомы все моральные аспекты этого права. Они знают, что воровство - это плохо, и цепляются за любые крохи собственности, которые могут заполучить. Все они могут объяснить, что такое право собственности, наследование, обмен, дарение и даже договор. Нет такого человека, который не мог бы мысленно поставить себя на место владельца.
Но совсем другое дело - реальный опыт владения собственностью и то, как этот опыт влияет на характер человека и его отношение к государству. На памяти ныне живущих людей было достаточно англичан, владевших собственностью (в качестве мелких фригольдеров, мелких землевладельцев и т. д.), чтобы институт собственности в сочетании со свободой оказал очень сильное влияние на общественное сознание. Более того, существовала живая традиция, идущая от людей, которые еще могли рассказать о реликвиях лучшего прошлого. В детстве я сам разговаривал со стариками-батраками из окрестностей Оксфорда, которые рисковали жизнью, устраивая вооруженные протесты против огораживания общинных земель, и, конечно, за свою храбрость были посажены в тюрьму богатым судьей. В Ланкашире я сам разговаривал со стариками, которые могли рассказать мне либо из личного опыта, либо со слов своих отцов о последних этапах развития мелких предприятий в текстильной промышленности, а также об условиях, в которых мелкие и рассредоточенные ткацкие мастерские были обычным явлением.
Все это осталось в прошлом. Последняя глава этой истории пролетела с невероятной скоростью. Грубо говоря, поколение, выросшее в условиях образовательных реформ последних сорока лет, окончательно и безнадежно превратилось в пролетариат. Оно утратило инстинкт собственности, понимание ее значения и смысла, и это привело к двум очень серьезным последствиям, каждое из которых сильно склоняет современных наемных работников к игнорированию прежних барьеров, разделявших рабство и свободу. Первый эффект заключается в том, что люди больше не стремятся к этой собственности и не считают, что могут ее получить. Второй эффект заключается в том, что они рассматривают собственников как отдельный класс, которому они в конечном счёте всегда должны подчиняться, которому они часто завидуют, а иногда и ненавидят; большинство из них не спешат признавать моральное право этого класса на столь исключительное положение, а многие и вовсе яростно его отрицают, но в любом случае воспринимают его как известный и неизменный социальный факт, истоки которого они забыли, а основы считают вечными.
Подводя итог, можно сказать, что отношение современного пролетариата в Англии (то есть подавляющего большинства английских семей) к собственности и к той свободе, которую можно обрести только благодаря собственности, - это уже не отношение, основанное на опыте или ожиданиях. Они считают себя наемными работниками. Увеличение еженедельного жалованья наемных работников - цель, которую они живо осознают и к которой стремятся. Цель, которая, по их мнению, находится за пределами реальности, - это сделать так, чтобы наемные работники перестали быть наемными работниками.
А как насчет второго фактора - шанса, который капиталистическая система с ее необходимым условием свободы, законной возможностью вести полноценный торг и т. д. дает пролетарию, чтобы он мог вырваться из своего пролетарского окружения?
Об этом азартном увлечении и его влиянии на сознание людей можно сказать, что, хотя оно и не исчезло, за последние сорок лет его сила значительно ослабла. Часто можно встретить людей, которые, независимо от того, защищают они капиталистическую систему или критикуют ее, утверждают, что она по-прежнему мешает пролетариату осознать свою классовую принадлежность, потому что перед глазами пролетария все еще стоит пример представителей его класса, которых он знал и которые (как правило, не без помощи различных подлостей) поднялись до положения капиталистов. Но когда обращаешься к самим рабочим, то обнаруживаешь, что надежда на подобные изменения в сознании каждого отдельного работника сейчас крайне мала. Миллионы людей, занятых в крупных отраслях промышленности, особенно в транспортной отрасли и на шахтах, полностью утратили эту надежду. Каким бы ничтожным ни был шанс, каким бы преувеличенным ни было ожидание выигрыша в лотерею, в глазах рабочих этот ничтожный шанс стал пренебрежимо мал, и надежда, которую порождает лотерея, угасла. Теперь пролетарий считает себя стопроцентным пролетарием, и ничто не указывает на то, что он может стать кем-то другим.

Таким образом, эти два фактора - память о прежнем состоянии экономической свободы и надежда на то, что люди смогут вырваться из класса наемных работников, - два фактора, которые могли бы сильнее всего противодействовать принятию рабского государства этим классом, - настолько обесценились, что почти не влияют на третий фактор, который так сильно способствует принятию рабского государства и заключается в острой потребности всех людей в достатке и безопасности. Именно этот третий фактор необходимо серьезно учитывать сегодня, когда мы задаемся вопросом, насколько материал, с которым работает социальная реформа, то есть народные массы, готов принять перемены.
Эту мысль можно выразить по-разному. Я изложу ее так, как считаю наиболее убедительным.
Если бы вы обратились к миллионам семей, которые сейчас живут на зарплату, с предложением пожизненного трудового договора, гарантирующего им работу с зарплатой, которую каждый считает своей обычной полной зарплатой, многие ли отказались бы?
Такой договор, конечно, означал бы потерю свободы: пожизненный контракт такого рода, строго говоря, вообще не является контрактом. Это отрицание контракта и принятие статуса. Человек, заключивший такой договор, оказался бы в положении принудительного труда, неотделимого от его способности к труду. Это был бы постоянный отказ от права (если такое право вообще существует) на прибавочную стоимость, создаваемую его трудом. Если мы зададимся вопросом, сколько людей, а точнее, сколько семей предпочли бы свободу (со всеми ее недостатками, такими как неуверенность в завтрашнем дне и возможная нехватка средств к существованию) такому жизненному контракту, то никто не станет отрицать, что ответ будет таким: «Очень немногие отказались бы от него». В этом и заключается суть вопроса.
Никто не может сказать, какая часть людей откажется от этого, но я утверждаю, что даже в качестве добровольного предложения, а не обязательного условия, такого рода договор, который в будущем разрушит институт договоров и восстановит рабский статус, сегодня был бы воспринят массой пролетариата как благо.
Теперь взглянем на правду с другой стороны - рассматривая ее с разных точек зрения, мы сможем лучше ее понять. Чего больше всего боятся люди в капиталистическом государстве? Не наказаний, которые может назначить суд, а увольнения и выселения.
Вы можете спросить человека, почему он не сопротивляется такой-то и такой-то правовой несправедливости; почему он позволяет налагать на себя штрафы и взыскания, от которых его защищают законы; почему он не может высказать свое мнение по тому или иному вопросу; почему он безропотно сносит такое-то и такое-то оскорбление.
Несколько поколений назад мужчина, которого попросили бы объяснить, почему он отказывается от своей мужественности в каком-то конкретном случае, ответил бы, что боится наказания со стороны закона. Сегодня он скажет, что боится остаться без работы.
Частное право во второй раз за всю нашу долгую европейскую историю взяло верх над публичным, и санкции, к которым капиталист может прибегнуть в силу своей частной власти и по своей частной воле, сильнее тех, что могут наложить государственные суды.
В XVII веке человек боялся ходить на мессу, чтобы его не наказали судьи. Сегодня человек боится высказываться в поддержку какой-либо социальной теории, которую он считает справедливой и верной, чтобы его не наказал начальник. Отрицание власти государства когда-то влекло за собой публичные наказания, которых большинство людей боялись, хотя некоторые и шли на риск. Сегодня отрицание власти частных лиц влекло бы за собой частное наказание, перед угрозой которого мало кто осмелился бы выступить.
Взгляните на этот вопрос с другой стороны. Принят закон (предположим), который увеличивает общий доход наемного работника или в какой-то небольшой степени гарантирует ему защищенность его положения. Применение этого закона требует, с одной стороны, тщательного изучения государственными должностными лицами обстоятельств жизни человека, а с другой стороны, использования его выгод тем конкретным капиталистом или группой таковых, которым наемный работник служит для обогащения. Могут ли кабальные условия, связанные с этим материальным благом, помешать современному пролетарию в Англии предпочесть благо свободе? Как известно, нет.
С какой стороны ни посмотри, правда всегда одна и та же. Огромная масса наемных работников, на которых сейчас держится наше общество, считает благом все, что хоть немного увеличивает их текущий доход, и все, что может защитить их от опасностей, которым они постоянно подвергаются. Они понимают, что это благо, и приветствуют его, и вполне готовы платить за него соответствующую цену в виде контроля и регулирования, которые постепенно усиливаются по мере того, как растут доходы тех, кто их нанимает.

Было бы легко высмеять или опровергнуть основные истины, которые я здесь излагаю, подменив фундаментальные понятия поверхностными или даже предложив использовать вместо них другие термины и фразы. Я говорю, что такими методами было бы легко высмеять или опровергнуть основные истины. Тем не менее они остаются истинами.
Замените в одном из наших новых законов слово «работник» на «крепостной», даже на такое мягкое, как «хозяин» вместо «работодателя», и грубые слова могут спровоцировать бунт. Внезапно навяжите современной Англии все условия крепостного права, и это, несомненно, вызовет бунт. Но я хочу сказать, что, когда нужно заложить фундамент и сделать первые важные шаги, никто не бунтует. Напротив, бедняки по большей части смиряются и даже благодарны. После долгих страхов, вызванных свободой, не подкрепленной собственностью, они видят, что, пожертвовав формальной свободой, они получают вполне реальную перспективу иметь достаточно и не потерять это.
Таким образом, все силы направлены на создание государства рабов на завершающем этапе развития нашего порочного капиталистического общества в Англии. Великодушный реформатор стремится к нему, а другой видит в нем отражение своего идеала. Толпа «практичных» людей на каждом этапе внедрения встречает «практичные» шаги, которых они ожидали и требовали, в то время как пролетарская масса, на которой испытывается этот эксперимент, утратила традиции собственности и свободы, которые могли бы помешать переменам, и в наибольшей степени склонна принять их ради тех положительных преимуществ, которые они дают.
Можно возразить, что, как бы ни были верны все эти утверждения, никто не может на основании одних только теоретических выкладок считать, что рабское государство действительно приближается. Нам не нужно верить в его приход (как нам скажут), пока мы не увидим первых последствий его действия.
На это я отвечаю, что первые последствия его действия уже очевидны. Рабское государство в современной промышленной Англии - это уже не угроза, а нечто реально существующее. Оно находится в процессе становления. Уже намечены его основные линии, уже заложен краеугольный камень.
Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на законы и законопроекты, первые из которых уже вступили в силу, а вторые со временем превратятся из законопроектов в действующие законы.

Приложение о «выкупе»

Среди тех, кто предлагает экспроприировать класс капиталистов в интересах государства, но осознает трудности, связанные с прямой конфискацией, бытует мнение, что экспроприацию можно осуществить без последствий и сопутствующих трудностей прямой конфискации, растянув процесс на достаточное количество лет и проведя его в определенной форме, внешне напоминающей покупку. Другими словами, складывается впечатление, что государство могло бы «выкупить» класс капиталистов, не спрашивая их согласия, и что этот класс можно было бы постепенно, без особых потрясений, свести на нет.
Большинство тех, кто лелеет эту идею, не до конца ее осознают, и она не поддается четкому анализу. Никакими уловками невозможно «выкупить» всеобщее владение средствами производства без конфискации.
Чтобы доказать это, рассмотрим конкретный случай, в котором проблема представлена в самом простом виде. Община из 22 семей живет за счет продукции двух ферм, принадлежащих только двум семьям из этих 22. Остальные двадцать семей - пролетарии. Две семьи, владеющие плугами, запасами, землей и т. д., - капиталистические.
Труд 20 семей пролетариев, работающих на земле и капитале этих двух семей капиталистов, дает 300 мер пшеницы, из которых 200 мер, или по 10 мер на каждую семью, составляют годовой доход 20 семей пролетариев. Остальные 100 мер - это прибавочная стоимость, которая в виде ренты, процентов и прибыли достается двум семьям капиталистов, каждая из которых получает годовой доход в размере 50 мер.
Государство предлагает через некоторое время создать такие условия, при которых прибавочная стоимость перестанет доставаться двум семьям капиталистов, а будет распределяться в интересах всего общества, а само государство станет полноправным владельцем обеих ферм.
Теперь капитал накапливается с целью получения определенного дохода в качестве вознаграждения за накопление. Вместо того чтобы тратить деньги, человек откладывает их, рассчитывая в результате этих сбережений получать определенный годовой доход. В конкретном обществе в конкретный период времени этот показатель не опускается ниже определенного уровня. Другими словами, если человек не может получить за свои накопления определенную минимальную прибыль, он не будет их копить, а будет тратить.
В экономике существует так называемый «закон убывающей отдачи», согласно которому постоянное увеличение капитала при прочих равных условиях (то есть при сохранении прежних методов производства) не приводит к соответствующему увеличению прибыли. Тысяча единиц капитала, вложенных в определенную природную среду, будут приносить, например, 40 единиц прибыли в год, или 4 %; но 2000 единиц капитала, вложенных таким же образом, не принесут 80 единиц прибыли. Они произведут больше, чем тысяча мер, но не в два раза больше. Они произведут, скажем, 60 мер, или 3 % от капитала. Действие этого универсального принципа автоматически сдерживает накопление капитала, когда оно достигает такого уровня, при котором человек готов довольствоваться минимальным процентом прибыли. Если процент прибыли упадет ниже этого уровня, человек начнет тратить, а не накапливать. Предел этого минимума в любом конкретном обществе в любой конкретный момент времени является мерой того, что мы называем «эффективным стремлением к накоплению».Таким образом, в современной Англии этот показатель составляет чуть более 3 %. Минимальным условием для накопления капитала является минимальная годовая доходность в размере примерно 1/30 от суммы капитала, и мы можем условно назвать ее «эффективной нормой прибыли» нашего общества в настоящее время.
Таким образом, когда капиталист оценивает полную стоимость своего имущества, он считает, что оно «окупается за столько-то лет». 6 Это означает, что он готов получить за свое имущество сумму, в столько-то раз превышающую его годовой доход. Если его E.D.A. составляет 1/30, он получит сумму, в тридцать раз превышающую его годовой доход.
Пока все идет хорошо. Предположим, что у двух капиталистов из нашего примера показатель E.D.A. равен одной тридцатой. Они продадут пшеницу государству, если оно предложит 3000 мер. Сейчас, конечно, государство не может сделать ничего подобного. Поскольку запасы пшеницы уже находятся в руках капиталистов и их объем составляет гораздо меньше 3000 мер пшеницы, ситуация кажется безвыходной.
Но это не безвыходный тупик, если капиталист глуп. Государство может обратиться к капиталистам и сказать: «Отдайте мне свои фермы, а я в обмен на них гарантирую вам, что вы будете получать скорее больше, чем 100 мер пшеницы в год в течение 30 лет. Более того, я буду платить вам вдвое больше, пока эти дополнительные выплаты не сравняются с первоначальной стоимостью ваших активов».
Откуда берется эта дополнительная сумма? Из налоговых полномочий государства. Государство может взимать налог с прибыли как капиталиста А, так и капиталиста Б и выплачивать им разницу из собственных средств.
На таком простом примере видно, что жертвы заметят эту «подмену» и направят против нее те же силы, что и против гораздо более простого и понятного процесса немедленной конфискации.
Однако утверждается, что в сложном государстве, где речь идет о мириадах отдельных капиталистов и тысячах конкретных форм получения прибыли, этот процесс может быть скрыт.
Есть два способа, с помощью которых государство может замаскировать свои действия (в рамках этой политики). Оно может выкупить сначала один небольшой участок земли и капитала, освободив его от общего налогообложения, затем другой, и так далее, пока не выкупит все. Или же оно может ввести особо высокие налоги на определенные виды деятельности, от которых остальные, не облагаемые налогом, откажутся, что приведет к их краху, а за счет общего и специального налогообложения выкупить эти несчастные отрасли, которые, разумеется, сильно обесценятся.
Вторая из этих уловок вскоре станет очевидной в любом обществе, каким бы сложным оно ни было, потому что после того, как для нападок будет выбрана одна непопулярная отрасль, применение тех же методов в другой, менее непопулярной сфере сразу же вызовет подозрения. 7
Однако первый метод мог бы иметь некоторые шансы на успех, по крайней мере в течение длительного времени после его внедрения в очень сложном и многообразном обществе, если бы не одно обстоятельство, которое возникает само по себе. Дело в том, что капиталист забирает больше, чем свой прежний годовой доход, чтобы реинвестировать прибыль.
Допустим, у меня есть 1000 фунтов в акциях Брайтонской железной дороги, которые приносят мне 3 % прибыли, то есть 30 фунтов в год. Правительство предлагает мне обменять мою бумажку на другую бумажку, гарантирующую выплату 50 фунтов в год, то есть дополнительную ставку в год, в течение такого количества лет, которое будет превышать сумму регулярных процентов, выплачиваемых за покупку моих акций. Бумажка от правительства обещает выплачивать держателю 50 фунтов в год, скажем, в течение 38 лет. Я с радостью соглашусь на обмен, но не потому, что я такой дурак, что радуюсь перспективе лишиться своего имущества через 38 лет, а потому, что надеюсь, что смогу ежегодно реинвестировать дополнительные 20 фунтов стерлингов во что-то другое, что будет приносить мне 3 % прибыли. Таким образом, через 38 лет я (или мои наследники) буду в лучшем положении, чем в начале сделки, и при этом буду получать свои прежние 30 фунтов стерлингов в год.
Таким образом, государство может осуществлять закупки в небольших масштабах, субсидируя их за счет общих налоговых поступлений. Таким образом, оно может успешно провернуть этот трюк на небольшой территории и в течение короткого времени. Но как только эта территория выходит за очень узкие рамки, «рынок инвестиций» оказывается ограниченным, капитал начинает бить тревогу, и государство уже не может предлагать свои бумажные гарантии по сниженной цене. Если правительство попытается переломить ситуацию, повысив налоги до уровня, который капитал считает «конфискационным», ему будут противостоять те же силы, которые выступили бы против откровенной и открытой экспроприации.
Это элементарная арифметика, и вся путаница, вызванная сложным механизмом «финансов», может изменить фундаментальные арифметические принципы не больше, чем сумма углов в треугольнике, построенном по результатам топографической съемки, может уменьшить внутренний угол самого большого треугольника до менее чем 180 градусов.8 Короче говоря: если вы хотите конфисковать, вы должны конфисковать.
Нельзя обойти врага с фланга, как финансисты в городе и шулеры на ипподроме обходят с фланга простых смертных, и нельзя проводить экспроприацию вслепую, в надежде, что в конце концов из ничего что-нибудь получится.
На самом деле есть два способа, с помощью которых государство могло бы провести экспроприацию, не встретив сопротивления, которое неизбежно возникает при любой попытке конфискации. Но первый из этих способов ненадежен, а второго недостаточно.
Вот они:
(1) Государство может пообещать капиталисту больший годовой доход, чем тот получает, в расчете на то, что государство сможет управлять бизнесом лучше, чем капиталист, или что в будущем ему на помощь придет расширение производства. Другими словами, если государство получает от этого дела больше прибыли, чем капиталист, оно может выкупить его долю, как это может сделать частное лицо с аналогичным бизнес-предложением.
Но с другой стороны, если государство ошибется в расчетах или ему просто не повезет, оно окажется в положении благодетеля капиталистов будущего, а не тех, кто постепенно их вытеснит.
Таким образом, государство могло бы «приватизировать» железные дороги  страны без конфискации, если бы взяло их под свой контроль 50 лет назад, пообещав тогдашним владельцам больше, чем они получали. Но если бы в 1890-х годах государство национализировало извозчиков, то сейчас оно бы поддерживало этот достойный, но исчезнувший вид транспорта (и его владельцев) за счет общества.
(2) Второй способ, с помощью которого государство может экспроприировать собственность без конфискации, - это выплата ренты. Оно может сказать таким капиталистам, у которых нет наследников или которые не слишком переживают за судьбу своих потомков, если таковые имеются: «Вам осталось жить совсем немного, и вы наслаждаетесь своими 30 фунтами. Не согласитесь ли вы получать 50 фунтов до самой смерти?» После заключения сделки государство со временем, хотя и не сразу после смерти получателя ренты, станет полноправным владельцем той доли средств производства, которая принадлежала получателю ренты. Однако сфера применения этого метода очень ограничена. Сам по себе он не является достаточным инструментом для экспроприации каких-либо значительных ресурсов.
Вряд ли стоит добавлять, что на самом деле так называемые «социалистические» и конфискационные меры нашего времени не имеют ничего общего с обсуждаемой здесь проблемой. Государство действительно конфискует, то есть во многих случаях облагает налогами таким образом, что это приводит к обнищанию налогоплательщика, и уменьшает его капитал, а не доходы. Но оно не вкладывает вырученные средства в средства производства. Либо они идут на немедленное потребление в виде новых официальных зарплат, либо передаются другой группе капиталистов.9
Но эти практические соображения о том, как работают фиктивные социалистические эксперименты, скорее относятся к следующему разделу, в котором я расскажу о зарождении рабского государства в нашей стране.

Раздел 9
НАЧАЛО РАБСКОГО ГОСУДАРСТВА

В этой заключительной части моей книги я рассматриваю реальное проявление рабского государства в некоторых законах и предложениях, которые сегодня хорошо знакомы промышленному обществу современной Англии. Это патентованные объекты, «законы и законопроекты», которые подтверждают мои доводы и показывают, что они основаны не на умозрительных рассуждениях, а на реальных наблюдениях.
Это подтверждается двумя очевидными фактами: во-первых, законами и предложениями, которые ставят пролетариат в положение рабов; во-вторых, тем, что капиталист не только не лишается власти в результате современных «социалистических» экспериментов, но и укрепляет свои позиции.
Я рассмотрю их по порядку и начну с вопроса о том, в каких законодательных актах или предложениях впервые появилось понятие «рабское государство».
Ложное представление о предмете нашего исследования может привести к тому, что истоки рабского государства будут искать в ограничениях, налагаемых на определенные формы производства, и в соответствующих обязанностях, возлагаемых на капиталиста в интересах его рабочих. Фабричные законы, действующие в нашей стране, на первый взгляд могут служить отправной точкой для такого поверхностного и ошибочного взгляда. Но это не так, и такой взгляд является поверхностным и ошибочным, поскольку он игнорирует суть проблемы. Отличительной чертой государственного рабовладения является не вмешательство закона в действия любого гражданина, даже в связи с производственными вопросами. Такое вмешательство может указывать, а может и не указывать на наличие статуса раба. Оно никоим образом не указывает на наличие такого статуса, если закон запрещает гражданину как таковому совершать определенные действия.
Законодатель говорит, например: «Вы можете срывать розы, но, поскольку я заметил, что вы иногда царапаетесь, я посажу вас в тюрьму, если вы не будете срезать их ножницами длиной не менее 122 миллиметров. Я назначу тысячу инспекторов, которые будут объезжать страну и следить за соблюдением закона. Мой шурин возглавит департамент с окладом 2000 фунтов в год».
Все мы знакомы с такого рода законодательством. Все мы знакомы с аргументами за и против него в каждом конкретном случае. Мы можем считать его обременительным, бесполезным, полезным или каким-то еще в зависимости от наших взглядов. Но оно не относится к категории рабовладельческого законодательства, поскольку не проводит различий между двумя классами граждан, выделяя один из них как юридически отличный от другого по критерию физического труда или дохода.
Это справедливо даже в отношении таких норм, как, например, требование к хлопкопрядильной фабрике, согласно которому на каждого рабочего должно приходиться не менее такого-то количества кубических метров производственного пространства, а также требование обеспечить такую-то защиту для опасного оборудования. Эти законы не касаются характера, объема или даже наличия договора на оказание услуг. Например, закон, обязывающий ограждать определенные виды оборудования, направлен на защиту человеческой жизни, независимо от того, кто этот человек - богатый или бедный, капиталист или пролетарий. В нашем обществе эти законы могут работать таким образом, что капиталист несет ответственность за пролетария, но он не несет ответственности как капиталист, а пролетарий не защищен как пролетарий.
Точно так же закон может обязать меня, если я являюсь прибрежным землевладельцем, установить забор установленной законом прочности там, где глубина моей реки превышает установленную законом норму. Но закон не может обязать меня это сделать, если я не являюсь собственником земли. Таким образом, в каком-то смысле это можно назвать признанием моего статуса, потому что по сути дела закон может затрагивать только землевладельцев, и он обязывает их защищать жизни всех людей, независимо от того, являются ли они собственниками земли или нет. Но такая классификация была бы чисто случайной. Предмет и метод правового регулирования не предполагают разделения граждан на категории.
Внимательный наблюдатель действительно мог бы обнаружить в фабричном законодательстве некоторые моменты, детали и формулировки, явно указывающие на существование капиталистического и пролетарского классов. Но чтобы понять, указывают ли эти примеры на источник, мы должны рассматривать законы в целом, а также порядок их принятия, прежде всего общие мотивы и формулировки, лежащие в основе каждого основного закона.
Принято считать, что это не так. Такое законодательство может быть в той или иной степени репрессивным или необходимым, но оно не закрепляет статус по месту заключения договора и, следовательно, не является рабовладельческим.
Не являются рабскими и те законы, которые на практике распространяются на бедных, а не на богатых. Согласно теории права, каждый гражданин обязан дать образование своим детям. Разумеется, при плутократии этот закон не распространяется на тех, чье состояние превышает определенный уровень. Но закон распространяется на всех граждан Содружества, и его положения касаются всех семей, проживающих в Великобритании (но не в Ирландии).
Это не истоки. Истинные истоки законодательства, к которому я обращаюсь, кроются в более поздних событиях. Первый пример рабовладельческого законодательства, обнаруженный в Своде законов, - это закон, устанавливающий нынешнюю форму ответственности работодателя.
Я далек от мысли, что этот закон был принят с прямой целью установления нового статуса, как это начинают делать современные законодатели, хотя и был принят с осознанием со стороны законодателя того факта, что такой новый статус уже существует как социальный феномен. Мотивом принятия закона были исключительно гуманные соображения, а облегчение, которое он обеспечивал, казалось в то время просто необходимым. Но это поучительный пример того, как небольшое отступление от строгой доктрины и терпимость к аномалиям приводят к большим изменениям в государстве.
Во все времена в любом обществе существовала правовая доктрина, основанная на здравом смысле, согласно которой, если один гражданин по договору оказывал другому определенные услуги, а эти услуги случайно причиняли ущерб третьей стороне, то ответственность нес не тот, кто нанес ущерб, а тот, кто спланировал конкретную операцию, которая привела к ущербу.
Разница едва уловима, но, как я уже сказал, принципиальна. Она не предполагала различий в статусе между работодателем и работником. Гражданин А предложил гражданину Б мешок пшеницы в обмен на то, что тот вспашет для него участок земли, с которого может быть собран урожай, а может и не быть.
Конечно, гражданин А рассчитывал, что доход будет больше, и ожидал получения прибыли, иначе он не стал бы заключать договор с гражданином Б. Но в любом случае гражданин Б поставил свою подпись под соглашением и, будучи свободным человеком, способным заключать договоры, был обязан его выполнить.
При выполнении этого контракта плуг, которым управляет Б., повреждает трубу, по которой вода по соглашению должна поступать через землю А. к С. С. причинен ущерб, и, чтобы возместить его, он может подать иск только против А., поскольку Б. выполнял план и указания, автором которых был А. С - третья сторона, которая не имела никакого отношения к этому контракту и не могла добиться справедливости, кроме как через А, который был истинным виновником непреднамеренной потери, поскольку именно он разработал ход работ.
Но совсем другое дело, когда ущерб наносится не С, а В, который выполняет работу, риски которой известны и на которые он сознательно идет. Гражданин А заключает договор с гражданином Б о том, что гражданин Б за мешок пшеницы вспашет участок земли. Эта работа сопряжена с определенными рисками. Гражданин Б, если он свободный человек, идет на эти риски осознанно. Например, он может растянуть запястье, поворачивая плуг, или его может лягнуть лошадь, пока он ест хлеб с сыром. Если в результате такого несчастного случая А вынужден возместить ущерб Б, то сразу же становится очевидной разница в статусе сторон. Б взялся за работу, которая, согласно теории свободного договора, с учетом рисков и затрат энергии, в его глазах была эквивалентна мешку пшеницы; однако принимается закон, согласно которому в случае причинения вреда Б может рассчитывать на нечто большее, чем мешок пшеницы.
У А нет встречного права требования к Б. Если работодатель понес убытки из-за несчастного случая, произошедшего с работником, он не имеет права придраться к этому мешку с пшеницей, даже если в договоре он приравнивался к определенному объему работ, которые фактически не были выполнены. А не имеет права предъявлять претензии, если только Б не проявил виновную халатность или небрежность. Другими словами, сам факт того, что один человек работает, а другой нет, является основополагающим принципом, на котором строится закон. Закон гласит: «Вы не свободный человек, заключающий свободный договор со всеми вытекающими последствиями. Вы - работник, а значит, зависимый человек: вы наемный работник; и этот статус дает вам особое положение, которое не признается за другой стороной договора».
Этот принцип применяется еще чаще, когда работодатель несет ответственность за несчастный случай, произошедший с одним из его сотрудников по вине другого сотрудника.
А дает по мешку пшеницы Б и В, если они выроют для него колодец. Все три стороны осознают риски и соглашаются с ними при заключении договора. В, держащий веревку, на которой спускается В, отпускает ее. Если бы все трое были людьми равного статуса, очевидно, что В поступил бы против воли В. Но в современной Англии они не равны. Б и Д - наемные работники, а значит, по сравнению со своим работодателем А, они находятся в особом, менее выгодном положении перед законом. Согласно этому новому принципу, иск Д направлен не против Б, который случайно причинил ему вред своим действием, пусть и непреднамеренным, за которое свободный человек понес бы ответственность, а против А, который не имел к этому никакого отношения.
Теперь совершенно ясно, что у А особые обязанности не потому, что он гражданин, а потому, что он нечто большее - работодатель; а у Б и В особые претензии к А не потому, что они граждане, а потому, что они нечто меньшее - а именно: наемные работники. Они могут требовать защиты от А, как подчиненные от вышестоящего в государстве, допускающем подобные различия и покровительство.
Читатель сразу поймет, что при существующем общественном строе работник будет очень благодарен за такое законодательство. Один работник не может взыскать убытки с другого просто потому, что у того нет благ, из которых можно было бы возместить ущерб. Так пусть же бремя ляжет на богатого!
Отлично. Но суть не в этом. Утверждать такое - значит говорить, что рабское законодательство необходимо для решения проблем, порождаемых капитализмом. Тем не менее это по-прежнему рабское законодательство. Такого законодательства не существовало бы в обществе, где собственность была бы хорошо распределена и где гражданин мог бы сам возместить ущерб, причиненный им. 10
Однако этот первый ручеек, хотя и представляет значительный исторический интерес как отправная точка, не имеет особого значения для нашей темы по сравнению с огромным количеством более поздних предложений, некоторые из которых уже стали законом, а некоторые вот-вот станут законом. Все они однозначно признают рабское государство, восстановление статуса вместо договорных отношений и всеобщее разделение граждан на две категории: работодателей и наемных работников.

Последние заслуживают особого внимания, поскольку они представляют собой сознательное и целенаправленное внедрение рабовладельческих институтов в старое христианское государство. Это не «истоки», не незначительные признаки грядущих перемен, которые историк с трудом обнаружит в качестве любопытного факта. Это признанные основы нового порядка, сознательно спланированного немногими и смутно воспринятого многими как фундамент, на котором возникнет новое стабильное общество, призванное заменить нестабильную и преходящую фазу капитализма.
Их можно условно разделить на три категории:
(1) Меры, направленные на устранение незащищенности пролетариата с помощью действий класса работодателей или самого пролетариата, действующего под принуждением.
(2) Меры, обязывающие работодателя платить не менее определенного минимума за любой труд, который он нанимает, и
(3) Меры, обязывающие человека, не имеющего средств производства, работать, даже если он не заключал соответствующего договора.
Последние две меры, как мы увидим чуть позже, дополняют друг друга.
Что касается первой меры: меры по смягчению неустойчивости положения пролетариата.
В настоящее время у нас есть пример из действующего законодательства. И этот закон - Закон о страховании (политические истоки и мотивы принятия которого я здесь обсуждать не буду) - во всех деталях соответствует принципам государства рабов.
(а) Его основополагающий критерий - занятость. Другими словами, я вынужден участвовать в программе, которая защищает меня от болезней и безработицы, не потому, что я гражданин, а только в том случае, если я:
(1) Обмен услуг на товары; и либо
(2) Получение за эти услуги меньшего количества товаров, либо
(3) Простолюдин, работающий руками. Закон тщательно исключает из сферы своего действия те виды труда, которым подвергаются образованные и, следовательно, влиятельные классы, а также освобождает от принудительного труда массу тех, кто на данный момент зарабатывает достаточно, чтобы считаться экономически свободным классом. Я могу быть писателем, который, заболев, оставит в бедственном положении семью, которую он содержит. Если бы законодатель заботился о нравственности граждан, я, вне всякого сомнения, подпадал бы под действие этого закона в качестве обязательного страхования, которое прибавлялось бы к моему подоходному налогу. Но законодателю нет дела до таких, как я. Его интересует новый статус, который он признает в государстве, - статус пролетариата. Он не совсем точно представляет себе пролетариат как людей, которые либо бедны, либо, если они не бедны, то, по крайней мере, являются простыми людьми, работающими руками, и в соответствии с этим принимает законы.
(б) Еще более поразительным примером того, как статус подменяет собой договор, является тот факт, что этот закон возлагает обязанность контролировать пролетариат и следить за соблюдением закона не на сам пролетариат, а на класс капиталистов
Этот момент чрезвычайно важен.
Будущий историк, каким бы ни был его интерес к первым признакам той глубокой революции, через которую мы так стремительно проходим, несомненно, отметит этот момент как важнейшую веху нашего времени. Законодатель, изучающий капиталистическое государство, предлагает в качестве решения некоторых его проблем разделить государство на две категории, обязать низшие слои населения регистрироваться, платить налоги и т. д., а также обязать высшие слои населения следить за соблюдением этих правил и собирать налоги. Никто из тех, кто знаком с тем, как происходили великие перемены в прошлом, будь то замена римского права собственности на землю арендой или замена крепостного права Средневековья на средневекового крестьянина, не может не понимать значения этого переломного момента в нашей истории.
Другой вопрос, будет ли он завершен и не уничтожит ли его реакция. Сама по себе эта идея имеет огромное значение для исследования, которым мы здесь занимаемся.
Что касается двух следующих групп - установления минимальной заработной платы и принудительного труда (которые, как я уже говорил и как вскоре покажу, дополняют друг друга), - то ни одна из них пока не закреплена в законодательстве, но обе планируются, обе продуманы, у обеих есть влиятельные сторонники, и обе находятся на пороге принятия в качестве позитивного закона.

Установление минимальной заработной платы в виде фиксированной суммы, закрепленной законодательно, еще не вошло в нашу правовую систему, но первый шаг в этом направлении уже сделан: законодательно закреплен некий гипотетический минимальный размер оплаты труда, который будет установлен по итогам обсуждения в рамках конкретной отрасли. Этой отраслью, разумеется, является горнодобывающая промышленность. В законе не сказано: «Ни один капиталист не имеет права платить шахтеру меньше такого-то количества шиллингов за столько-то часов работы». Но там действительно сказано: «После того как местные советы определят расценки, любой шахтер, работающий в зоне ответственности каждого совета, может в силу закона претендовать на минимальную сумму, установленную этими советами». Очевидно, что от этого шага к следующему, который определит скользящую шкалу оплаты труда в зависимости от цен и прибыли на вложенный капитал, можно легко и естественно перейти. Это даст обеим сторонам то, что им нужно: капиталу - гарантию стабильности, а рабочим - достаток и уверенность в завтрашнем дне. Все это - отличный наглядный урок того, как мало общего у движения от свободного договора к статусу и от капиталистического государства к рабовладельческому, которое характерно для нашего времени.
Пренебрежение старыми принципами как абстрактными и доктринерскими; насущная потребность обеих сторон в немедленном удовлетворении; непредвиденные, но неизбежные последствия такого удовлетворения - все это, очевидное и начинающееся горнодобывающей отрасли, является типичными факторами, порождающими рабское государство.
Рассмотрим в общих чертах природу такого устройства.
Пролетарий занимает положение, при котором он производит для Капиталиста определённую сумму экономических ценностей, оставляя себе лишь часть этой суммы, а всю прибавочную стоимость оставляя Капиталисту. Капиталист, со своей стороны, может рассчитывать на гарантированное и постоянное получение прибавочной стоимости, несмотря на все опасности, связанные с социальной завистью. Пролетарий может рассчитывать на достаток и уверенность в его сохранении, но сама эта гарантия лишает его возможности отказаться от своего труда и таким образом получить в свое распоряжение средства производства.
Такие схемы однозначно делят граждан на два класса: капиталистов и пролетариев. Они лишают пролетариев возможности бороться за привилегированное положение капиталистов. Они закрепляют в позитивном праве общества признание социальных фактов, которые уже делят англичан на две группы: экономически более свободных и экономически менее свободных, и закрепляют с помощью государственной власти новую структуру общества. Общество рассматривается не как совокупность свободных людей, свободно торгующих своим трудом или любым другим имеющимся у них товаром, а как совокупность двух противоположных статусов: собственников и несобственников. Нельзя допустить, чтобы первые оставляли вторых без средств к существованию, а вторые - захватывали средства производства, что является привилегией первых. Действительно, этот первый эксперимент был небольшим по масштабу и предварительным по сути, но, чтобы составить представление о движении в целом, мы должны учитывать не только то, как оно нашло отражение в позитивном праве, но и настроения нашего времени.
Когда в парламенте обсуждался этот первый эксперимент по установлению минимальной заработной платы, что было главным предметом спора? На чем особенно настаивали самые ярые сторонники реформ? Не на том, чтобы у шахтеров была возможность получить право собственности на шахты, и даже не на том, чтобы у государства была такая возможность, а на том, чтобы минимальная заработная плата была установлена на определенном удовлетворительном уровне! Как показывает наш недавний опыт, в этом и заключалась суть спора. И то, что главным вопросом должно быть не обобществление шахт и не допуск пролетариата к средствам производства, а лишь достаточный уровень и гарантированность заработной платы, красноречиво свидетельствует о, возможно, непреодолимых силах, действующих в том направлении, о котором я говорю в этой книге.
Ни капиталист не пытался навязать рабочему кабальные условия, ни рабочий не пытался им сопротивляться. Обе стороны были согласны с этим фундаментальным изменением. Дискуссия велась о том, какой прожиточный минимум должен быть гарантирован, при этом вопрос о каком-то минимуме в любом случае не поднимался, поскольку считался само собой разумеющимся.
Далее следует отметить (поскольку это важно для дальнейшего изложения моих доводов), что подобные эксперименты обещают распространяться постепенно. Судя по действиям и высказываниям людей, маловероятно, что когда-нибудь появится масштабный план по установлению минимальной заработной платы для всего общества. Такой план, конечно, был бы таким же воплощением «государства рабов», как и постепенное внедрение этого принципа. Но, как мы вскоре увидим, постепенное внедрение этого принципа существенно влияет на формы принуждения.
Отказ шахтеров работать и вызванная этим преувеличенная паника привели к тому, что в наших законах впервые появился минимальный размер оплаты труда. Как правило, капитал предпочитает нанимать свободных работников, готовых работать за гроши. Такая анархия, какой бы эфемерной она ни была, пока длится, обеспечивает дешевую рабочую силу. С самой узкой точки зрения, в условиях конкуренции в капитализме это повышает шансы на получение прибыли.
Но по мере того, как одна группа рабочих за другой, занятые в отраслях, жизненно важных для страны, и потому не терпящие перерывов в работе, осознают силу, которую дает им объединение, законодатель (сосредоточенный на сиюминутных решениях возникающих проблем) неизбежно будет предлагать для каждой такой отрасли решение в виде минимальной заработной платы.
Нет никаких сомнений в том, что этот принцип будет распространяться и на другие сферы. Например, два с половиной миллиона человек, которым сейчас гарантирована защита от безработицы, получают пособие в размере определенной суммы, выплачиваемой еженедельно. Эта сумма должна быть соразмерна их предполагаемому заработку, если они будут трудоустроены.
От расчета пособия по безработице (которое законодательно закреплено на определенном уровне, а этот уровень определяется тем, что считается справедливым вознаграждением за труд в данной отрасли) до законодательного закрепления сумм, выплачиваемых во время работы, - один шаг.
Государство говорит крепостному: «Я позабочусь о том, чтобы у тебя было столько-то, когда ты не работаешь. Мы обнаружили, что в некоторых редких случаях благодаря моему решению ты получаешь больше, когда не работаешь, чем когда работаешь. Кроме того, выяснилось, что во многих случаях, хотя ты и получаешь больше, когда работаешь, разница не настолько велика, чтобы заставить ленивого человека работать или приложить хоть какие-то усилия, чтобы найти работу. Мы должны это исправить».
Таким образом, введение фиксированного графика выплат во время безработицы неизбежно приводит к пересмотру, установлению и, наконец, введению минимальной заработной платы в период трудоустройства. Любое обязательное пособие по безработице - это шаг к установлению минимальной заработной платы.
Еще большее значение имеет сам факт государственного регулирования в этой сфере. Тот факт, что государство начало собирать статистические данные о заработной плате в этих крупных отраслях промышленности, причем не только для статистических целей, но и для практических, а также тот факт, что государство начало сочетать действие позитивного права и принуждение со старой системой свободных переговоров, означает, что вся мощь его влияния теперь направлена на регулирование. Не будет опрометчивым предсказанием утверждение, что в ближайшем будущем в нашем индустриальном обществе постепенно сформируется сфера промышленности, в которой с двух сторон будет применяться законодательное регулирование заработной платы. С одной стороны, государство будет изучать условия труда в связи с собственными планами по обеспечению достаточности и безопасности с помощью страхования. С другой стороны, будут выдвигаться разумные предложения по заключению договоров между группами трудящихся и группами капиталистов, подлежащих принудительному исполнению в судебном порядке.

Вот вам и принцип минимальной заработной платы. Он уже появился в наших законах. И, несомненно, получит широкое распространение. Но является ли введение минимальной заработной платы шагом на пути к рабовладельческому государству?
Я уже говорил, что принцип минимальной заработной платы предполагает в качестве обратного принципа принцип принудительного труда. На самом деле основная важность принципа минимальной заработной платы для данного исследования заключается в том, что он предполагает необходимость принудительного труда.
Но поскольку связь между этими двумя понятиями может быть неочевидной на первый взгляд, мы не должны принимать ее как данность. Мы должны обосновать ее с помощью логических рассуждений.
Существует две различные формы, в которых вся политика обеспечения безопасности и достатка для пролетариата с помощью закона приводит к соответствующей политике принудительного труда. Первая из этих форм - принуждение, которое суды будут применять по отношению к любой из сторон, участвующих в установлении и получении минимальной заработной платы. Вторая форма - необходимость, в которой окажется общество, если будет признан принцип минимальной заработной платы в сочетании с принципом достаточности и безопасности, чтобы обеспечить тех, кого минимальная заработная плата лишает возможности нормально зарабатывать.
Что касается первой формы: группа пролетариев заключила сделку с группой капиталистов о том, что она произведет для этого капитала десять единиц стоимости в год, получит за это шесть единиц стоимости и оставит четыре единицы в качестве прибавочной стоимости для капиталистов. Сделка заключена, и суды имеют право обеспечить ее выполнение. Если капиталисты каким-то образом наложат штрафы или грубо нарушат свое слово и выплатят в качестве заработной платы меньше шести единиц стоимости, суды должны иметь возможность их принудить. Другими словами, действие закона должно быть подкреплено какой-то санкцией. Должна существовать возможность наказания и, как следствие, принуждения. И наоборот, если люди, заключившие эту сделку, нарушат свое слово, если отдельные из них или группы прекратят работу, требуя семь мер вместо шести, суды должны иметь право принуждать и наказывать их. Там, где сделка носит временный характер или, по крайней мере, ограничена разумными временными рамками, было бы натяжкой утверждать, что каждый отдельный случай принуждения рабочих к труду является принудительным трудом. Но если такая система существует в течение многих лет, становится нормой в промышленности и привычным образом жизни для людей, то она неизбежно превращается в систему принудительного труда. Очевидно, что так и происходит в отраслях, где заработная плата мало подвержена колебаниям. «Вы, сельскохозяйственные рабочие этого района, уже очень давно получаете по пятнадцать шиллингов в неделю. И это прекрасно себя оправдывает. Не вижу причин, по которым вам должно быть меньше. Более того, в таком-то году вы через своих представителей заявили, что считаете эту сумму достаточной. Такие-то и такие-то из вас сейчас отказываются выполнять то, что суд считает договором. Они должны вернуться в рамках этого договора, иначе понесут наказание».
Вспомните, какое влияние аналогия силы оказывает на сознание людей и как подобные системы, распространенные во многих отраслях, формируют общую точку зрения для всех отраслей. Вспомните также, что сравнительно небольшой угрозы уже достаточно, чтобы контролировать людей в нашем индустриальном обществе, где пролетарская масса из недели в неделю живет в страхе потерять работу и легко поддается угрозе снижения заработной платы, на которую едва сводит концы с концами.
Кроме того, суды, обеспечивающие исполнение таких договоров или квазидоговоров (как их будут называть в будущем), - не единственный стимул. По закону человек обязан отчислять часть своей зарплаты на страхование от безработицы. Но он больше не может решать, на что пойдут эти деньги. Они не в его распоряжении и даже не в руках какого-либо общества, которое он мог бы контролировать. Они в руках государственного служащего. «Вам предлагают работу за 25 шиллингов в неделю. Если вы откажетесь, то, конечно, не сможете претендовать на деньги, которые были отложены на ваше страхование». Если вы согласитесь, эта сумма останется в вашем распоряжении, и когда, по моему мнению, вы в следующий раз окажетесь без работы не из-за своего упрямства и нежелания трудиться, я позволю вам забрать часть денег. В противном случае - нет». С этим механизмом принуждения тесно связана вся эта система регистрации и учета, которая внедряется с помощью бирж труда. Чиновник будет не только иметь право заключать специальные контракты или принуждать отдельных лиц к труду под угрозой штрафа, но и вести ряд досье, по которым можно будет составить характеристику на каждого работника. Ни один человек, однажды зарегистрированный и внесенный в реестр, не сможет скрыться. В силу особенностей системы число тех, кто попал в сети, будет неуклонно расти, пока вся рабочая сила не будет учтена и взята под контроль.
Это действительно очень мощные инструменты принуждения. Они уже существуют. Они уже стали частью наших законов. Наконец, есть очевидная дубина в виде «принудительного арбитража» - настолько очевидная, что она вызывает отвращение даже у нашего пролетариата. На самом деле я не знаю ни одного цивилизованного европейского государства, которое бы поддалось на столь грубое предложение. Ведь это откровенное признание в рабской покорности, от которой люди нашей культуры пока не готовы отказаться. 11
Таков первый аргумент и первая форма, в которой принудительный труд рассматривается как прямое и необходимое следствие установления минимальной заработной платы и нормирования рабочего времени.

Второй пример столь же очевиден. При выращивании пшеницы здоровый и умелый человек, способный вырастить десять мер пшеницы, вынужден работать за шесть мер, а капиталист вынужден довольствоваться четырьмя мерами в качестве своей доли. Закон накажет его, если он попытается уклониться от своих юридических обязательств и платить рабочим меньше шести мер пшеницы в год. А что делать человеку, который недостаточно силен или умен, чтобы вырастить даже шесть мер пшеницы? Будет ли капиталист вынужден платить ему больше, чем он может произвести? Разумеется, нет. Новые законы и обычаи не затронули всю структуру производства, сложившуюся на капиталистическом этапе развития нашей промышленности. Прибыль по-прежнему является необходимостью. Если бы она была упразднена, а тем более если бы закон вводил убытки, это противоречило бы всему духу проводимых реформ. Они предпринимаются с целью установить стабильность там, где сейчас царит нестабильность, и «примирить», как гласит ироничная фраза, «интересы капитала и труда». Без всеобщего краха невозможно заставить капитал терять деньги из-за человека, который не заслуживает даже минимальной зарплаты. Как устранить этот элемент нестабильности? Бескорыстно поддерживать человека, который не может заработать даже минимальную зарплату, в то время как все остальные члены общества работают за гарантированную зарплату, - значит поощрять неспособность к труду и лень. Человека нужно заставить работать. По возможности его нужно научить создавать те экономические ценности, которые считаются минимально достаточными. Он должен оставаться на этой работе, даже если не может выполнять норму, чтобы его присутствие в качестве наемного работника не поставило под угрозу всю систему минимальной заработной платы и в то же время не привело к постоянной нестабильности. Следовательно, он неизбежно должен быть объектом принудительного труда. В нашей стране право на такую форму принуждения еще не закреплено законодательно, но это неизбежное следствие других реформ, о которых мы только что говорили. Для того чтобы поглотить этот избыток рабочей силы, будет создана «трудовая колония» (тюрьма, названная так потому, что при любом переходе необходим эвфемизм). Эта последняя форма принуждения станет венцом всех реформ. Таким образом, реформы будут завершены в том, что касается низших классов, и хотя этот конкретный институт «трудовой колонии» (по логике вещей, последний из всех) появится раньше других форм принуждения, он сделает их появление более вероятным, простым и быстрым.

В заключение я хотел бы сделать последнее замечание по конкретному вопросу, который меня интересует. В этом последнем разделе я проиллюстрировал тенденцию к установлению рабского государства на примере реальных законов и проектов, с которыми сегодня все знакомы в английском индустриальном обществе, и показал, как они, безусловно, закрепляют за пролетариатом новый, но вполне приемлемый для него статус рабов.
Остается лишь в нескольких строках указать на то, что сама суть коллективистской реформы, а именно передача средств производства из рук частных владельцев в руки государственных чиновников, нигде не реализуется. Более того, все так называемые «социалистические» эксперименты по муниципализации и национализации лишь усиливают зависимость общества от класса капиталистов. Чтобы доказать это, достаточно заметить, что каждый из этих экспериментов финансируется за счет кредитов.
Что же на самом деле представляют собой эти муниципальные и государственные займы, выдаваемые с целью приобретения отдельных небольших частей средств производства?
Некоторым капиталистам принадлежит множество рельсов, вагонов и т. д. Они заставляют работать на них определенных пролетариев, и в результате получается определенная совокупная экономическая ценность. Допустим, что прибавочная стоимость, получаемая капиталистами после того, как обеспечено пропитание пролетариев, составляет 10 000 фунтов стерлингов в год. Мы все знаем, как подобная система «муниципализируется». Выдается «кредит». Он приносит «проценты». На него начисляется «амортизационный фонд».
На самом деле этот кредит выдается не деньгами, хотя условия его погашения выражаются в денежном эквиваленте. В конце концов, это не что иное, как передача капиталистами муниципалитету в аренду автомобилей, рельсов и т. д. И прежде чем заключить сделку, капиталисты требуют гарантий того, что им вернут всю их прежнюю прибыль, а также ежегодную сумму, которая через определенное количество лет будет соответствовать первоначальной стоимости предприятия на момент его передачи. Эти последние дополнительные суммы называются «фондом погашения»; продолжающаяся выплата старых сверхприбылей называется «процентами».
Теоретически таким образом можно было бы приобрести некоторые небольшие участки средств производства. Эти участки были бы «социализированы». «Резервный фонд» (то есть выплаты капиталистам за их оборудование в рассрочку) можно было бы пополнять за счет общегосударственных налогов, учитывая, насколько они велики по сравнению с любым подобным экспериментом. «Проценты» при грамотном управлении можно было бы выплачивать из чистой прибыли трамвайных линий. По прошествии определенного количества лет трамвайные пути перейдут в собственность общества, капитализм больше не будет эксплуатировать их в своих интересах, общество выкупит их за счет общих налогов, и, поскольку уплаченные деньги были потрачены, а не накоплены или инвестированы капиталистами, будет достигнута определенная степень «социализации».
На самом деле обстоятельства никогда не бывают столь благоприятными. На практике даже этим скромным экспериментам по экспроприации препятствуют три фактора: тот факт, что орудия труда всегда продаются по цене, значительно превышающей их реальную стоимость; тот факт, что при покупке приобретаются непроизводительные вещи; и тот факт, что темпы кредитования намного превышают темпы погашения кредитов. Эти три неблагоприятных фактора на практике приводят лишь к тому, что капитализм еще прочнее прирастает к государству.
За что платят, когда, например, выкупают трамвайную линию? Только ли за сам капитал, за само оборудование, пусть и по завышенной цене? Вовсе нет! Помимо рельсов и вагонов, есть еще всевозможные комиссионные, обеды с шампанским, гонорары юристов, компенсации тому и сему, взятки. И этим дело не ограничивается. Трамвайные линии - это продуктивные инвестиции. А как насчет увеселительных садов, прачечных, бань, библиотек, памятников и прочего? Большая часть всего этого - результат «кредитования». Когда вы строите общественное учреждение, вы берете в долг у капиталистов кирпичи, раствор, железо, дерево и черепицу и обязуетесь выплачивать проценты и формировать амортизационный фонд, как если бы ратуша или баня были частью репродуктивного механизма.
К этому следует добавить, что значительная часть покупок оказывается неудачной: люди покупают вещи незадолго до того, как их вытеснит какое-нибудь новое изобретение. А в довершение ко всему займы выдаются гораздо чаще, чем возвращаются.
Одним словом, все эти эксперименты, проводившиеся по всей Европе на протяжении жизни нашего поколения, как на муниципальном, так и на государственном уровне, привели к тому, что задолженность перед капиталом выросла более чем в два, но не в три раза быстрее, чем темпы погашения. Процентная ставка, которую требует капитал, совершенно не интересуясь, является ли кредит продуктивным или непродуктивным, составляет более 1,5%. Это избыток продукции, полученной в результате различных экспериментов, даже если мы учитываем самые прибыльные и успешные из них, такие как государственные железные дороги многих стран и вполне успешные муниципальные предприятия во многих современных городах.
Капитализм позаботился о том, чтобы и при этой, и при любой другой форме фиктивного социализма он оставался в выигрыше, а не в проигрыше. И те же силы, которые на практике запрещают конфискацию, позаботятся о том, чтобы попытка замаскировать конфискацию под покупку не только провалилась, но и обернулась против тех, у кого не хватило смелости открыто выступить против привилегий.

На этих конкретных примерах я показываю, как коллективизм, пытаясь претворить свои идеи в жизнь, лишь подтверждает позицию капитализма, и как наши законы уже начали навязывать пролетариату рабский статус. На этом я заканчиваю изложение тезисов этой книги.
Полагаю, я доказал свою правоту.
Будущее индустриального общества, и в особенности английского, предоставленного самому себе, - это будущее, в котором пролетариату будут гарантированы средства к существованию и безопасность, но это будет достигнуто за счет отказа от прежней политической свободы и установления для пролетариата фактически, хотя и не номинально, рабского положения. В то же время владельцы будут уверены в своих прибылях, весь производственный механизм будет работать бесперебойно, и стабильность, утраченная на капиталистической стадии развития общества, будет восстановлена.
Внутренние противоречия, угрожавшие обществу на капиталистической стадии его развития, будут ослаблены и устранены, и общество вернется к тому рабовладельческому строю, который существовал до появления христианской веры, от которого эта вера постепенно отучала его и к которому оно естественным образом возвращается по мере упадка этой веры.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Можно точно и подробно описать крупное общественное движение прошлого, если уделить этой задаче время, необходимое для исследования, и приложить определенные усилия для координации, которые позволят объединить множество деталей в единое целое. Такая задача редко кому под силу, но она не выходит за рамки возможностей истории.
С будущим дело обстоит иначе. Никто не может сказать, каким оно будет, даже в общих чертах или в основных структурных аспектах. Можно лишь обозначить основные тенденции своего времени, определить уравнение кривой и предположить, что это уравнение в большей или меньшей степени применимо к последующим событиям.
Насколько я могу судить, те общества, которые порвали с христианской цивилизацией, - а такова и Великобритания - в настоящее время стремятся к восстановлению рабского статуса. Он будет варьироваться в зависимости от местных особенностей, видоизменяться в соответствии с местным колоритом и принимать различные формы. Но он вернется.
То, что капиталистическая анархия не может существовать в неизменном виде, очевидно для всех. То, что существует лишь несколько возможных решений этой проблемы, должно быть столь же очевидно для всех. Что касается меня, то, как я уже писал на этих страницах, я не верю, что существует больше двух вариантов: реакция на чрезмерное дробление собственности или восстановление рабства. Я не могу поверить, что теоретический коллективизм, который сейчас так явно терпит крах, когда-нибудь станет основой реального, живого общества.
Но моя убежденность в том, что восстановление рабского статуса в индустриальном обществе уже не за горами, не приводит меня к каким-то скудным и механистическим прогнозам относительно будущего Европы. Сила, о которой я говорил, - не единственная сила, действующая в этом направлении. В основе любой нации, некогда христианской, лежит сложный клубок сил, тлеющих в старых очагах.
Более того, можно привести в пример европейские общества, которые, скорее всего, отвергнут любое подобное решение нашей капиталистической проблемы, точно так же, как они отвергали прежнее или с подозрением относились к самому капитализму, а также к той промышленной организации, которая до недавнего времени ассоциировалась с «прогрессом» и национальным благосостоянием.
Эти общества в целом такие же, как те, что в бурю XVI века - важнейший эпизод в истории христианского мира - не отступили от традиций и сохранили преемственность нравственных устоев. Сегодня среди них в первую очередь следует отметить французское и ирландское общества.
Я бы сказал, что рабовладельческое государство, несмотря на то, что сегодня в Пруссии и Англии оно набирает силу, будет видоизменено, остановлено, возможно, потерпит поражение в войне, но точно не добьется полного господства из-за мощной реакции, которую будут оказывать на него более свободные общества.
Ирландия сделала выбор в пользу свободного крестьянства, и наше поколение стало свидетелем того, как был заложен прочный фундамент этого института. Во Франции многие эксперименты, которые в других странах привели к успешному созданию «государства рабов», были с презрением отвергнуты населением, и (что самое важное!) недавняя попытка зарегистрировать ремесленников как отдельную категорию граждан и «застраховать» их провалилась из-за всеобщего и неприкрытого презрения.
Я не утверждаю, что второй фактор развития будущего - наличие свободных обществ - уничтожит стремление к «государству рабов» в других странах, но я верю, что он изменит это стремление, во-первых, своим примером, а во-вторых, возможно, прямым противодействием. И поскольку я в целом надеюсь, что вера вновь займет свое близкое и определяющее место в сердце Европы, я верю, что это возвращение к нашему изначальному язычеству (ибо стремление к «государству рабов» - это не что иное) в свое время будет остановлено и обращено вспять.
Да видит Бог.

Примечания
1. За исключением этого особого значения слова «коллективист», слово «социалист» либо не имеет четкого значения, либо используется как синоним других, более старых и известных слов. 
2. В этом столетии покупательная способность денег упала примерно до трети от первоначального уровня. При Карле I на 3 фунта стерлингов (скажем) можно было купить то же, что при Генрихе VIII можно было купить на 1 фунт стерлингов. Почти все доходы короны были традиционными. Большая часть ее расходов была конкурентной. Она продолжала получать 1 фунт стерлингов там, где постепенно была вынуждена тратить 3 фунта. 
3. Прежде чем в этой стране появится какое-либо доверие, нужно «заинтересовать» одного из наших политиков. В качестве примера можно привести «Телефонный трест», «Угольный трест Южного Уэльса», «Мыльный трест», который, к счастью, потерпел поражение, а также «Содовый, рыбный и фруктовый тресты». 
4. Под словом «собственность» разумеется, конечно, собственность на средства производства. 
5. То, что это иллюзия, я попытаюсь показать на следующей странице. 
6. Поддаваясь иллюзии, которую дальновидный государственный деятель мог бы использовать с выгодой для общества, он даже оценивает контролируемые им природные ресурсы (которые не требуют накопления, но всегда присутствуют) по аналогии со своим капиталом и расстается с ними по принципу «покупка на столько-то лет». Именно благодаря этой иллюзии схемы скупки земель (как в Ирландии) успешно работают на благо обездоленных. 
7. Таким образом, вы можете нападать на пивоваров в полупуританском обществе, где многие считают пивоварение аморальным занятием, но если вы перейдете к железнодорожным акциям, ситуация будет совсем иной. 
8. Используя эту метафору, я сразу же приношу свои извинения тем, кто верит в эллиптические и гиперболические вселенные, и признаюсь, что я старомодный сторонник параболической геометрии. Кроме того, я признаю, что треугольники, о которых идет речь, - сферические. 
9. Таким образом, деньги, вырученные после смерти какого-нибудь не слишком богатого сквайра и представленные, скажем, локомотивами в Аргентине, превращаются в две мили штакетника для уютных задних двориков тысячи новых чиновников в соответствии с Законом о пьяницах или просто передаются акционерам страховой компании Prudential в соответствии с Законом о страховании. В первом случае локомотивы были возвращены в Аргентину и после долгой череды обменов были выменены на большое количество деревянного штакетника из Прибалтики - не самое продуктивное вложение. Во втором случае локомотивы, которые раньше были в руках сквайра, становятся - или становятся эквивалентом - средствами производства в руках Сассунов. 
10. Насколько верно утверждение о том, что в основе этого закона лежит идея статуса, можно легко проверить на параллельных примерах, в одном из которых речь идет о рабочих, а в другом - о представителях профессионального класса. Если я заключу договор с издателем на написание полной «Истории графства Ратленд» и во время работы над ней, изучая какой-нибудь исторический объект, упаду в яму, я не смогу взыскать убытки с издателя. Но если я надену поношенную одежду, и тот же издатель, обманувшись, даст мне месячный заработок за то, что я буду чистить его декоративные водоемы, и я буду ранен во время этой работы разъяренной рыбой, он будет вынужден возместить мне ущерб, и это будет справедливо. 
11. Но он уже дважды рассматривался в парламенте как законопроект! 

Перевод (С) Inquisitor Eisenhorn